Салочки на смерть.

Убегая от охотника, бездумно выходя из дебрей на бесконечное зеленое поле, блестящие в лучах палящего солнца, неумолимо зверь приближает свою кончину, оказавшись под прицелом безжалостного охотника. Жизнь оборвется, когда грохотом на лазурном небе раздастся смертельный выстрел, летящий точно в цель и лишь отблески света откроют оптический прицел, промелькнувший в тени деревьев. Настигнет смерть в эту секунду зверя, так желавшего жить, ведь не убежать от охотника тому, кто попался в поле зрения цепкого, безжалостного взгляда. А что произойдет, если люди затеют охоту между собой, способна ли будет жертва на мушке перевернуть ход событий и не окажется ли загнан в угол разъяренный охотник, у которого из-под носа попытались выкрасть его добычу. На огромном расстоянии не увидеть снайпера, на широком сером полигоне, встречающему первые лучи рассвета после бессонной ночи, не уйти от смертельного выстрела. Миссия, почти выполненная, так глупо оборвётся. Терпение — добродетель, те, кто поддались безрассудному гневу, надеясь, что из смертельной ловушки выбраться слишком просто — встретят свою смерть, дрожа от страха без возможности скрыться от пугающей пустоты черных глаз. За темной завесой прятался бесстрастный снайпер, вознесший дуло над непокорными, вероломно укравшими его собственность, по глупости отпущенной под диктовку собственной гордости. Хаябуса любой ценой должен спасти Короля Воров слишком глупо, впрочем, глядя на его беззаботное лицо, не сомневаешься, что подобное произошло с человеком, живущим, доверяя исключительно интуиции, попавшего в плен к псам темной стороны. Он улегся на холодной земле, на возвышенности подле широкого полигона, укутываясь, подобно теням, в ночной пелене, жадно выцеливая жертву. Как и охотник, добыча далека от обычного человека и не позволит убить себя так просто. В первых лучах апельсинового солнца блеснул стеклянный объектив, легко распознающийся в общей картине ночного аэропорта, даже свет множества фонарей, рассыпавшихся вокруг злосчастного полигона не скрыть играющий с лучами прицел снайперской винтовки. Сесилеона это блеск привлёк, ему не доводилось участвовать в погонях и перестрелках, не доводилось быть жертвой на прицеле, он всегда был лишь наблюдателем, способным проникнуть в тайны любого человека, любой группы, рискуя разве что быть убитым чьи-то разъяренным взглядом. Юноша ухмыльнулся, понимая, что через прицел его лицо противнику прекрасно видно и пара мгновений отделяло его от неизбежной и глупой смерти, без возможности увидеть родные земли и насладиться воздухом, пропитанной прекрасной европейской архитектурой, предаваясь приятным воспоминаниям, когда он ещё мог спокойно гулять по волшебным готическим улицам. Змейкой он побежал вперед, нутром ощущая, как объектив, направленный в его голову, четко следует за каждым движением, ожидая нужного момента, для единственного точно выстрела, от точности которого решится судьба Клауда. Хаябуса плавно двигал дулом винтовки, поджав губы, смотря, как информатор играет с ним, как Король Воров, казалось бы, почти без охраны покорно играет под дудку похитителей, неужели, так просто сдался после отчаянной попытки сбежать. Убийца чуть надавил на курок, не решаясь нажать, ведь ошибка недопустима, со всех сторон враги, псы Дариуса тут же сбегутся, если обнаружат, что одну из важнейший на данном этапе игры попытались убить. Авторитет Доу-му без того упал слишком низко: вероломное убийство предыдущего главы, неспособность противопоставить должного сопротивление какому-то торговцу информацией и мальчишки, дважды ставшем предателем, подобное для Хаябусы выйдет окончательном провалом в его цели. Судьба клана по сравнению с жизнью Клауда не имела никакого значения, ведь в омуте тьмы нашлась наконец-то душа, способная заглянуть за чертоги черного льда сознания безжалостного убийцы, человек, понявший убийцу, принявший всю его сущность. Бесшумно полетела пуля, разрезая воздушное пространство, оставляя за собой невидимую, чуть колеблющуюся дорогу в ночи. В это же время Сесилеон сорвал пуховик, выпуская вперед себя, что его голова оказалась вне поля зрения, юноша резким движением оказался около Линга, когда стальная пуля со звоном погрузилась в бетонное покрытие. Информатор лишил Короля Воров сознания, нанеся тяжелый удар по лицу, прежде чем юноша успел понять, что помощь явилась за ним. Вдалеке ревел мотор, сквозь свет фонарей прорезались лучи неоновых фар автомобиля, направляющегося прямо на полигон прямиком на последнее, решающее судьбу Клауда, сражение. — Кажется, Доу-му совсем не хочет по-хорошему отдавать нам мальчишку. — Брюнет устало вздохнул, поправляя вечно выпадающий локон и подхватил вора подмышкой. — Думаю, тебе не надо объяснять, как мне важно добраться до Берлина. Автомобиль с грохотом пробил железный забор, стремительно набирая скорость, проносясь по полигону, водителя, крики и паника сотрудников аэропорта не волновала, как и то, какие последствия ждут Хаябусу после такого безрассудного поступка. Подчиненный Дариуса, увидев, что объект чрезвычайной важности атакуют, не заставили себя ждать, бросив свои машины посреди дороги, направились на защиту Сесилеона, готовые устроить перестрелку на территории международного аэропорта, ведь смерть от пули куда приятнее, чем кара босса, столько лет гоняющегося за Королем Воров. Раздались крики паники со стороны простых работников, когда прогремел первый выстрел в машину Хаябусы, когда из автоматов посыпался со звоном свинцовый дождь и ответный огонь точно по целям. Хаябуса, маневрируя между самолетами и прочими препятствиями, свободно стрелял захватчиков, убивая одного за другим, пока панику вокруг стремительно приближалась к пику: сигналили машины, кричали, убегая в разные стороны невинные люди, где-то в отдалении выли сирены. Автомобиль резко занесло, когда Линг попал в колесо, что лопнуло на скорости, вынуждая убийцу вцепиться в руль, останавливая движения, не добравшись до Сесилеона, стремительно направляющегося к ангару. Пока взлет самолетов не отменили из-за перестрелки, информатор должен был успеть взойти на борт, оставляя серую китайскую жизнь позади, оправляясь навстречу новому мраку. Сержант, не прекращая стрелять, бежал следом за возлюбленным, что помогать ему, бросив свой билет в лучшую жизнь, не собирался, не оборачиваясь на тот кошмар, творящийся за его спиной. Линг всеми силами не позволял бывшему коллеге добраться до заложника, встав нерушимой стеной между ними, безрассудно оказываясь под дулом пистолета. Хаябуса оказался окружен с двух сторон, да и приближающаяся полиция и сигнализация, сработавшая на территории аэропорта, не предвещала ничего хорошего, стремительно сокращая время свободных действий для нарушителей общественного порядка. Звенели пули, опадая на землю, подобно мертвым листьям, лилась кровь наемников, подобравшихся к лейтенанту слишком близко, а заветная цель удалялась всё дальше, Линг, не уступающий по способностям, легко избегал редких выстрелов, попутно отступая назад, боясь потерять вновь обретенную любовь. Из ангара навстречу выскочили несколько человек, с минуты на минуту, ожидающие прихода Сесилеона, но, услышав выстрелы, по регламенту, мужчины ценой жизни становились для информатора с грузом на спине, живым щитом. Двое мужчин встали между Хаябусой и убегающими, тогда и Линг, поддерживая людей Дариуса огнём, поспешил за возлюбленным. Лейтенант, нажав на педаль газа, ощущая, как трясёт машину и со скрежетом трётся по бетону, оставляя черные следы спущенное колено. От давления и постоянных выстрелов, автомобиль швыряло в сторону, посыпалось на сиденье осколки выбитого стекла и пули, не достигшие цели. Выстрелы попали в переднее колесо, но Хаябуса, крепко держа руль, продолжал движение, перепугав множество телохранителей Сесилеона. Сержант оттолкнул в сторону информатора, с траектории автомобиля, а сам подпрыгнул, рискуя жизнью, на капот машины, больно ударяясь, в это же время обмениваясь с убийцей выстрелами. Брюнет упал на твёрдое покрытие, тут же поднимаясь, схватив приходящего в сознание Клауда и продолжал движение к ангару, широкие ворота в который оставались в паре десятков