Салочки на смерть.

Скользил спортивный автомобиль по пустому шоссе, заглянув во тьму, свернув с широких автобанов на двухполосную трассу, не освещенную фонарями. Изредка сквозь лесополосу проскальзывали огни небольших городов, к котором вели узкие ответвления на главной дороги. Шумная жизнь Берлина, с её бесконечным потоком, осталась позади, погрузив ночных путешественников в атмосферу пугающего ночного мрака, разбавляемую редкими машинами, что почти моментально оставались позади. Дариус ехал слишком быстро, абсолютно наплевав на камеры, дорожные знаки и прочее, казалось, абстрагировавшись от мира, рассказывая подчиненному свою кровавую историю, управляя машиной на уровне инстинктов. Поблескивали в свете неоновых фар белые указатели, ребристо переливаясь всеми оттенками белого, указывая на ближайшие населённые пункты. Грейнджер сидел, не находя слов, чтобы ответить, а поток слов свободно стекал с уст преступника, в лице он не менялся, рассказывая будто нечто совершенно обычное, а не то, что принято скрывать от общества. Помнить прошлое — прекрасное чувство, однако, нужно ли это, когда часть жизни ненавистна. Журналист просто не мог понять, каково это — быть живым, иметь за плечами историю, а не злобных призраков, желающих уничтожить крупицы здравого сознания, чудом сохранившегося в океане мук. По мере приближения сердце юноши сжималось, вплоть до того, что орган вовсе растворится, обратившись песчинкой и подарит мученику долгожданное упокоение. Тайны собственного прошлого пугали сильнее серых марионеток, уже сложивших руки на тонкой шее, наровясь сломать, уничтожить, окончательно лишив юношу тех остатков воли к жизни, что удалось с таким трудом сохранить. Окончив историю, Дариус неожиданно замолчал, размышляя, что так легко доверил прошлое мальчишке, не оправдывающему доверие повелителя, он никогда о ней не говорил, однако, казалось, что вся его кровавая история им упоминалась настолько часто, что в результате, бесконечной череды рассказов, выжгла все эмоции, оставив тень надменной улыбки, возникающей при воспоминании о том, что Дариус оказался убийцей собственного отца. Юноша прошлого не боялся, но старательно хотел забыть, чтобы не существовало той части его истории, где приходилось быть куклой в чужих руках, где молча проклинаешь систему, с которой не в силах совладать, оставив лишь то невероятно трепетное ощущение долгожданной победы. Молчание не удивило Дариуса, журналист не из того тип людей, что способны понять подобное, мальчик, как выдернутый из пламени чистый холст, на котором можно написать изображение, что никогда не станет идеальным для мира, но великолепным для владельца сего шедевра. Сгусток пустоты, окованный призраками, не имеющий ни прошлого, ни будущего, но все же человек, умеющий думать, чувствовать и понимать, в очередной раз угодивший в смертельные сети, готовый принимать очередную порцию зверских пыток. Преступник, даже окунувшись в прошлое, не смог понять, почему принял щенка вроде Грейнджера, каков мотив заботы о потерянном человеке, если не интерес познать, как ломаются души — Дариус не нашёл ответ. Журналист был таким беспомощным и слабым, окружённым обстоятельствами со всех сторон, стоящий в сантиметре от кончины, от суицида, что юноша, наверное, из-за страха, не смог совершить. Преступник презирал подобный тип безвольных людей, используя их как пушечное мясо — средством для достижения своих целей, тот тип людей, что будут выстраивать для повелителя мост из чужих костей. — В вашей истории… О матери было лишь упоминание. — Вдруг прошептал мальчишка, растирая вечно холодные руки, сказывалось долгое употребление наркотиков, сосуды с трудом перегоняли кровь по организму, а вены превратились в раздутые, обожжённые изнутри бесформенные трубки. — Моя мать? — Задумчиво произнёс Дариус, в его голосе вновь промелькнули оттенки отчужденного от эмоций льда. — Так уж вышло, что она не выдержала давления обстоятельств и покончила с собой, когда я пошёл в первый класс. Без толку говорить о ней, слабая женщина, прожившая жизнь с отцом ради меня, приручив и привязав глупого ребенка, чтобы потом предать его, уйдя из жизни. Впрочем, я любил её, видел, как отец изо дня в день унижал и помыкал ей, для него мама — пустое место, в этом особенности, в мафиозных семьях так всегда. Чёртовы заповеди, традиции, патриархат и прочее, что превратило мать в пустоту, в мою личную уборщицу, которая должна вытирать мне сопли, пока я не подросту. Тогда я не мог никак не помочь, только и мог говорить: живи, мамочка, я вытащу нас из этой обители страха. Эта женщина не выдержала и застрелилась, лишив меня всей позитивной мотивации, оставив лишь своё идиотские предсмертное желание и семя ненависти к Коза Ностра. — Простите. — Грейнджер в который раз прикусил больные губы, позволив только затянувшимся ранкам лопнуть, пуская по бледной коже тонкие струйки алой крови. — Я… Я надавил на больное. И попросил вас вспомнить о ужасах прошлого… — Почему ты думаешь, что мои действия хоть на каплю зависят от твоих желаний? — Юноша убрал одну руку с руля, вытирая пальцами выступившую на губах кровь, посматривая на подчинённого, пытаясь разглядеть в запуганном лице тайну, почему же журналист стал так нужен экс-королю миров. — Даже если бы ты валялся у меня в ногах, уговаривая рассказать слезливую историю твоего любимого хозяина — я бы не сделал это без собственного желания. — Вы мне не хозяин. — Без уверенности ответил Грейнджер, прижавшись к спинке мягкого сиденья, боясь реакции преступника, что на глупое заявление властно улыбнулся, зная правдивость