метров. Позади него выросла дорога трупов, оставленная Хаябусой, бесконечный грохот выстрелов и воющая сигнализация не превращалась, а к воротам на полигон уже прибыли полицейские машины. — Шевелись, идиот! — Кричал информатор Лингу, перекатившемуся по крыше автомобиля лейтенанта. Кое-как сержант, бросив всех на произвол судьбы, рванул к возлюбленному, прикрывая голову руками, пока остатки подчинённых Дариуса со всех сторон, из последних сил, обстреливали машину Хаябусы. Сесилеон свободной рукой толкнул юношу к высоким прямоугольным воротам, встречаясь взглядом с обеспокоенным пилотом, единственным оставшимся в ангаре с небольшим частными самолётом. — Взлетаем, немедленно! — Крикнул информатор, поднимаясь по трапу. Уже через пару минут белая птица начала движение по переполненному трупами, машинам, полигону, несмотря на общий приказ: все взлёты отменены до разрешения ситуации. Сесилеон, шатаясь продвигался по узким, хорошо отделанным сталью, коридорам, к салону, состоящему из двух рядом широких кресел по четыре пары на каждой стороне. Юноша грубо кинул Клауда на одно из кресел, а сам, справляясь с головокружением упал, примкнув к иллюминатору, наблюдая за перекрёстным огнём со всех сторон. Кричали громкоговорители, а в кабине пилота беспрерывно приказывали прекратить взлёт, но Король Воров, очевидно, слишком важная фигура, чтобы так рискнуть авторитетом, окончательно разорвав отношения с китайским правительством. Железная птица, оставляя за собой белый след, взмыла в воздух под звон стали, трясясь, подобно бабочки при порывистом ветре. Через пару минут Дасин остался в страшных воспоминаниях, его алые огни сливались с лучами рассвета, настигающими сзади. Сесилон осмотрел дорогой салон, с выкрашенными в ало-кровавый стенами, с чёрными переливами, сразу же узнавая неизменный стиль Дариуса. Линг упал рядом, обессиленно склонив голову любовнику на плечо, протянув тонкие, длинные ноги под небольшой столик из красного дерева. Информатор нажал на круглую кнопку, встроенную в стену, надеясь, что в самолёте есть кто-то помимо них и пилота. Стюардесса подошла через несколько минут, уверенно держась в критической ситуации, всем видом показывая, какие люди служат главные Синдикита, готовые всегда исполнять работу идеально. — Мистер Атталь, рады приветствовать вас на борту нашего самолёта. — Она деликатно проигнорировала присутствие полицейского и избитого до сильных кровоподтеках, заложника. — Желаете что-нибудь выпить или перекусить? — Мне — виски, два стакана, нет, три, а ему — ликёр, шоколадный, если имеется. — Информатор говорил без интереса, ему с трудом удавалось сдерживать нахлынувшие эмоции. — Как пожелаете. — Через несколько секунд стюардесса принесла бутылку виски и разлила по хрустальным стаканам, подрагивающим на ровной поверхности стола. Затем подала темную бутылку шоколадного ликёра с причудливой орехово-белой расцветкой, сливающийся волнами на середине сосуда. — Оставьте. — Недовольно произнёс юноша, смотря, как сотрудница собирается отнести виски обратно. — Обращайтесь, когда вам будет угодно. — Спокойно ответила девушка и удалилась в темном коридоре, махнув багровыми шторами, висящими вместо дверей. Сесилеон залпом выпивал один стакан за другим, слегка морщась от горького, древесного привкуса, чувствуя, как приятное тепло ласкает изнутри. После тяжёлой ночи алкоголь казался сладким избавлением, легко дурманящий, особенно на пустой, сводящий непонятно от чего: стресса или голода, желудок. Тело почти сразу обмякло, всё произошедшее покрылось туманной пеленой, что даже присутствие Линга не раздражало, наоборот, его тепло и мелкая дрожь напомнили о бессонных ночах, проведённых в лучших отелях Парижа. Маленькой мальчик, с невинными, горящими глазами, превратился в прекрасный цветок, возмужавший в какой-то степени, но сохранил прежнюю, нескончаемую нежность первой подростковой любви. Информатор открутил тугую пробку от горлышка бутылки с ликёром, наливая густую, бледно-карию жидкость в высокий хрустальный стакан, отражающий на поверхности свет приглушенных ламп, линией выстроенных под потолком. — Ты помнишь… Помнишь, что мне больше всего нравится? — Сержант залился алым румянцем, взглянув в бездонные глаза цвета ночного неба. — Я пять лет поил тебя шоколадным ликёром с карамельным сиропом. И при желании, я бы не смог забыть. — Сесилон налил себе виски в стакан, наблюдая за переливающимися бликами света на бронзовой жидкости. — Этот приторно-сладкий вкус с лёгким оттенком кожи невозможно стереть из памяти. Линг сделал небольшой глоток, сладкая, одновременно горячительная жидкость ластилась по стенкам горла, на языке сохранился вкус шоколада, с оттенками горечи. Ликёр слишком походил на взаимоотношения между двумя людьми, пусть на первый взгляд невероятно блаженные, но в глубине безотрадные, обреченные неминуемо закончиться. Медовым вкусом боли хотелось упиваться, юноша не мог перестать уповать на счастливый конец, отдавая ради возлюбленного всего себя: личность, принципы, мораль — всё, лишь бы находиться рядом с информатором. — Скажи, Сесилеон, чувствовал ли ты ко мне хоть что-нибудь? Или я был просто очередной красивой куклой? — Не находишь, что спрашивать об этом уже поздно? — Юноша поднес бокал к губам, делая небольшой глоток дурманящего пойла. — Ты красивый и был им тогда. Всё могло сложиться иначе, будь мы другими людьми, но, к сожалению, нам не дано жить счастливо. Положение не позволит влюбляться, наша связь погубила бы обоих. — Мы бы могли все изменить, узнай я раньше о том, кто ты… Я бы смог… — Нет. Кто губит чужие жизни любви не заслуживает. Но ты никак не желаешь разорвать этот круг. Тебя больше не держало бремя семьи, почему ты, не смотря на свои мечты, возвращаешься к прошлому, когда его не вернуть. Обладая способностями по крови, позволяешь мне использовать тебя, играть на чувствах. Ты больше не ребёнок, Линг. Без фамилии, влияния — ты никто. Фигура, не имеющая веса на доске — обречена затеряться в истории среди тысяч таких же. Скажи, почему, бегая от преступной жизни столько лет, ты так глупо решаешь предать всех ради предателя? — Я всё ещё люблю тебя. — Бездумно вымолвил юноша, упиваясь горькой встречей и сладким алкоголем, ощущая, как трепещет душа от мыслей, слишком разнящихся с действиями, приводя юношу к абсолютному ступору. Весь мир враждебно глядел на сержанта, осуждал его поступки, обусловленные одним, погубившим ни одну душу чувством: любовь. Сделав решительный шаг навстречу возлюбленному, Линг отвернулся от мира, от каждого, кто ценил его и был готов спасти, все они остались по ту сторону, обернувшись врагами. — Эта любовь не приведёт тебя в счастью. — Информатор почувствовал жар внутри, алкоголь выжигал душу, болезненно впитываясь в кровь, выжигая внутренние органы. Сказывалась усталость, долгий день, бессонная ночь, едва ли оставили Сесилеону крупицы рассудка, что удерживали накопившуюся в нем грязь. — То, что было между нами — глупость, совсем не похожая на любовь, совсем далёкая от этого светлого для людей чувства. — Глупостью были твой эгоизм и моя неопытность. Умение Линга сочетать в себе безжалостно убийцу и нежного мальчика, поражало воображение, а мысль о том, что искренняя нежность, подобная бескрайним молочным рекам, дарована одному Сесилеону. Осознание истинной силы сержанта пришло слишком поздно, ещё тогда, в давно минувшие шестнадцать лет, юноша убил бы информатора, имей на то веские причины, пусть, в действительности, они и были. Предательство, измены — всё, чем преступник грешил, Линг терпеливо, или же по глупости, прощал, где-то на задворках разума, понимая, что кроме взаимного влечения их не связывали другие чувства. Казалось, все грани любовника Сесилеону ведомы уже давно, однако, здесь, на высоте тысяч километров над землёй, он взглянул на мальчика по-новому, разглядев за пеленой его невинной влюблённости невероятную силу. — Мы оба неисправимы. — По лицу информатора расплылась пьяная ухмылка, глаза поблескивали, мысли терялись где-то в тумане с привкусом виски. — В очередной раз ты совершаешь то, о чем пожалеешь. Ради мимолетного шанса побыть со мной? — Все мои решения приводили к ошибкам. Мне казалось, что я поступаю правильно, но каждый раз, получая одна, я жертвую другим, не менее важным, предавая себя, товарищей, семью. Единственный, кому я оставался верен — ты, я понимал, что дорога вымощена в Ад… Хотел бы я уничтожить свои чувства, отпустить, но не мог тогда, не смог и сейчас. — Линг налил в пустой стакан ликёр, губами пробуя сладкую жидкость, оставляя эту сладость на коже. — Этих двух лет разлуки словно никогда и не было… Этот вкус все, как и тогда. — Расстроенный… — Сесилеон двумя пальцами приподнял юношу за подбородок, заглянув в сиреневые, блестящие от слёз глаза, мягкое, печальное выражение лица, вдыхая с губ приторный запах алкоголя. — Как ты прекрасен, когда несчастен. — Подушечкой пальца он надавив нижнюю губу, чуть приблизившись, невидимым движением слизав остатки ликёра. — Поцелуй меня… Прошу… — Умоляюще прошептал полицейский, позабыв обо всем на свете: о Клауде, о персонале самолёта, его мир превратился в одного человека. — Не соблазняй меня. — Информатор скользнул ладонью вдоль тонкой, дрожащей от напряжения, шеи любовника. — Если упустим нашу добычу, — преступник говорил, тяжело дыша, едва ли сдерживаясь, чтобы не впиться в нежные, распахнутые губы. — Я ненавижу Китай много больше, чем хочу тебя. И все эти два года ты ждал встречи со мной, не позволяя никому трогать твое развратное тело? — Бессмысленно кому-то отдаваться, если не получишь удовольствие. — Линг положил руки на бедра информатора, поддавшись вперёд, поймав момент, чтобы поцеловаться. Алкоголя оказалось слишком много, разум испарился, отдав власть сердцу и грешному телу, горечь и шоколад, растворились в страстном огне, вспыхнувшем по велению случайной искры, нашедшей себе применение. Сержант растворился в любимых руках, умеющих дарить удовольствие, непередаваемое никакими словами, ощутимое каждой клеточкой тела, проходящее успокаивающей волной, затрагивающий до кончиков волос. Движения Сесилеона лёгкие, ненавязчивые, похожие на щёлоковые ленты, ласкающие чувствительную кожу, но ласка чувствовалась сквозь прочную ткань верхней одежды поразительно сильно, будто и не было несколько слоёв одежды, а души и тела в один момент слились в одно целое. Во влажном поцелуе, забирающим весь воздух, оставляя нестерпимый жар, показывающий, как сильно сказывается долгая разлука, и один поцелуй пробуждал слишком много желаний, эмоций, передаваемых через, казалось бы, такую простую вещь. Чем дольше затягивались блаженное мучение, тем сильнее пылал огонь страсти, и оба юноши застыли на грани мира и Рая, не в силах преступить эту черту. Вязкая нить слюны тянулась от рта ко рту, Линг измученно дышал, облизывая покрасневшие губы, с жадным блеском в топазовых глазах, наблюдал за любовником. Последний изо всех удерживал рвущийся наружу поток желаний, подавляя грязные мысли, возникшие при виде юноши, что окончательно расцвёл, врастая в сердце Сесилеона, так глубоко, что он уже сам уже не понимал, кто ему полицейский: любовник или любимый. В новинку испытать чувство привязанности, понять, что богатство и власть — не единственные спутники французского информатора, затонувшего на дне преступного мира, что положение вынудило его исполнять грязную работу Синдиката. Его мальчик, стремящийся сбежать от преступности, вернуться на свет, бросив всё и всех, опустился в омут греха, растворяясь в нём, неминуемо рискуя в толще чёрного океана, потерять душу, чего Сесилеон не желал. Чувства к Лингу, действительно, похожие на те, что испытываешь к дорогим людям, сыграли два года назад решающую роль, заставив преступника обнажить все карты и бесследно уйти, приняв куда меньшую боль, нежели тащить едва закончившего университет мальчика в дебри мрака. Информатор помнил тот солнечный день, когда в прекрасном здании песочного цвета, с выточенной на колонках резьбой, фирменными готическими горгульями, смотрящими на мир с презрением. Черепичные крыши, острым углом разрезающих небесную гладь, в рыжевато-каштановых тонах, старого здания, в одном из великолепных уголков Парижа. Витиеватые подоконники, украшенные обнажёнными, элегантными статьями высокие оконные рамы, гладкие, подобно шелку, прочные, как сердца людей, со слабиной где-то в утробе. Высокое крыльцо, ведущее к широким деревянным воротам с прочными, украшенными резьбой дверьми, золотыми, извилистыми ручками, причудливыми, но в тоже время простыми, узорами, похожими на листья цветов. Множество студентов, в чёрных мантиях, шапочках с медными кисточками, играющими на ветру, держащие в руках долгожданный диплом. Преподаватели, махающие руками гостям, пришедшим на радостное событие своих близких, поздравления, короткие речи, смех и радость, кружащая яркой мелодией жарким летним днём. Посреди веселья, канителью льющегося по красивым улочкам города, сквозь громкие голоса, ставшие в один момент беззвучными, пропащими в бескрайней тёмной долине, раздавался немой плачь, кажется, слышимый лишь одному человеку, стоящему где-то далеко, невидимо для чужих глаз. Сесилеон не ощущал лёгкий запах розовых кустов, ровной линией тянущихся вдоль каменной тропинки, переполненной людьми, не видел улыбок и смеха, ни радости в глазах — лишь боль, прекрасное задние университета, величественная архитектура, дорогие картины, мебель, всё вокруг — потеряло значение. Ветки переплетенные, печально смотрящие вниз, высокого, старинного дуба, скрывали собой нужного гостя, что не решился показаться на свет, на глаза человека, что был им предан. Линг безрадостно, оглядываясь по сторонам, в надежде увидеть нечто, предназначенное ему одному, подошёл к декану, держащему в руках алый диплом с золотыми, изящно выведенными, буквами. Похвалы не достигли ушей, в голосе лишь белый шум, бьющая в виски кровь, стянула горло тяжелая цепь, запечатав все слова и мысли, всю боль и радость закончившегося вчера пятилетнего романа, от сладости которого осталось лишь горькое послевкусие, слишком похожее на проклятый шоколадный ликёр, бывший некогда райским пойлом. Он не слышал аплодисментов, восторженных возгласов, наблюдая за ликующей толпой, в упор никого не замечая, в сотне одинаковых лиц ища единственное, слишком нужное, слишком родное, потерять которое равносильно смерти. Боль в сиреневых глазах напугала горячее солнце, господствующее над Парижем, плотные тучи затянули лазурную гладь, и мир стал безрадостным, и звонкий смех, сияющие улыбки — скрылись за серыми полотном. Мелкие, холодные капли, ласкающие раздраженное от слезной ночи, усталое лицо юноши, впивались ледяными иглами в одежду, заглядывая за пределы кожной ткани, оседая в душе, превращаясь в кровь, что изливает сердце, подобно слезам. Линг молча стоял, не замечая бегущей в здание толпы, чуть пошатываясь, когда его ненароком толкали, уставившись в бушующее серое небо, принимая каждую каплю, как собственные слезы. Медленно, ломаясь от каждого шага, словно в стопы впились острые лезвия, словно кости в один момент разбило пополам, а родное тело превратилось в чужеродное, непонятное, ненавистное. Юноша схватился за золотую брошь, закрепленную нитями, кончиком тянущимися к плечам от груди, резким движением сорвал её, надеясь с ней вырвать собственное сердце, лишь бы душа не изнывала от агонии, умоляя, чтобы безжалостная эмоциональная пытка окончилась и пал пред глазами чёрный занавес, определив конец недолгой жизни. Порыв ветра сдувал мантию, сорвал шляпу, обнажив мятую белую рубашку с коричневыми каплями вчерашнего ликёра, сломанный в порыве страсти ремень, штаны, сохранившиеся на шелке следы пепла, напоминая о любви, что была ещё вчера, но сейчас растворилась в бесконечном потоке спешащих людей. Прилипли к лицу белые, с едва различимым, сиреневым отблеском, локоны, сквозь тонкую ткань просвечивали алые розы на шее, ключицах, груди, подаренные в порыве страсти, распустившиеся по истине прекрасным бутоном человеческой любви, что вскоре завянут, оставив о себе лишь воспоминания. Сесилеон, глядя на мальчика, не обращал внимания на бурю, закрутившуюся внутри, наплевал на желание выбежать из укрытия, поцарапавшись о шипы, разорвав в клочья дорогой костюм, лишь бы заключить Линга в объятия. Информатор видел боль, понимал её природу, её причины, но выдержанная до особого дня честь, не