своих слов. — Как интересно. — На лице директора проскользнула нездоровая улыбка, в глазах загорелись яркие огни, подсвеченные фарами автомобиля, пронёсшегося на противоположной полосе. — Особое отношение к тебе, такому слабому, беззащитному, мальчику, нуждающемуся в любящих объятиях и понимании. Мальчику, что пережил все девять кругов Ада, став марионеткой в руках Сатаны. Подчинить тебя, отобрать личность; починить разбитую игрушку, что растоптать твои воскресшие надежды — эти желания переплетались между собой, сливаясь друг с другом всё время, что ты был рядом. Неисполнение общение — вот почему, Грейнджер. — Невозможно было понять, что по истине чувствует Дариус, чьи чувства сокрыты за маской надменности, лишь маленький огонёк на влажных глазах доказывал, преступник все же способен испытать тёплые чувства к другому человеку. — Ты такой же, в твоей жизни была лишь тьма и нестерпимая боль, пока ты не попал в мои цепкие щупальца, несчастный и почти сломленный, нуждающийся в защите. Как бы я не хотел стереть прошлое из памяти, оно само подтолкнуло меня к завершению того, что я не исполнил двадцать лет назад и позволил матери погибнуть. Её сердце, как и твое, переполняла верность и любовь. — Спасибо. — Журналист закрыл измученное лицо тонкими руками. — Спасибо, что приняли меня… Господин, я просто хотел быть кому-то нужным, но никому не нужны пустые сосуды, истерзанные временем. Никакой человек не полюбит бесплатную шлюху. — Верно. — После неожиданного осознания, юноша не поменялся в лице и голосе, он по-прежнему относился к любовнику эгоистично, истинная сущность главы Синдиката закрепилась в душе куда сильнее, нежели давнее обещание спасти мать. — По всем божественным законам гореть тебе в Аду, пусть ты и прожил судьбу вечного мученика. Успокоение для тебя, Грейнджер, лишь у мрази под крылом. Резко сбавив скорость, Дариус вывернул на очень узкую, темную дорожку, на которой от асфальта остались обрывистые клочки, попадающие пол колёса, подбрасывая не предназначенный для бездорожья автомобиль. Фары осветили старый, поржавевший указатель забытой деревушки Альвине, открывая начало разрухе и пустоте. Одинокий фонарный столб освещал раскинувшуюся петлёй улочку с односторонним движением, вокруг которой собралась парочка деревянных домов, ветхих настолько, что стены при бушующей метели сложатся подобно домино. Дариус внимательно осматривал домики, сохранившиеся, казалось, с окончания Второй Мировой, наспех построенные и так же брошенные с развитием урбанизации, в бело-желтом свете фар поблескивали ржавые номера построек. Из облысевших кустов проглядывались полуразрушенные сарайчики, переполненные и внутри, и вокруг разнообразным хламом: старыми досками, металлоломом и древними инструментами, которые только опытный дачник способен опознать. Ни в одном из окон домов, число которых едва достигло двухзначного, не горел свет, казалось, гости заехали в давно вымершее поселение. Одиноко лаял пёс, прячущийся за деревянным, покосившимся к земле, забором, сигнализируя, что впервые за долгое время Альвине посетил хоть кто-то. Дариусу думалось, что он оказался в месте, неподвластному времени, ничего здесь не выдавало того, что деревня находится в пределах одной из самых развитых европейских стран. Наверное, прошлое поколение утонуло бы в слезах ностальгии, увидев поселение, которого не коснулась всепоглощающая рука цивилизации. Деревянные столбы, проводящие электричество, колодец, никакого водопровода и прочих благ любой из немецких деревень, трупы с отоплением заменили печи, из каждого дома торчала, покрытая гарью, кирпичная труба, порой, и не одна. Машина остановилась напротив старого дома с просевшей внутрь крышей, покрытой потрескавшимися листами серого шифера, деревянные подпорки прохудились, образовав глубокие дыры в треугольной кровле. Остатки забора тупыми кольями, обросшими мхом, торчали из земли, калитка жалостливо покачивалась на единственной, ржавой петле, а тропа к двери почти полностью заросла. Окна давно заколочены гнилыми досками и, отсыревшими за года, длинными дровинами, ничто не указывало на признаки жизни в старом домишке, где на ржавом, ободранном указателе проглядывался номер. Строение совсем небольшое — две комнаты, кухня и небольшая веранда, покосившаяся вбок, наполовину погруженная под сырую землю. В оконных щелях — непроглядная темнота, во дворе, торчал из земли мусор и пивные бутылки с выцветшими бирками, кутающиеся в ковёр упавших листьев множества деревьев, окруживших Альвине непроглядной полосой. От сарая, стоящего на территории участка, остались только сырые руины развалившихся досок и нескольких толстых брёвен, сгнивших изнутри, все поросло мхом и плющом, светлые стебли которого обвивали податливые, смешанные с перегноем из землёй, доски. — Ты готов? — Спросил Даруис, заглушив мотор, нажав на кнопку, спрятанную справа под рулём. — Вот твой дом. Грейнджер уже был во власти призраков, связанный руками марионеток, каждый дом в Альвине напоминал ему о забытых ужасах, что мозг боялся воспроизводить, как воспоминания. Юноша трепетал, открыв рот, казалось, не дыша, обрывками сознания он понимал, что был здесь, что рос и жил, но никакую деталь из жуткой, наполненной пытками, жизни вспомнить не мог. В серых глазах один лишь страх, журналист уже не был обитателем нашего мира, марионетки танцевали вокруг его измученного, взвывшего от боли тела, ритуальных танец, предвещающий одно — неминуемую казнь, на которую Грейнджер пошёл добровольно, отдавшись в руки серых кукол, что приведут его к демону, разрушившему его судьбу, его