позволила ему причинить любовнику боль ещё раз, не позволила преступнику стать тем, кто окажется препятствием между праведным стремлением вырваться из плена тьмы и сильными чувствами, обрекающими быть заложником в цепях у Дьявола. Ливень смыл весь гель, растрепав нефтяные волосы Сесилеона, неровно разбросавшимися по скулам и шее, мелкие ручьи затекали под воротник рубашки, ударялись о макушку большие капли, упавшие с зелёных листьев дуба-праотца. Все, что юноша видел впереди — страдания, предательство, кровь и деньги — то, чему информатор продал душу, обещая верно следовать по дороге из гниющих, утопленных в вязкой смоле, черепов множества жертв, что пали и падут от рук Сесилеона. — Господин Атталь. — Последнюю встречу прервал голос водителя. — Ваш самолёт скоро отправляется. Тряхнув головой, юноша вернулся к реальности, взглянув на Линга, в чьих глазах разглядел собственную боль, внезапной волной накрывшей информатора, утопив на самом дне. Сесилеон схватил бутылку, наполняем рот горькой жидкостью, лишь бы одной волной изгнать другую, способную разрушить его жизнь в момент, когда она обещала измениться. — Дерьмо. — Стекло звонко ударилось о стол, мелкие капли, оставшиеся на горлышке, разлетелись по сторонам. — Ты слишком прекрасен, Линг, лучшего мне не найти. Но дорога в Ад — не для тебя. — Мой путь — за тобой, куда бы он не вёл. Закончив разговор с одиним из лидеров клана Триады, Дариус закрепив телефон на панели, продиктовал найденный его подчинёнными адрес голосовому помощнику, и умный навигатор тут же выстроил маршрут. Юноша, увидев, в какую задницу, названную деревней Альвине¹, находившуюся в забытой всеми месте, лежащую на пути неизвестного шоссе, посреди густых лесов. Настолько печальное положение удивило даже преступника, вся жизнь Грейнджера проходила в глухой деревушке, что не соединена со страной даже транспортом, пропащая где-то в другом мире, и неизвестно, какие ужасы мог пережить мальчишка, спрятанный от мира посреди километровых лесов, непроходимыми стенами, окутавшими Альвине. Как такового населения, там почти не показалось, судя по информации, полученной Дариусом из ближайших источников, жителей насчитывалось около двадцати человек, не учитывая тех, кто решил стать отшельником или избежать власти, спрятавшись в забытой деревне. Ночная поездка по стопам прошлого превратилась в рулетку, неизвестно, какие люди могут встретить по дороге названных гостей, прибывших на машине стоимостью куда больше, чем умирающая Альвине. Удручал факт, что ехать до точки назначения полтора часа от Берлина, при условии, что юноша наплюет на ограничения скорости, вездесущие камеры, чтобы добраться в скором времени. Возня с журналистом выводила из себя, забирала последние крупицы свободного времени, а психологическое состояние, давно перешедшее пределы нормы, так и напрашивалось на клинику, требовало много больше внимания, чем Дариус, даже при желании, мог себе позволить. С началом смертельной игры преступник и сам пристрастился к наркотикам, используя их, достигая абсолютных пределов организма, ведь времени на отдых и сон, как такового, не оставалось, что и приводило нервную систему, без того эгоистичного и жестокого, главы Синдиката, натянутую тонкой струной, грозящую лопнуть в любой момент, в сломанный, нестабильный механизм. Автомобиль свернул с освещенного белым светом высоких, идеально выстроенных ровной линией, фонарей, автобана, на шоссе, где всюду висели надоедливые камеры, фиксирующие скорость и полицейские посты. Снежинки оседали на стекле, а в тихом, пропахшем табаком салоне, слышалось только шуршание колёс о гладкую поверхность асфальта, начальник говорить не хотел, а Грейнджер попросту боялся открыть рот лишний раз. Длинными, жёлтыми бликами, оставались позади окна зданий и предприятий, построенных в окрестностях Берлина, просвистывали машины на противоположной полосе, оставались позади удивлённые водители, когда один резким движением их обгонял Дариус, превысив все доступные пределы скорости, погружаясь в темную пустоту. — Ты совсем ничего не помнишь о своем доме? — Юноша прервал тишину, нервно побарабанив, дрожащими от злости, пальцами по чёрному, кожаному рулю. — Родителей? Может, соседей? — Нет… Боль помнит только моё тело. — Журналист нервно сглотнул, волна дрожи пронеслась по его телу, страх и предвкушении смешались в едином, беспорядочном танце огромного спектра эмоций, потаенном в разбитой создании. — Господин… Я могу спросить? — О чём? — Дариус перевёл на юношу заинтересованный взгляд, теша свой эгоизм, получая наслаждения только от одного обращения к своей персоне, зная свою огромную значимость для собеседника, совсем не нужного миру, но для преступника подчинение Грейнджера — дороже и приятнее всего. — О вас… Ну, я… Я подумал, раз я никакой роли в ваших планах не играю и… — Юноша прикусил растерзанные губы, давно привыкнув к вечной режущей боли. — Раз вы слушайте весь мой бред, выдуманный воображением, то я подумал, что смогу послушать вас. С любовниками не только спят… Наверное. Слова журналиста вызвали у директора усмешку, без прежней лжи и надменности, искреннюю, какую Дариус редко кому мог подарить. — Любовник, говоришь? — Его губы растянулась в хитрую, с долей жадности, ухмылку. — Хреновый из тебя любовник, мальчик. Разве отношения между нами хоть немного похожи на любовные? — Наверное. Лучшего у меня все равно не будет. — Я бы сказал, что мне жаль. — Дариус вернулся к прежнему, холодному цинизму. — Ты прав: лучшего у тебя не будет. Никогда. Что же ты хочешь узнать обо мне? — Простите… Я не знаю границы дозволенного, поэтому хочу знать всё, о том, кто вы на самом деле? Жестокий Дьявол или спаситель с клеймом палача? — Какие громкие слова, ты и правда не так глуп. — Одной рукой юноша скользнул вдоль шеи журналиста, чуть надавив на кадык, вызвав невольную волну дрожи. — Если ты переступишь черту хоть на дюйм — я остановлю тебя. Однако о делах, что я веду тебе не следует знать, это совсем другой уровень. Есть то, что связало нас всех одной цепью и никаким силам не разорвать её, каждый, кто сейчас участвует в смертельной партии, так или иначе, связаны крепкими узами. В этой игре кровавый король — далеко не я, а финал её не так очевиден, как кажется. — Не понимаю. — Грейнджер перехватил руку директора, прижав ладонь к своей холодной щеке, ласкаясь о бархатную кожу. — Я просто хочу облегчить вашу ношу, Господин… Ещё в день, когда вы показали мне особняк, я понял: есть вещи, тревожащие вас и по сей день. — Призраки прошлого. — Хмыкнул Дариус, подушечками пальцев играясь с кончиками сухих волос мальчика. — Незавершённые дела. Судьба злая штука, её, будучи гением, не переиграть, поэтому прошлое всегда будет терзать людей, они так трепетно относятся к этой бесполезной вещи, которую не вернуть, хватаются за неё, надеясь построить будущее на ошибках. Забавно, даже сейчас прошлое играет с нами по велению судьбы. Не так давно, ты увидел часть моей жизни, а я узнал правду о твоих призраках, а сейчас, пришло тебе время принять весь ужас, от которого ты прятался так долго, поэтому я расскажу тебе. Я ненавижу свое прошлое, но раз так просишь, я тебе расскажу кровавую историю предателя Коза Ностры. В день когда белый свет молний, раскаты грома, заставляющие мебель в особняке дрожать от страха, в день, когда багровые тона стали спутником, и проклятие, маленький Дариус первые ощутил на себе истинную боль потери. Горячие слезы, холодная кровь — смешались воедино, страх, боль и непонимание пронзили детское сердце дамокловым мечом, навсегда вырвав остатки невинности. Не было разницы между холодным трупом прекрасной женщины и ребенком, затерявшимся где-то в бездонном океане, лишенном радости, привычной каждому человеку, океане, высасывающим из ребёнка всю любовь к только начавшейся жизни. Безжалостный блеск рубиновых, спрятанных в маленьком разрезе, за густыми бровями, глаз Дариус возненавидел. Он помнил тот день, посеявший семя тьмы в его душе, помнил каждую каплю крови, отпечатавшуюся у него на одежде и злобный, полный безразличия и любви взгляд отца, что не собирался скорбеть по погибшей жене, выбросив её из жизни, словно она была лишь мусором. А к