душу, психику, тело, его самого. Начало агонии и её конец волей судьбы стали одним местом, местом, где всё началось и обещало трагично закончиться, никому не пережить столько мучений, когда их истинный образ явит себя в самых ярких красках. Маленький мальчик, одетый в алую кровь и черные синяки, бежал в страхе из забытой деревушки, чтобы вновь, получив повреждения ещё больше, вернуться и окончить череду страданий. Петля, что связывает Альвине с главной дорогой, петля, что стягивает до беспамятства шею юноши наконец сомкнулась, чтобы окончить своё существование вместе с жизнью того, кто не должен был рождаться, чтобы жить в Аду. Грейнджер, ведомый марионетками и дьявольским безликим, что мельтешит перед глазами, молча открыл дверь автомобиля, позволяя холодному ветру пронзить его тело. Он шел, видя лишь призраков, выстроившихся в два ряда, любезно открывшим ему дорогу в логово смерти — хлипкая дверь, отделяющая помещения старого дома от улицы. Кричать и биться в истерики не было сил, та ещё возьмёт власть, бросив журналиста в пучину Ада, напоминая о том, что действительно уничтожило его, о тех, кто повинен в ужасающих воображение травмах. Безликие срывали одежду с тела юноши, полностью обнажив его перед решающей встречей, показав ужасы, которое пережило его тело: отвратительные шрамы, покрывшие практически всю бледную кожу, множество пупырчатых ожогов, синяков, оставленных после употребления героина и бисера, рассыпавшегося на запястьях от сигарет, что садисты тушили прямо о нежную кожу и главным украшением стала выжженная на пояснице надпись: шлюха. Каждый шрам болезненно заныл, налившись кровью, вместе с ним взбесились и марионетки, тонкими, когтистыми пальцами, забираясь под кожу, царапая хрупкие мышечные ткани изнутри, рвали, сдавливали внутренние органы, наровясь вырвать их из больного тела. Безликие оставляли невидимые, ощутимо горящие раны по всему телу, не жалея Грейнджера, отрывая от него по кусочку нежной плоти, отрубая словно ржавым топором, конечности, вырывая глазные яблоки, оставляя пустующие черные глазницы, из которых непрерывно льются ручьи алой крови. Заветная дверь так близко, но каждый шаг юноше давался с непосильным трудом, однако, он молча продолжал свой путь, позволив безликим уничтожить его обнажённое, изуродованное тело, уничтожить эту смертельно-защитную грань между мирами, явив истину прошлого мальчика, потерявшего свою историю. — Грейнджер? — Позвал Дариус, покинув салон следом, существенно напрягаясь, ведь истеричный мальчишка выглядел спокойно, скрыв всю болезненную бурю внутри. — Грейнджер? Ты меня слышишь? В тайны чужой души преступник заглядывать не собирался, его подчинённый обязан сам пройти эту тяжёлую дорогу, побороть власть безликих, встретившись со всей болью, принять её и открыть другой путь, что дарует ему глава Синдиката. Не эгоизм и безразличие движило Дариусом, он прекрасно понимал, что никак любовнику не поможет, лишь попрепятствует неизбежному, однако, в решающий момент спасёт парня от смерти, показав, что значит быть под крылом у бездушной мрази, открывшей в себе чувство любви. Мерзко, измученно скрипнула старая дверь, открывая путь во тьму. Пол в доме покосился, старая, пыльная, взмокшая до взбухания мебель чудом стояла, под ногами хрустело дешёвый фарфор разбившейся посуды, что упала вместе с белым сервантом, сорвавшимся с петель. В комнате все было разрушено: гнилая, порванная мебель, укрытая дырявыми тряпками, напоминающими марлю, катались под ногами стеклянные бутылки от спиртного, скрипели, прогибаясь, деревянные половицы. Сквозь заколоченные окна пробивался белый свет фар, показывая засохшую на тряпках и старых, выцветших обоях брызги коричневой, давно засохшей крови. На полу остались почерневшие от грязи следы ногтей, в углах валялись сломанные стулья и разбитые предметы быта, торчали воткнутые в хлипкий стол ножи, единственное — что не поржавело от безжалостного времени. Терлись о грязные деревяшки тканные перегородки, отделяющие комнаты, висящие на парочке плохо вбитых, торчащих из стен, гвоздей. Стеклом книзу стояли на комоде рамки фотографий, посмотреть на которые не хватало смелости, каждое движение с противным скрипом разносилось по помещениям. Посреди комнаты стоял старый диван коричневого цвета, с торчащими наружу пружинами и несколькими просевшими подушками, перепачканными грязью и чужой кровью, напротив — пузатый телевизор, накрытый дырявой, тканевой салфеткой. Всюду, на каждой стене висели печальные иконы, ставшие свидетелями кошмара, творящегося в комнате, от того, взгляд святых был несчастен, будто Бог действительно плачет, но не в силах что-то поменять. Грейнджер стоял посреди пустой комнаты, задыхаясь от нехватки воздуха, от агонии, поражающей накатывающими волнами его тело. Разруха, грязь, гниль, кровь — всё это напоминало о начале боли, об ужасах, творившихся в стенах этого дома, звонкий смех призраков сводил с ума, гадкий, надменный, полный презрения к слабому журналисту, решившемуся отдать жизнь и сойти с ума, погибнув ненормальным. Тысячи ржавых лезвий вонзились в кожу, разрывая, заражая ткани, что те гнили изнутри, струясь мерзкой грязно-жёлтой жижей, отравляющей конечности, отваливающиеся от тела, превратившиеся в сплошно, полное гноя месиво, разлагающаяся в озере смолы, что струилось из-под кожи юноши. Нагой, беззащитный мальчика в лапах серых марионеток, пал на колени перед безликим, чьи пустые глазницы струились ненавистью к слабому существу. Грейнджер схватился за голову, оттягивая без того тонкие, повреждённые волосы, кричал, разрывая тонкие стенки горла, упав