сыну, потерявшему единственного близкого человека, у мужчины не было сочувствия, только обязанности, которые ребёнок исполнит по всем законам Коза Ностра. Дариус не помнил имени отца, стёр образ его лица, оставив только ненавистный блеск гранатовых, налитых кровью глаз, с того дня, человек, повинный в рождении гения — стал чужим, ненужным препятствуем на пути к тому, что принято называть: будущее. Жизнь ребенка превратилась в борьбу за выживание в жестоком преступном мире, который в одно мгновение захотелось уничтожить. Ненужное клановую власть, традиции, ставшие камнем на пути к развитию и величию, долг крови и семье — все для Дариуса было чужим. Он принял игру судьбы, превращаясь в того, кого от него требовали, превосходя все возложенные надежды, отдавая все силы, что есть в чудесном, детском сознании для своей цели, пусть его путь лежит по крови, но мальчик станет тем, кто положит конец глупости предков своими руками. На пути к разрушению масштабных организаций, мальчик попутно ломал судьбы тех, кто поневоле встречался у него на пути: одноклассников, других школьников, случайных детей из родственных семей, постепенно повышая свою планку, в один момент став равным взрослому человеку, умеющему неплохо манипулировать. Истерики, слёзы других перестали для Дариуса быть новинкой, изо дня в день он видел у себя в ногах плачущих одноклассников, молящих о прощении лишь за неосторожный взгляд в сторону детёныша мафии. В один из скучных, однообразных, серо-алых дней, из которых состояла жизнь уже подросшего мальчика, превращающегося в прекрасного юношу, что унаследовал рубиновые, залитые омутом эгоизма и жестокости, глаза отца. Мужчина пришёл в дом, сверля сына надменным взглядом, а подле него стоял мальчик лет двенадцати, с абсолютно пустыми, чёрными глазами, сохранившими каждую каплю крови, что мальчишкой была увидена за недолгую жизнь. Их глаза, как два айсберга, столкнулись друг о друга, разливаясь океаном взаимной неприязни, совмещённой с желанием каждого сломать жизнь новоиспеченному врагу. — Это Дариус — мой сын. — Властно проговорил мужчина, огромной рукой указав на мальчишку, казавшемуся на его фоне миниатюрной куклой. — Отныне, ты будешь защищать его ценой жизни. Дариус, — отец положил тяжёлую ладонь на гладкую голову мальчика. — Его зовут Хаябуса. — Он сам себя-то защитить сможет? — Подросток презрительно ухмыльнулся, оценивающе взглянув на, облаченного во всё чёрное, сына предателей Триады. Мальчик, щёлкнув затвором ножен, обнажил короткую, залитую серебром, катану, один шагом сократив расстояние между ними. Дариус блокировал удар, спрятанными под рукавом ножом-бабочкой, сталь со свистящим звоном столкнулась, взорвавшись переполненным океаном эмоций. Несколько секунд оба глядели друг другу в глаза, не обращения внимание на присутствие главы семейства, на раскалившийся от напряжения воздух и мрак, сгустившийся в комнате, прогоняя свет, испугавшийся личностей, переполненных нечеловеческой ненавистью. — Простите, Господин. — Процедил Хаябуса сквозь зубы, не смея показывать на люди эмоции, заковавшись, замёрзшей в антарктических ледниках, сталью. — Я должен знать на что способен, тот, кто не может себя защитить. Видимо, вы годитесь только детей запугивать в тёмных подворотнях. — Поверь, этот навык, в отличии от твоей игры в ниндзя, защитит мою жизнь. Маленький убийца хотел было ответить нечто чрезвычайно едкое, дабы стереть с лица врага надменную улыбочку, заменяя её кровью и парой выбитых зубов. — Дариус, прояви уважение к новому члену семьи — возьми меч. — Приказал отец, кинув взгляд на, запечатанную золотыми цепями, висящую на стене, катану. — Ты благороден, не смей при мне опускаться до оскорблений младшего. Как и ты, Хаябуса, не смей бросаться с оружием на того, кого обязан защищать. Сразитесь, как благородные мужчины, за честь своих семей, продемонстрируйте свой истинный потенциал. Старший из мальчиков нехотя снял катану, освободив от одного плена, на рукояти сохранилась пыль, тут же оставившая след на чистой ладони. Отец встал посреди широкой гостиной, сложив руки на груди, не убирая надменного, властного взгляда, лишенного всякой любви даже к родному сыну. Все, что мужчину волновало — положение в обществе и воспитание достойного хранителя одной из мафиозных семей, чтущего и соблюдающего все заповеди Коза Ностра. За этим эгоистичным желанием безымянный глава семьи не замечал истинные цели, ясно отпечатавшиеся в полных ненависти глазах Дариуса. Подросток встал напротив Хаябусы, встав в стойку, лезвием перекрыв половину лица, а вторую руку завёл за спину, искря молниями прямо в глаза соперника. Последний с искусной точностью повторил движения, одновременно они выступили ногу вперед, еле сдерживаясь от нестерпимого желания перерезать глотку друг другу. Едва ли белоснежный, шёлковый платок коснулся лакированного пола, из самого дорого красного дерева, мальчики сорвались с места, изящно скользнув подошвой ботинок по гладкой поверхности, слились схватке. Ощущение превосходства приводило Дариуса в восторг, видя, как тяжело сопернику справляться с натиском старшего, подросток продолжал ускорять темп боя, оттесняя Хаябусу к двери. Разбивались о пол летящие капли пота, звенела сталь, объединившись с тяжёлым дыханием в одну быструю мелодию, где ведущая роль достанется только победителю. Непокорность маленького убийцы бесила, тот упорно отбивал атаки, едва ли удерживая в тонких ручках оружие, парируя каждую атаку, выигрывая пару спасательных секунд для одышки. С яростью Дариус выбил катану из рук соперника, острие лезвия уперлось в напряженное горло, оставляя незаметные царапины, когда Хаябуса в очередной раз тяжело вздыхал. — Тебе никогда не превзойти меня. — Одними губами, практически неслышно, прошептал подросток, быстрым движением убрав меч в ножны. — Благодарю за бой, юный господин. — Убийца хладнокровно поклонился, вызвав у Дариуса приступ ярости от его неспособности в один момент сломать волю Хаябусы. Изо дня в день подросток пытался сломать мальчишку, в сердце которого никогда не появилось эмоций, чьи глаза ледяными осколками впивались в самую глубину сознания младшего Ринцивилло, выводило наружу каждую из капель гнева, накопившихся в душе. Сражения превратились в обыденность, с каждым разом Хаябуса приближался к победе, но Дариус из раза в раз вырывал её из рук соперника, самым отвратительным, из всех возможных, способом, надеясь наконец-таки смешать юношу с грязью, увидеть на бледном, пустом, как холст, лице страх, слезы, а глазах — мольбу. Став старше, Дариус перестал выбирать методы, наплевав на гордость, в полной мере используя власть и положение, лишая последних крупиц свободы. Хаябуса сидел под деревом, нежась на идеально выкошенной, мягкой, слишком зелёной траве, мало похожей на настоящую, как и все в его жизни. Ветер ласкал шёлковые волосы, неровно упавшие на лоб, на бледном, безразличном ко всему лице, игрались золотые лучи, рисуя, упавшей в углубления, тенью подобие улыбки. Дариуса изменения во внешности его «телохранителя» выводили из себя: тонкие черты лица, холодные глаза, сияющие ночным небом в свете дня, уж слишком ровные губы, слегка красноватые, придающие ему подобие невинности, юноша и не заметил, как ненависть перемешалась с первым в его жизни влечением к другому мальчику. Ринцивилло закрыл своей тенью лицо повзрослевшего юноши, чьё тело сформировалось в нечто эстетически прекрасное, стройное, полное сил. Глаза столкнулись, закружившись черно-алой канителью, Дариус не понимал, что хочет больше: избить мерзкого убийцу до смерти или страстно поцеловать, зажимая где-то в укромном уголке, утопая в море подростковой страсти. — Встань. — Приказал юноша, бесстыдно разглядывая Хаябусу, облаченного в классический костюм, остановившись на тонкой шее, украшенной ровным, черным галстуком. — Господин, мои глаза выше. — Убийца, заметив на себе слишком пристальный взгляд, впервые, за много лет ощутил себя уязвимым. — Думаешь, ты достоин того, чтобы я смотрел в твой пустые, лишённые всякого ума глазёнки? — Ловким движением он ослабил узел галстука, приоткрыв для себя прелесть тонкой шеи с молочной кожей, без изъянов. — Ты вещь, Араи-тян, моя вещь. И