на колени, лишь бы кошмар закончился. Не здесь, не в логове смерти, что пропитано чужой ненавистью, что помнит каждую пытку, которым подвергали маленького мальчика, как и лицо жёсткого маньяка, подарившего журналиста на свет. Сжавшись в комочек, Грейнджер орал, агония накатывала лишь сильнее, а смех марионеток заставлял виски пульсировать, мозг дрожать, от чего казалось, что орган не выдержит пытки и лопнет, окончив адские мучения. Он царапал пальцами гнилые доски, черная грязь забивалась под ногти, смешиваясь с алой кровью, юноша бился конечностями о бутылки, ползал по этому стеклу, держась за разрывающаяся голову, брызжа слюной. Вены на глазах полопались, органы зрения лились алым, готовые выпрыгнуть из предназначенного им места, лишь бы не видеть призраков, что избивают хрупкое детское тело, оставляя на спине полосы багровых, струящихся кровью раны, сделанных, смоченной в ледяной воде, плетью. — Ты должен быть покорным. — Рычаще произнёс безликий, нанося удар по худенькому тельцу. — Покорным! Ты — моя собственность! Подчиняйся мне! Исполняй прихоти тех, кому принадлежишь! Острая боль пронзила тело, когда журналист видел, как мальчика с влажными серыми глазами ударили градом тяжёлых ударов, он умоляюще смотрел на юношу, тянулся рукой к призраку. Монстр схватил ребенка за прядь седых волос, сильно выделяющаяся в растрепанной копне смоляных пут, острое лезвие ножа тут же отсекло чужеродную прядь, оставив там кровавую рану. — Счастливый ты будешь только перед камерой, демон! — В следующий момент призрак нанёс удар по лицу, разбив, и без того покрытие синяками, губы. По подбородку и лбу Грейнджера, в точности, как у мальчика, стекала багровая, тёплая жидкость. — Адская тварь, ты обречён страдать, как демоны в своей обители! — Покорным. Покорным. Ты должен быть покорным. — Хором голосили безликие, сковав журналиста прочными цепями из собственных конечностей, проникающих под кожу, врастающих в мясо, такие из тела не вырвать. — Демон. Демон. Демоны должны страдать. — Напевали они. — Тот, кто демона породил — обязан мучениями отродье наградить. Чудовище. Чудовище должно быть взаперти, вдали от глаз людских, папочка скроет, папочка накажет, да-да, таков монстров удел. — Помоги… — Шептал измученный мальчик, протягивая тонкую, трясущуюся от боли ручку, Грейнджеру. — Помоги мне… — Хорошие дети всегда возвращаются домой. — Прорычал безликий, отшвырнув ударом ноги ребёнка прочь. — Правильно, Грейнджер? Ты всегда будешь мне покорен, у тебя нет личности, ты демон, ты должен страдать. — Да, папочка. — Хриплым, надломленным от постоянных криков, ответил ребёнок. — Улыбайся только на камеру, наши родственники не должны знать о том, что ты демон. — Смеялся безликий, постепенно приобретая человеческие черты — мерзкие, отвратительные, в чёрных глазных появились маленькие, безумные зрачки, бегающие из стороны в сторону, кожи из серой массы превратилось в грязное, жилистое полотно, висящее, наслоенное друг на друга, комками жира, заросшего отвратительной кудрявой волосней, на которой оставались гнилые крошки и остатки еды с алкоголем. — Подрасти и через годик ты заменишь свою шлюху мать. — Мужчина, чьё лицо внезапно являлось перед юношей, маниакально рассмеялся, недвусмысленно притянув ребенка к себе, исследуя своими сальными ручищами невинное тело. — Пора уже и тебе, ублюдок, принести пользу. Мальчик посмотрел на застывшего от страха Грейнджера, дрожащего от адской боли, их серые глаза, полные страданий и непонимания, встретились в немой мольбе о помощи. Через мгновение сам журналист оказался в объятиях обрюзгшего мужичишки, он беспрепятственно лапал тело своего сына, не забывая надавить на чернеющие синяки. В ужасе юноша обернулся на мальчика, закованного в ловушку серых марионеток, их шрамы и боль была идентичной, тот жалобно вопил, пока вновь не встретился взглядом с Грейнджером. — Помоги… Помоги мне… — Как в бреду говорил мальчишка, захлебываясь в собственной крови. — Останови это, Грейнджер! Юноша ощутил острую боль внутри, вновь оказавшись закованным в кандалы марионеток, наблюдая как жирный, заросший волосами, покрытыми сальным жиром, мужик вставляет палец в узкий анус ребенка. Грейнджер, вырвавшись из, вросших в его тело, цепей, оставив болтаться в серых руках куски свежего мяса, пропитанного кровью, бросился вперед, под звонкий хохот, под болезненные всхлипы самого себя, сквозь агонию, заставившую каждый из шрамов ныть сильнее, бежал к ублюдку, сломавшему его жизнь. — Оставь меня в покое! — Хором закричали обе жертвы насилия и юноша навалился на мужчину, впиваясь руками в его жирную, липкую от пота шею, впиваясь кожу ногтями, собираясь задушить призрака отца. Тьма накрыла собой, отбросив Грейнджера в бесконечную, непроглядную бездну, а там, где серые марионетки кружат хороводами стоит отец, насмехаясь над слабым мусором, который он уничтожил, открыв первую главу череды мучений. Журналист, лишившись воздуха, отдавшись на растерзание боли, тянул руку вперёд, надеясь ухватиться за неизвестного спасителя, но в собственном сером мире — есть лишь он и враждебные куклы — олицетворения всех, кто причинил мальчишке вред, оставив свой след на уродливом теле. Глухая боль впилась в спину, резко вспыхнув пламенем, обжигая молочную кожу, в смоляное озеро юношу тянули цепкие руки призраков, погрузившихся глубже, за пределы серого мира — в чертоги забытых воспоминаний. Грейнджер с большим усилием повернул голову, встретившись взглядом с деревянной стеной, вмятой в сырую, холодную землю, над головой — квадратная дверь, захлопнувшись, породила гробовую тишину