я буду обращаться с тобой, как мне будет угодно. — Дариус наклонился ближе, не касаясь губами мочки уха, ограничившись обжигающим дыханием. — Единственное, на что ты способен — проливать кровь. — Я ваш телохранитель, а не собственность, и работаю на вашего отца, а не на вас. — Хаябуса сделал твёрдый шаг назад, спиной упираясь в проклятое дерево — одинокое, посреди пустого травяного газона, но, внезапно ставшее смертельным препятствием на пути к отступлению. — Как глупо. Подчиняться престарелому диктатору, помешанному на традициях. — Дариус стремительно сократил расстояние между ними, упираясь обоими руками о ствол на уровне шеи убийцы, нависнув над ним, оборвав все попытки отхода. — Так печешься о традициях, ведь твои родители стали из-за них предателями? И ты остался сиротой в качестве прислуги у жирного мудака? — Это всего лишь работа, господин. Я не обязан к ней что-то испытывать, пока мне платят. — Однако, ты напряжён. Это тоже чувства. — Их губы почти соприкоснулись. — Отвращение, ненависть — всё это я вижу в твоих глазах, Араи-тян. Знаешь, я всегда получаю то, что хочу, даже если придётся полностью сломать волю человека, и ты, Араи-тян, не исключение. — И что вы хотите от меня? Я и так вам подчиняюсь. — Глупенький, исполнять приказы и подчиняться в действительности — вещи совершенно разные. — Рука подростка скользнула вдоль тонкой, изящной талии убийцы. — Последнего ты решительно не исполняешь. — Отпустите меня. — Хаябуса сверкнул глазами, обратив на соперника всё давление, что мог, что умел, ведь все ещё был слабее учителя для вступления в прямой бой. Моральная устойчивость каждого из них — выматывала обоих, никто не собирался уступать, изо дня в день, продолжая ломать врага, проверяя стержень на прочность. — Не вынуждайте меня поднимать оружие на сына своего попечителя. — Так волнуешься за девственность, что решил показать свои зубки, Араи-тян? — Дариус схватил юношу за запястья, приподняв руки на головой, крепко зажав в тиски. — Я возьму тебя когда захожу и где захочу. — Без своего отца ты не стоишь и пуль с дерьмом, Дариус. — Убийца прищурился, не собираясь сдавать позиции, толкнувшись вперед, что их лбы, с глухим стуком, ударились друг о друга. Приоткрыв ровные, налитые кровью губы, он молвил. — Ты — ничтожество. — Для элитного киллера ты слеп. Напуган, боишься признать простую истину: я превзошёл тебя с самого начала. И сейчас, говоря мне подобные вещи, ты знаешь — ты лжешь себе сам. — Подросток слизнул густую дорожку крови, смешавшуюся и с чужой, с разбитого лба. Чуть надавив, он впечатал Хаябусу затылком в дерево. — Не существует людей, которым чужды эмоции. И твои я вижу. Вскоре ты увидишь мой рассвет, Араи-тян, вскоре ты будешь свободен от своего бремени, но навсегда запомнишь вкус моих губ. — Нет, ублю… Юноше даже не пришлось насильно раскрывать предмету страсти рот, выждав удобный момент, Ринцивилло жадно впился в чужие, безвкусные губы, наслаждаясь сопротивлением. Хаябуса отчаянно дергался, до крови кусая ненавистные губы, зубами открывая маленькие кусочки засохшей кожицы, давился от недостатка кислорода, не смея и на секунду поддаться на грязные провокации. — Мы оба ублюдки. — Отстранившись от давно желанных губ, прошептал Дариус, увидев на лице убийцы нотку злобы, смущения и непонимания новых правил их затянувшейся игры. — Подобный продукт и жертва любви двух павших за своё дерьмо идиотов. Но только один из нас станет во главе нашего мира, и это будешь не ты, запомни. — Попытаешься взойти на трон — я убью тебя. — Хаябуса, смешав слюну в тугой ком, со злостью выхаркал её на траву, продолжая сверлить соперника взглядом. — Я утону в крови, но не позволю тварям, вроде тебя, властвовать в над миром. — Давно пора понять, Араи-тян, ты — шавка, негодная ни на что без приказа того, кто умнее и лучше тебя. Те, кто умеет исключительно убивать — никогда не будут близки к власти. Шестёрка, Хая, ты — шестёрка. — Я не заложник собственной семьи. Тебе никогда не получить то, чего не дано правом крови. Как и не сломать меня. — Ты заложник чужой семьи. — Коленом юноша уперся между, зажатых в тиски, ног убийцы, умело и слишком хорошо пробивая защиту младшего товарища. — Подчинись её законам. — Я исполняю то, что мне велено. А твои прихоти удовлетворять не собираюсь, мерзкий, зазнавшийся мальчишка. — Хаябуса в ответ на домогательства, обвил обеими ногами икру мучителя, не позволив тому добраться до желанного. — Когда-нибудь этими глазами, в которых ты читаешь придуманный страх, я увижу твою смерть. — Твои детские пререкания… — Преступник устало зевнул, всем видом демонстрируя своё абсолютное превосходство. — Мне надоели. Сказанные стальным, полным холода тоном, надолго засели в памяти, а ощущение наэлектризованного, как после бешеного шторма, воздуха — сохранилось в лёгких. Истинная сила Дариуса, переполненная эгоизмом, жестокостью и нескончаемым желанием получать своё, обрушилась на убийцу со всей своей мощью, превратив его из псевдобеззащитного, в действительно слабого, не способного себе помочь, зажатого в темный угол, щенка. Тот день отпечатался в голове у обоих, когда оба юноши, уставшие морально, кажется, сломались, выпуская, накопленный за долгие годы, гнев наружу. Горячие струи воды барабанили по холодной, бледной спине, чужие, казалось, оставляющие на теле невидимые, но болезненные ожоги. Ныли на запястьях алые браслеты, щедро подаренные Дариусом, когда тот до боли сжимал конечности «телохранителя», принудительно протаскивая его через весь дом до ванной. Тонкими пальцами Хаябуса уперся о влажные, кафельные стены, скользя подушечками по гладкому материалу, не желая смотреть на насильника, не видеть собственного позора. С характерным звуком, пальцы соскользнули вниз и юноша, едва ли достигший четырнадцати, ухватился за бортики ванной, только бы окончательно не упасть на колени, вниз лицом. — Шёлковый мальчик… — Грудью Дариус прильнул к дрожащей спине убийца, щекой ласкаясь от его гладкое, костлявое плечо, казалось, что по его тело накрыли атласной тканью, с которой не хотелось расставаться. Рука скользнула вниз, обхватив вялый член, от чего Хаябуса невольно вздрогнул, проклиная свой возраст, когда тело легко возбуждалось без дозволения хозяина. — Разве не хочешь ощутить от меня что-то помимо насмешек и унижений? — От тебя я ничего не хочу. — Сквозь зубы процедил Хаябуса, извиваясь в ванне, наполненной пеной, от чего кожа стала скользкой, а под действием горячей воды, он острее реагировал на вынужденные ласки. — Не переступай черту, грязный ублюдок. В гневе у юного убийцы сквозь грубый немецкий проскальзывал милый китайский акцент, что сейчас и забавляло, и возбуждало Дариуса, гневные попытки сопротивления, бледная кожа, ставшая розовой от воды. Ринцивилло оставил дорожку влажных поцелуев на шее, непонятно, почему, пощадив так приглянувшуюся ему кожу, не оставляя на ней алых цветов. Хаябуса на ласки не поддавался, хоть возбудившийся член давно выдал его с головой, в глазах по-прежнему осколки льда, что не растопит никакое пламя. — Умоляй, раз так не хочешь меня. — Дариус прильнул к уху, носом зарываясь во влажных волосах, что прочными, но такими нежными нитями, украшали подростковое лицо. — Умоляй, Араи-тян… Что тебе дороже: задница или гордость? — Мудак… Надменный мудак. — Хаябуса обернулся лицом к обидчику, пронизывая его стальным взглядом. — Не думай, что тебе всё дозволено. — Надулся, как ребенок. — Юноша стиснул мальчишескую челюсть, надув пухлые губки Хаябусы, что в таком положении выглядел весьма презабавно, хмурый взгляд, алые щеки, линия ровных зубов, проглядывающаяся из-под губ. — Что ты можешь в своем безвыходном положении? Убийца резким движением сорвал руку Дариуса со своих щек, схватив его за запястья, опрокинув на дно, заполненной до краёв пенной, ванной. Тела легко скользили по гладкой, белой поверхности, при всем желании Хаябуса не мог долго удерживать обидчика, подскользнувшись, он упал верхом на Ринцивилло, путаясь в его руках и ногах. Пена осела на них лицах, брызги воды разлетелись на кафельный пол, с широких бортиков от возни попадали шампуни и масла, с грохотом ударяясь, разбиваясь о прочную поверхность на осколки, медленно