и невыносимый ужас, вызвавший у юноши новую волну истеричного вопля. У стены, прикованная цепями, перепачканная в черной земле, сидела растрепанная, чрезвычайно тощая женщина, её почти белые волосы — бесформенная солома, а тело — храм налившихся в выпуклые шишки, синяков, украшенных глубокими, чернеющими от земли, гниющие от грязи, кровоточащими ранами. Под ногами, от которых остались кости, обтянутые сморщенной кожей — пустые шприцы. Из-под кожного покрова торчали налившиеся вены, и ряд синяков с едва заметной, заполненной засохшей кровью, дырочкой оставленной иглой — следствие героина. Одета она была в серую, висящую на тонких плечах, футболку, а под ней образовалась влажная лужа от мочи и размазанные по бёдрам фекалии. — Грейнджер. — Хрипло, грубо, совсем не женским голосом, шепчет женщина, поднимая сморщенное, почти фиолетовое лицо с впавшими вовнутрь глазами, залившимися белой плёнкой. — Помоги… Сынок, помоги… Будь покорен, тогда твой папочка освободит меня. Следишь за сестрёнкой? Как она? Сколько ей? Уже полгода… Помоги, сынок. — Больно, мамочка. — Отвечает мальчик, прикованный напротив, совсем худой, подросший, его лицо приобрело юношеские черты, а из-за неестественной худобы подросток выглядел куда страшно. — Кимми. Мамочка, Кимми уже пять. — Потерпи, будешь покорным и папа отпустит нас. Оба пленника кинули пустые, лишённые надежды взгляды, на тонущего в нефтяном озере, наполненном руками, что отравляют кровь, вынуждая отплевываться вязкой гнилью, дергаясь в конвульсиях, Грейнджера. Пустота в глазах породила в сердце ужас, ведь чем глубже, тем сильнее боль и ярче воспоминания, вырвавшиеся из плена серых марионеток, чтобы наконец-то заполнить разум хозяина и уничтожить тело, душу, непригодные для жизни. — Помоги нам… — Шептали заложники, лишённые сил пошевелиться, будто застыли во времени, в страхе быть вновь наказанными. — Помоги… — Ублюдок! — Огромный мужчина, с животными глазами, вонючий и грязный, хватает подростка за грудки, вырывая его вместе с доской, к которой прибить цепь, тащит прочь из подвала. — Пора отрабатывать грехи этой шлюшки и её безмозглой дочери! — Ненавижу! Ненавижу тебя, Грейнджер! — Орала женщина, харкая в сторону выхода, плюясь загустевшей кровью. — Ты разрушил мою жизнь! Скорей бы ты сдох! Сдохни! Сдохни! Сдохни! Адское отродье! — Она со злостью воткнула шприц с героином в избитое тело подростка, которого одним лёгким движением швырнули в подвал, на его окровавленных бёдрах сохранились капли свежей спермы. — Помоги… — Шепнул мальчик, в последний раз глядя на журналиста серыми глазами. Вырвавшись из лап тьмы, юноша попытался схватить сам себя, оказавшись в разрушенной комнате, голодный, избитый мальчик сидел на холодном полу, его острые колени разодраны почти до мяса, едва ли тонкая корочка, затянула раны, как и тут же разбивал очередной удар отца. — Братик. — К нему подошла тощая девочка с синяками на руках и грязных лохмотьях, похожих больше на половые тряпки, ставшие темно-серыми от грязи. — Кушать, братик… — Кимми погладила себя по впалому животу, на котором, вероятнее всего, тоже множество ужасных шрамов. — Ты что-то сказала, мелкая дрянь?! — Жирный, сальный боров, чья одежда перепачкалась в вонючем и дешёвом пиве, подорвался с просиженного дивана, направляясь к детям. — Это я, папочка! — Подросток встал вперёд сестры, защищая её своим хрупким телом. Отбросив сына в сторону, мужчина разорвал одежду на Кимми, принимаясь грязными руками лапать ее маленькое, совсем не подготовленное к такому, тело. Грейнджер плакал и кричал, умоляя отца остановиться, но сил в его теле не было даже, чтобы встать, каждая его мышца нещадно ныла, желудок сводило от голода, а на лице заживал свежий, продолговатый шрам, растянувшийся от нижнего века почти до подбородка. — Помоги… — Вскрикнула девочка, ощутив, как жирные пальцы касаются ее промежности. — Братик, помоги… Подросток, ведомый неизвестной, сокрытой в его теле, силе, схватив с пола стеклянную бутылку, бросился вперед, разбив её о грязную голову мужчины, оставив путаться в чёрных, вьющихся волосах зелёные осколки. Осев на пол, Грейнджер перестал понимать происходящее, серые призраки жадно впились в неукрепленное сознание, поглощая его, заставляя забыть все ужасы, творившейся в этом доме. Блеск в серых глазах потух окончательно, сделав юношу заложником марионеток, что стёрли страшные картины насилия, оставив лишь неутихающую в теле боль. Взрослый Грейнджер попытался схватить себя, как тот, произнося роковую фразу: я помогу, растворился, оставив за собой расплывчатые разводы в воздухе. Мелькали зелёные деревья, остались позади деревянные дома, как и ржавый голубой знак, обозначающий границу Альвине, оставив незавершенное петлю дороги, обвившую деревню. Журналист следовал вдоль пустой трассы неизвестно шоссе, ощущая слабость и нестерпимую боль, но не эмоции — их выжгли. Казалось, призрак Грейнджера ничего не замечал, шёл молча, едва перебирая разбитыми в кровь ногами, путаясь в них, спотыкаясь, окропляя багровой жидкостью жёлтый песок, забивающийся в раны. Семья уродов — осталась позади, открывая вторую главу жизни мальчика, потерявшего историю, ту самую, где появились путеводная звезда, спасающая от гнёта безликих, от боли, что не утихает. Подросток, спотыкаясь в очередной раз, угодил в тёплые объятия другого мальчика, чьё лицо окутано приятным белым светом, что распадается обнажив лицо человека, за которым Грейнджер гонялся долгие годы. Каштановые волосы покачивались на ветру, наглая улыбочка исчезла со свежего, полного жизни, лица Клауда, сменяясь удивлением и