стекающие по липкой жиже. Дариус рассмеялся, сложив обе руки на талии у мальчика, пока тот, цепляясь за изголовье ванной, постоянно скользя от обилия пены, безуспешно пытался подняться. — Ты отвратителен. Отпусти! Я тебя сейчас задушу! Убийца успел схватить мучителя за шею, как тёплые, горьковатые от мыла губы накрыли рот Хаябусы, что в порыве гнева, едва ли не сорвался на крик, что даже юноше удобно возможность поцеловать жертву. Последний почти мгновенно впился зубами в нижнюю губу Дариуса, потеряв равновесие, мальчик оказался полностью в руках, перешедшего все границы, Ринцивилло. Хаябуса сдавать позиции не собирался, отбиваясь от мучителя руками, отталкивая его скользкое тело от себя, но ладони предательски скользили по обнажённой груди: вместо ударов получились грубые, неумелые поглаживания. Убийца яростно кусал губы Дариуса, короткими ногтями цепляясь за кожу, оставляя только розоватые следы. Близость, приправленная горячей водой, смешанной с маслами и пеной, не прошла бесследно, член старшего стоял колом, а в своих попытках выбраться, Хаябуса невольно касался чужого органа, лишь усугубляя положение, зная, что терпением мучитель не славился. — Араи-тян, хватит. — Рука Дариуса скользнула меж бёдер убийцы, осторожно касаясь основания члена. — Чем дольше ты сопротивляешься, тем больнее тебе будет в конечном итоге. — Его губы прильнули к острому ушку мальчика, мучитель нежно нашептывал, двигаясь рукой в такт собственному голосу. — Будет нехорошо, если папа заметит твою больную задницу. — И твою сломанную шею. — Выдавил из себя Хаябуса, дергаясь от ласк, запутываясь в паутине, сплетенной Ринцивилло, окончательно превращаясь в заложника ситуации. Причинить вред сыну босса — куда хуже смерти, ему не понаслышке известно, на какие ужасы способны мафиозные семьи и изнасилование — самая лучшая из них. — Переоцениваешь себя. Не все подвластно и тебе, не забывай. — Юноша медленно водил рукой вдоль ствола, намеренно пальцем задевая чувствительную дырочку. — Твое же тело не слушает тебя, верно? — Заткнись! Ублюдок, найди себе другого идиота для развлечений! — Хаябуса в ответ с силой сжал достоинство врага, получив для себя секунду долгожданного времени, чтобы выскользнуть из цепких лап, пока противник ослаб от внезапного приступа боли. Скользнув босыми ногами по полу, царапаясь о стекло, путаясь в собственных ногах, залитых пеной, маслами и кровью от глубоких ран. Кристаллы холодного стекла вошли глубоко в кожу, поджав губы от боли, мальчик схватился за ручку запертой двери. Вдоль всего помещения тянулась алая дорожка крови, Хаябуса с трудом держался на ногах, скривившись от боли, при каждом движении осколки проникали глубже, задевая чувствительные нервные окончания, прорезая плоть до мяса, что ходить нормально не представлялось возможным. Дариус своевременно надел тапки, вальяжно направляясь к осевшему у двери мальчику, подняв с раковины золотой ключ, так нужный для спасения, треся металлической игрушкой на глазах у жертвы. — Идиот. Что ты наделал? Посмотри на этот бардак. — Юноша обернул возбуждённое достоинство махровым полотенцем цвета крови, устало вздохнув. — Араи-тян, достаточно было меня нормально попросить, а не устраивать концерты. — Подойдёшь — я убью тебя. — Хаябуса прищурился, пытаясь ровно встать, давясь от боли, ощущая каждый из осколков, что под давлением его веса проникали все глубже, разрывая тонкие ткани, прячась под слоем кожи. Дариус кинул мальчику второй полотенце, подойдя ближе, он подхватил его на руки, насильно относя обратно к ванной. Холодный душ приятно ласкал повреждённые участки кожи на пятках, Ринцивилло уперся плечом о раковину, одной рукой держа убийцу, второй — промывал его раны. Тонкие струйки крови смешивались с водой, медленно стекали по белым стенкам, оставляя характерные следы, подобно багровым ручьям. — Ты понимаешь, что такие раны необходимо зашивать? — Закончив вымывать из повреждённой плоти масло, пену и мелкие стекляшки, не успевшие глубоко проникнуть, Дариус усадил юношу на бортик ванной, достав со стеклянной полки пинцет. — Бестолковый мальчишка. Ты себя защитить не можешь, куда тебе убивать защищать других? А воли, как в твёрдо верующей монашке. — Что ты делаешь? — Хаябуса обернулся в предложенное полотенце, смотря, как юноша опускается на пол, к его ногам, рассматривая уродливые раны и торчащие из них прозрачные стекляшки, перемазанные густой кровью. — Не зли меня своими тупыми вопросами. Ты — глупый, неблагодарный ребёнок, не без моей помощи ты живёшь в роскошном особняке, питаешься дорогой едой, обут, одет и проходишь лучшее обучение. Все, что от тебя требуется — подчинение, исполнение приказов. — Холодное лезвие пинцета коснулось пылающей от ран кожи, проникая через мягкие ткани, цепляясь за осколки, извлекая их, оставляя на пятках новые кровавые порезы. — Я не обязан с тобой спать. Не трогай меня, я не собираюсь быть твоим должником! — Сквозь зубы говорил Хаябуса, всякий раз дергаясь, когда юноша ловкими движениями извлекал стекло из тела. Дариус сидел за длинным обеденным столом, густо украшенным разнообразными яствами, в роскошном приёмном зале стоял гул, множество портретов недобро глядели на гостей, прожигая тех блеском жутких глаз. Под громкие тосты, поздравления юноша не выдавал никаких эмоций, его сердце сгорало от нетерпения, он продолжал невозмутимо покачивать в руках хрустальный бокал с багровым вином, каждый присутствующий на торжестве вызывал жалость и ненависть, но звёздный час юного наследника семьи Ринцивилло вскоре настанет. Звенели серебряные приборы, ударяясь о фарфор, слюна брюзжала изо рта жирных людей — апостолы Коза Ностра. Напротив именинника, на другом пышного конце стола, сидел низкий мужчина с густой рыжей бородой, его взгляд полон презрения и в нём читалась, въевшаяся намертво в сердце Дариуса, фраза: Ринцивилло — побочный продукт, ты — побочный продукт. Совершеннолетие юноши, день, до которого он отчитывал минуты, день, когда жизнь изменится, начав новую главу жизни, день, в котором откроется новая дорога, ведущая к власти через горы трупов и первый сегодня падёт у ног Дариуса. Качались на прочных позолоченных карнизах тяжёлые, бархатные занавески, скрывая окутанное в полумрак помещение от белого света молний, а шум разговоров разбавлял ужасающий гром, разверзнувшийся в небесах, по стеклу, намереваясь его выбить, барабанили тяжёлые капли бушующего ливня. Та же гостиная, тот же гром, они напоминали о смерти матери, и грозный портрет отца, висящий над камином, чьи глаза безжалостно впивались в спину юноше. Всё говорило о том, что ночь будет тревожной, что некто, вопреки каре божественной, отправится прямой дорогой в Ад. Часы пробили полночь, большинство гостей валялись пьяными на столе, одинаковые телохранители покорно относили хозяев до дорогих автомобилей, заполнивших широкий двор, украшенный цветами и кустарниками, вылизанный до идеала. Зрелище выводило Дариуса из себя, терпением он никогда не славился, пусть и приобрёл его, смиренно ожидая дня рождения, отныне препятствий на его пути больше не будет. Юноша вышел на задний двор, встав под балконом, мелкие пылинки дождя оседали на лице, брызги разбивающихся капель падали на элегантные кожаные ботинки. Сизый дым струился вверх, никотин расслаблял, придавал нужного терпения, чтобы не сорваться превратить приговор в месть, бездумную и не нужную, лишившую ради мимолетного счастья будущего. Сквозь дождь вышел тонкий силуэт, облаченный в чёрное, тканый костюм промок до нитки, на чёрную маску, скрывающую лицо, оставив два острых глаза на белой коже, падали взмокшие нити угольных волос. — Ты пришел. — Голос Дариуса в шуме дождя звучал как нельзя мрачно, словно властный мальчишка неожиданно прозрел, собрав воедино все жизненные знания, сделав их оружием, как подобает гениям. — Таково ваше желание, юный господин. — Голос Хаябусы по-прежнему укутан в холодную сталь, а глазах — пустота, лишь тени множества убийств им совершенном, иногда проскальзывают. — И цена моей свободы. — Араи-тян, неужели тебе так не мила забота Ринцивилло? — Издевательски вопросил наследник, затягиваясь сигаретой, вбирая в себя каждую капли смолянистой дряни. — Такова