ужасом. Мальчика и сам презентабельно не выглядел: носил старую одежду, был худоват и весь в ссадинах, однако, вечно беззаботный и довольный, радуясь тому, что в очередной раз сбежал из приюта. — Что с тобой? — Звонкий голос будущего Короля Воров двоился в голове. — Эй, мальчик, ты живой? — Не знаю… — Отвечает подросток, а голос сходит с уст Грейнджера, что стоит, держась за бушующее сердце. — Больно… Мне больно… Клауд, посадив несчастного на обочину, бросается под колёса первой проезжающей машины, руками вцепившись в капот. На ругань водителя не реагирует, лишь просит помощи, доставая из кармана пару сотен украденных евро, указывая рукой на избитого Грейнджера. Рваные крики журналиста на тихой улице были слишком громкими, Дариус с ужасом представлял, какую боль сейчас испытывает подчинённый, находясь в родном доме совершенно один. Кричал Грейнджер долго, периодически кашляя, ползая по полу, разрывая, пачкая плащ, защищающий его тело от глубоких ран, которые могут оставить валяющиеся на полу осколки. Юноша, отвлекаясь на телефон, курил пятую по счету сигарету неожиданно для себя испытывая сильное волнение, думалось, что журналист действительно может погибнуть, настолько жалостливо и болезненного он выл, добровольно погрузившись в омут воспоминаний, заново переживая всю физическую и моральную боль, которую удерживали серые марионетки, казалось, являющиеся друзьями, а не насильниками, что пытаются растоптать сознание Грейнджера. Вероятно, оставшиеся почти в руинах местные жители, пробудились от криков, но не решались выйти, видя стоящую на улице дорогую машину и Дариуса Ринцивилло собственной персоной, умно предпочитая не вмешиваться в дела людей его уровня. Однако, истина была куда страшнее, крики из зловещего, разрушенного дома — не новость, изо дня в день маньяк-алкоголик измывался над своей семьёй, но все её члены покорно отрицали это, пусть и выглядели при этом, как живые призраки. Один лишь пёс непрерывно лаял, реагируя на посторонние звуки, оповещая пожилого хозяина об опасности. Сквозь крики Дариус едва различал собачий лай, неожиданно сменившийся на жалобный скулеж и гробовую тишину, обрушившуюся на деревню. Грейнджер окончательно утонул в прошлом, разрушив серый мир, принимая свою, наполненную кровью и пытками, историю. Юноша валялся на полу, перепачканный земле, слезах и соплях, его разум находился в персональном Аду, сотканном из воспоминаний, он ее понимал и не видел, что происходит вокруг, утопая в глубине того, что тщательно охраняли безликие, оберегая мальчика от страданий, защищая и без того хрупкую душу, но всем мозговым ресурсам было не под силу полностью выжечь из памяти кошмары прошлого. Боль затухала, казалось, посреди разрушенной комнаты лежит бездыханное тело, так безжизненно выглядел журналист, утративший последние крупицы сил на роковую битву. Стук и сдавленный крик, доносящийся из подвала не доходил до сознания Грейнджера, организм защищал его о любого внешнего воздействия, позволяя наконец-то окончить череду страданий. Но хриплый женский голос не был дружественным, он не просил о помощи, наоборот — надрываясь, звал владельца логова пыток, оповещая, что долгожданный гость соизволил прибыть. Тихо скрипнула задняя дверь, тяжёлые шаги разнеслись по комнатам, от чего старая мебель тряслась, наровясь упасть, привлекая внимание Дариуса, стоящего снаружи. Сальная рука, пропитанная потом, грязью и алкоголем, легла на рот журналиста, а вторая — исследовала подросшее тело. Мозг ощутив опасность, насильно вырвал Грейнджера и омута, что был изучен лишь наполовину, возвращая его в реальный мир. Ощутив резкий запах, знакомый до дрожи в коленях, юноша распахнул глаза, встречаясь лицом к лицу с насильником, но уже в реальности. Взгляд отца не изменился — такой же животный, не имеющий в себе никаких желаний кроме одного — пытать других, заставлять страдать, унижать, отыгрываясь на тех, кто не в состоянии себя защитить. Тонкими ручонками, журналист обхватил огромную, волосатую лапу, на секунду смахнув в лица, чтобы закричать. — Помоги!.. — Успел вымолвить Грейнджер прежде, чем рука снова накрыла рот, а тяжёлый кулак впечатлил его в пол, разбив нос в кровь. Алая жидкость брызнула в сторону, серые глаза наполнились ужасом, что, казалось, должен был погибнуть, остаться там, в воспоминаниях. Вся боль вернулась разом, удваиваясь, не дав юноше и возможности с ней совладать, его кошмар, демон, погубивший его психику и тело — реальный, уже готовый открыть новую главу страданий в его истории. — Покорные дети всегда возвращаются домой. — Тем же злобным, похожим на рык дикого зверя, говорил мужчина, брюзжа густой слюной. Его рука оказалась под плащом сына, жадно исследуя тело. Дыхание смерти ощущалось на щеках, сердце болезненно выбивалось из грудной клетки, ломая кости, Грейнджер трепыхался в чужих руках, сдавленно мычал, ногами стуча по полу. Зубами он впился в ладонь мужчины, залившись слезами, панический страх полностью охватил рассудок, казалось, что журналист и правда заклеймен демонами, от чего человек из его кошмаром оказался реальным. — Дариус! — Кричал юноша, когда отец вновь зажал рот, на этот раз с носом, зарывшись влажной рукой в волосы, ударив мальчика лицом о пол, проломив гнилую половицу. — Как ты посмел сбежать, выродок? — Шептал отец на ухо, пачкая кожу слюнями, неприятно царапая густой, накопившей множество грязи, с ароматом хуже навозной ямы, бородой. — Ты всегда должен быть покорен мне. Я видел, как ты лыбишься на камеру, думаешь, своему Ринцивилло нужен, да у него таких мальчиков тысячи, ты — пустышка, сосуд для