твоя плата тому, кто уберёг тебя от гнева Триады? — Вашему отцу не стоило лишать меня сострадания и делать из меня палача. — Юноша стоял под дождём, не смея сокращать дистанцию с Дариусом, предпочитая, чтобы холодные капли проникали сквозь ткань на бледную кожу, позволяя ей окоченеть. Казалось, убийца и физически ничего не ощущает, из него будто стёрли все, присущее человеку. — Прекрасно. — Юноша откинул бычок, огоньки которого погибли в дожде. — Араи-тян, не смей в будущем пытаться встать у меня на пути. — Я исполняю заказ мистера Ринцивилло, не даю гарантий, что он в будущем не станет моей жертвой за немалую сумму. Дариус ядовито усмехнулся, приглашая убийцу зайти в дом, пламя в его сердце трепетало от восторга, в глазах безумная ярость, граничащая с одержимостью, настолько сильно он хотел окончить представление. Он никогда не убивал, но в эту ночь страстно желал крови, видеть в вечно ледяных глазах страх, слышать мольбы, своими руками уничтожая то, что возводилось несколькими поколениями, что было семье так дорого, а единственному кровному наследнику — ненавистно. Коза Ностра, дон Франко, каждый, кто возомнил себя лучше гениального юноши — падёт у его ног, каждая огромная империя рухнет под влиянием его детища, начало которому положено ещё давно, оставался лишь один крохотный шаг. Мужчина сидел в огромном багровом кресле, выкуривая толстую сигару, наблюдая за ручьями дождя стекающего по стеклу, и за искажённым отражением собственного лица, наслаждаться злобным, жадным блеском рубиновых глаз, пока не обнаружишь такие же у другого человека. Дариус стоял позади, на его лице расплывалась победная улыбка, из обиженного ребенка он превратился в прекрасного юношу, статного, облаченного в дорогой классический костюм, лишь алая рубашка выдавала его любовь к убийствам, на ней не видать крови, та растворится, став лишь влажным пятном. Вспышка молнии осветила тёмный кабинет, переполненный антиквариатом и дорогой мебелью, от которой так и веяло мерзким запахом старости и желанием выделиться, показать всем напускное превосходство. На идеально вычищенных стеллажах множество ветхих книг, которые владелец поместья не удосужился прочесть, лишь изо дня в день пополняя коллекцию дорогих безделушек. Покачивалась на потолке старинная люстра из белого золота, с, тихо звенящими, ромбовидными кристаллами, подвешенными на витиеватую цепь. — Как думаешь, отец? — Дариус сделал шаг вперед. — Каково прожить всю жизнь в фальши? — Юноша неумолимо приближался, играясь со своим терпением, оттягивая неизбежный момент, нагло, с издевкой, будто перед ним беззащитная жертва, а не глава влиятельной семьи. — Покупать роскошную мебель, есть дорогую еду, не понимая ни ценности, ни вкуса, а просто потому, что так велено. Жить по велению традиций и их диктовке не иметь ничего, кроме чужих слов, но упорно делать вид, что жизнь принадлежит тебе, всеми силами показывая превосходство, которого, в сущности, никогда и не было. — О чем ты говоришь? — Злобно фыркнул мужчина, с раздражением затушив сигару в бронзовой и тяжёлой пепельнице. — Ты пьян? Чушь! Не желаю слышать чушь от найденного сосунка, ты — ничто без моей опеки. — Ох, разве? — Дариус опустился на древний стул, обитый бархатом, с изогнутыми подлокотники и спинкой, что превращались в листья цветов. — Зачем тебе оригиналы книг, суть которых тебе не понять? Зачем тебе, плюясь слюной, выпускать безделушки на аукционе, только бы показать другим семьям Коза Ностра, что ты — состоятельный? Ты — не более, чем тень прошлого и будущее непременно уничтожит ваши традиции, сотрет каждую из них. Скажи, отец, каково жить, никого не любя, жениться только для того, чтобы породить такого же раба, слепо следующего твоей указке, которому и думать о том, правильно это или нет — нельзя? — Не веди себя так, будто всё знаешь, щенок! — Мужчина поднялся, намереваясь ударить непослушного мальчишку пепельницей. Его запястье будто заключили стальные оковы, холодная рука Хаябусы сжимала его, казалось, что будь давление чуть сильнее, прочные кости рассыпались бы пылью, а нити тканей и мышц — лопнули. — Сукин сын, что ты задумал?! Месть за твою безвольную мать, которая не желала принимать уклад жизни и роскошь, что я ей одарил! Думаешь, я не видел, с какой ненавистью ты смотрел на меня все эти годы, думаешь, я виноват в смерти этой шлюхи?! Хаябуса, убери его, сейчас же! — Не смей мне лгать. — Юноша переместился, скользнул по гладкому столу, оказываясь лицом к лицу с отцом, сжав его челюсть. Рубиновые глаза столкнулись, в обоих жажда власти и неизмеримая злость. — Ты довёл мать до этого, ты превратил её в безвольную куклу и меня хотел сделать таким же. Ты сам — безвольная кукла в руках дона Понтедра. И ты — первый шаг к моей цели. Ты обещал отпустить Хаябусу после убийства в Японии, но, как обычно, солгал, нехватка власти заставляет тебя отыгрываться на других. Неважно, выжила бы мама или нет, твою судьбу бы это не изменило. Свободной рукой глава семьи открыл ящик, достав оттуда небольшой револьвер, не успевая вытянуть руку, чтобы направить дуло на сына, как последний быстрым ударом выбил оружие, глухо упавшее на пол. — Твоя дерзость будет наказана. В Коза Ностра предателей не прощают — тебя уничтожат, как бы далеко ты не сбежал, неблагодарный ублюдок! — И дни твоей любимой мафиозной семейки скоро будут сочтены, жаль, моего торжества ты не увидишь. Дариус одним движением перерезал отцу горло, густая кровь брызнула фонтаном, оставшись на алой рубашке и на гладкой коже юноши, осторожно стекая по лицу, словно боялась гнева юного наследника огромного состояния Ринцивилло. Блеск в рубиновых глазах мужчины моментально погас, безвольный труп осел, ударившись лбом о прочный стол из красного дерева, оросив его кровью, что пачкала бумаги, осторожно струилась между предметов, с монотонным звуком разбиваясь от пол. Юноша, глубоко вздохнув, ощутил порыв нескончаемой свободы, облегчения, в нем не нашлось и намёка на сочувствие, он осознанно шёл к этой цели каждый день своей жизни, приобретая все черты будущего лидера. Новое ощущение одурманивало, казалось, нет больше в мире препятствий и запретов, ограничивающих деятельность преступника, каждый, кто рискнёт переговорить дорогу — исчезнет, не оставляя и следа в истории, став очередной безымянной жертвой. Отныне Дариус становится вершителем судеб, построив первую кровавую ступеньку на пути к трону серого короля, что возглавит оба мира, сотрет с лица земли каждого, кто будет неугоден. — Мы свободны. — Юноша кинул убийце чёрную сумку с деньгами и документами, избавив от оков обоих одним лишь убийством. — Приберись и прощай, Араи-тян. — Спасибо. — Слова Хаябусы действительно были искренней благодарностью, ведь и у него в голове были свои мотивы покончить с тем, что в мире называют мафией, однако, в Дариусе юноша видел такого же преступника, как и все остальные, прекрасно понимая, что в будущем они станут врагами и схватка за победу — неизбежна. С того дня на территории Германии появилась компания «Scharlachrote Verbindungen», основанная и возглавляемая юным гением, что сумел быстро получить поддержку государства, а потом и вовсе диктовать собственные правила, ведь все высшие институты страны зависели от его изобретений, тогда и в преступном кругу, в особенности, на черном рынке появились слухи о таинственной группировки Синдикат, орудующей в Германии, а власть её за восемь лет охватило всю Европу, однако никто и понятия не имел, что Синдикат есть на самом деле. Власть Дариуса в обществе возросла и закрепилась настолько стремительно, что безжалостный дон Франко побоялся противостоять юному гению, что навеял страх на все Европейские преступные группировки, добился того, что смогли единицы, тратя на это долгие годы — поддержку властей, получив в подчинение BND и канцлера. Только спустя шесть лет, Коза Ностра, опасаясь лишиться всего, решилась на действия, наняв Короля Воров, что выкрал чертежи тайного изобретения Дариуса прямо из самого сердца Синдиката, своими руками запустив цепную реакцию, что повлечёт за собой череду смертей и ужасную кровавую игру, где лишь один победитель — безжалостный, способный удержать власть на троне из чужих костей.