удовлетворения моих потребностей. Отец, затолкав в рот Грейнджера скомканную, вытащенную из недр отвратительного тела, тряпкой, стараясь пропихнуть ткань прямо в горло. Одним грубым движением он разорвал ткань свитера, открывая тело, покрытое ещё большим количеством шрамов, такое же болезненно худое и бледное. Мужчина хотел было сорвать с бедолаги штаны, как осмелевший журналист, толкнул его ногами, выплюнув кляп прямо в сальное лицо, однако, оттолкнуть тушу, весящую больше центнера у хрупкого Грейнджера не получилось. — Помогите! — Последний раз крикнул юноша, прежде чем получить очередной удар, разбивший его губы в багровое мясо. — Твоему богатенькому, избалованному мистеру Ринцивилло плевать на тебя, единственный, кто тебя любит — твой папочка! Будь покорным, сын шлюхи! Сейчас ты познаешь всю мою любовь! — Мужчина подобрал с пола осколок, желая вонзить его сыну в глаз. — Не смей называть себя отцом Грейнджера, жирная мразь. — Дариус лёгким движением снёс хлипкую дверь с петель, его рубиновые глаза вспыхнули ярче пламени Бездны, вынудив жестокое животное запереть от страха от одного ощущения, что на него смотрят с высокомерием и надменностью, как на кусок дерьма. — Ты взрастил безвольную куклу, что пригрел под крылом сам Дьявол. — Ударом ноги юноша отбросил тушу в сторону, выбив изо рта челюсть с жёлтыми, гнилыми зубами, половина из которых давно почернела и выпала от удара. Журналист, дрожа пополз к спасителю, задыхаясь от боли и ужасных приступов, разрушающих сознание с новой силой, окружение вокруг превратилось в сюрреалистичный водоворот, смешавший в себе безликих, кружащих над головой и огонь, поглощающий вокруг все живое. Юноша пал в ногах Дариуса, задыхаясь, воздух словно выжгло из лёгких, он перестал соображать, извиваясь в мучительных конвульсиях, схватившись за голову, готовую лопнуть от лёгкого прикосновения. — Ты что творишь, сукин сын?! — Злобно, пачкая подбородок в слюнях, кричал мужчина. — Убирайся! Убирайся из моего дома! Грейнджер, что расселся?! Тащи свою жопу сюда, разве забыл, кто подарил тебе жизнь?! Кто не дал сдохнуть тебе, неблагодарному ублюдку?! — Как мило. — На лице главы Синдиката показалась злобная, пропитанная надменностью, ухмылка. Подходил к дрожащему борову он медленно, наслаждаясь страхом жертвы, растягивая удовольствие наблюдать, как пред ним рассыпается в страхе огромный, грязный мужик, выглядевший сейчас, как побитая шавка. — Довести ребёнка до сумасшествия, отыгрываясь на нём за свои неудачи. — Заткнись! Не подходи! — Отец Грейнджера подскочил, достав из старого комода такое же древнее ружье. — Я убью тебя, а мальчишка ещё заплатит за своё неповиновение! — Мужчина навёл дуло на лицо названного гостя. — Деньги от пули не спасут, сука! Дариус лёгким движением выхватил оружие из рук мучителя, подняв дуло вверх до того, как был спущен курок, глаза преступника мерцали в тусклом свете, как два гранатовых огня, сжигающих и тела, и души. Следующим движением юноша ударил борова ногой в живот, оттолкнув к спуску в подвал, откуда доносились чьи-то приглушённые крики. Ружье валялось на полу, а Дариус продолжал молча приближаться, не отводя взгляд от перепуганного мужика, забившегося в колачек, всё его тело билось в дрожи, а зрачки ходили ходуном, заставляя отца Грейнджера в полной мере ощущать, что значит быть уничтоженным морально. — Сынок! Грейнджер! Помоги! — Мужчина визжал, как свинья, вжимаясь в квадратную дверцу, ведущую вниз. Казалось, что его сердце разорвёт от страха, он царапал пол ногтями, но в силах уйти от смертельного взгляда убийцы. — Грейнджер… Журналист, уцепившись за диван, пытался встать, каждый раз испытывая невыносимую боль, судорожно кашляя, пытаясь выплюнуть из сознания проклятые воспоминания, что вспылили в самых ярких красках. Грейнджер схватился за голову, не выдержав давления, закричал, падая лицом прямо на грязный матрас дивана, зубами разрывая плотную ткань. То, что с ним пытался сделать отец — окончательно подломило юношу, что и так не справлялся с собственным сознанием, оставалось только биться в истерике от внезапного ужаса, достигшего цели спустя столько лет. Дариуса подобное лишь сильнее подстрекало исполнить ужасающую кровавую казнь, своими руками изничтожить человека, сломавшего любовнику жизнь. Юноша твёрдым ботинком ударил по гигантскому, жирному брюху, проломив под спиной жертвы доски, отправляя его вторым ударом падать с лестницы в абсолютную темноту. Голос из подвала стал все отчётливее, из сдавленного мычания превратившись в женский, болезненный хрип, кажется, заложница волновалась об отце Грейнджера, стоило только туше с грохотом упасть на землистый пол, как тут же донесся отчётливый крик. — Папочка! — Истерично завопила женщина. Из тёмной пещеры послышался звон цепей и отчаянный топот, смешанный с кряхтением и возней, издаваемых мужчиной. — Вставай. — Дариус поднял обмякшего журналиста за воротник. — Хватит истерить, всё кончено. — Нет! Нет! Нет! — Кричал юноша, стягивая плащ с плеч преступника, пачкая ткань слезами. — Я сейчас умру… Больно… Мне больно… — Он схватился за грудь, желая вырвать клокочущее сердце из груди, оседая перед директором на колени. — Господин, я… Всё тело… Этот… Этот человек… Он сломал мою жизнь, господин, он… Дариус поднял с пола ружье, а затем и журналиста, спокойным шагов спускаясь в подвал, подсвечивая дорогу фонарём от телефона. Белый свет ударил в глаза, от чего мужчина, дрожа от страха, всхлипывая, отполз назад, пачкая порванные, дырявые треники ещё больше. Противный женский визг отвлек внимание преступника, жирный боров, наивно полагая, что получив возможность сбежать, пыхтя, как старый утюг, рванул вперёд, встретив лицом дуло ружья. — Я же сказал, что твою безвольную куклу пригрел под крылом Дьявол. — В белом свете глаза Дариуса неистово сверкая, обнажая всю жестокую натуру его падшей души. В действительности, слабым волей ублюдкам, вроде отца Грейнджера, могла казаться, что на них глядит адская тварь, человек просто не может обладать силой, способной попалить исключительно глазами. Держа ружье одной рукой, юноша натянул перчатку, замахнувшись, отбросил тяжёлого мужчину в сторону, выбив остатки зубов, сломал при этом ещё и нос, что начал обильно кровоточить. Писклявый рык заставил Грейнджера вздрогнуть, ощутив новый прилив боли, вынуждая его упасть, путаясь в ногах. Дыхание перехватило, перед глазами, во мраке стояла голая, вся грязная, с гниющими ранами девушка, её глаза налились кровью и пожелтели, а от волос осталась лишь бесформенная желтоватая, напоминающая лепёшку навоза, копна. — Ты… Кимми… — Прошептал юноша, отползая назад. — Прости! Прости меня… Я… Я… Заложница позабыла человеческую речь, продолжая что-то упорно визжать, дергаясь в цепях, закреплённых на шее, как собачка, лишь периодически в невнятной речи проскальзывало единственное слово: папочка. — Убей! Убей это неверную скотину! — Отхаркнувшись кровью, закричав от резко настигней боли, приказал боров. — Он посмел бросить нас! Кимми, как животное, бросилась на старшего брата, в её длинных ногтях сохранились остатки крови и земли, а также гноя, который она выковыривала их множества ран, украшающих тело. Грейнджер ощутил на шее сильную боль, гнилыми зубами, девушка впилась в тонкую кожу, разрывая её, чтобы прогрызть путь к сонной артерии, острые когти впивались в одежду, тут же ломаясь от давления. Дариус выстрелил без колебаний, голова Кимми от пуль разлетелась на ошметки, кровь, куски мозга разлетелись в стороны, осев на стенах, полу и лице журналиста. Труп безмолвно свалился рядом, из уцелевшей глазницы вывалилось яблоко, с безумным зрачком, прокатившись по полу. Грейнджер испуганно вскрикнул, видя в белом свете искаженное, уродливое лицо, половина которого превратилось в кровавый суп, с вытекающими остатками розовых тканей, покрытых липкой жидкостью, смешанной с алыми реками. Рвотные позывы одолели мгновенно, журналист отхаркивался горькой, почти пустой желчью желтоватого цвета, с небольшими кусочками чего-то странного, не имеющего формы. Юноша отполз к лестницы, полностью оказавшись у повелителя за спиной, дрожь и страх было не унять, приходилось молча дрожать, захлебываясь от горького привкуса собственных выделений, застрявших в горле. Голос Кимми из воспоминаний застрял в голове, вызвав волну пульсирующей боли, которая смешалась со злобным детским смехом и галлюцинациями, которые стали ярче и злее. Новые призраки с размытыми лицами, отец, мать, сестра — все пытались разорвать обнажённое тело Грейнджера, оставляя лишь ужасные шрамы, висящие на мясе и мышечных тканях, прямо на окровавленных костях. — Ты! Тварь! Я убью тебя! — Заорал мужчина, подняв с пола грязную, человеческую кость. — Да как ты посмел предать нас, Грейнджер?! Надо было убить тебя сразу! Убить и сожрать, как твою шлюху мать! Ты, сучара, сбежал! А кормиться было нечем! Что, Ринцивилло?! — Обезумев орал мужчина, размахивая около лица преступника, гниющей, почти чёрной, тазобедренной костью, на которой отчётливо виднелись следы зубов. — Страшно?! Пока ты нежишься в богатстве, люди сходят с ума от голода! Я и тебя превращу в это! В покорного ребенка. Дариус не шелохнулся, продолжая испепелять борова взглядом, его слова, действия и произошедшее не вызвали ни капли эмоций, лишь надменная ухмылочка не сходила с дьявольского лица. Одетой в перчатку рукой, юноша с лёгкостью впечатал жертву затылком в стену, намеренно ударив его о крепление цепей, разорвав грубую кожу до крови. Тонкие пальцы скользнули к глазному яблоку, надавливая на веки, пробираясь все глубже, заталкивая кожу прямо в слизистую. — Нет… Нет… Остановись! Псих! Тебя убьют! Ты будешь гнить на зоне, мразь! — Кричал мужик, пачкая слюнями дорогую, кожаную перчатку. Этот небольшой жест явно показывал, насколько Дариусу отвратителен стоящий пред ним человек, напоминающий больше дикое, больное животное, что изгнали даже из стада. Стальное спокойствие на лице вызывало панический страх, по щекам борова катились крокодильи слёзы, не таящие в себе ничего кроме банальных инстинктов. — Я могу убить тысячи выродков тебе подобных. — Рубиновые глаза застыли, а сердце мужчина, казалось, пронзило ледяное копье, лишившее и тепла, и движения, превратив кукловода в куклу. — Этими руками я убил родного отца, этими руками вытащу твой глаз и заставлю наблюдать, как я измываюсь над твоим мерзким, обрюзгшем телом, что лишилось всего человеческого. Твоя жалкая душонка, мозг, сознание — недалеко ушли от диких животных. Неужели, ты думал, что маленький мальчик, Грейнджер Эберт, останется страдать, а ты будешь безнаказанно продолжать измываться над теми, кто был слабее тебя. Сломленный, ненормальный человек поднялся на вершину, о которой ты боишься даже мечтать. — Директор надавил пальцем сильнее и белое яблочко со зрачком выкатилось из глазницы, причиняя мужчине ужасную, тянущую боль, заставившую его взвыть. — Знаешь, в Аду твоя душа гроша бы не стоила, даже самый слабый бесенок её не отнимет. Ты — ничто, само твое существование позорит человеческую расу, мрази вроде тебя должны подохнуть, как крысы на травле. — Кто? Кто назначил тебя судьёй?! Ты ничего не знаешь! Грейнджер, сынок, помоги, прошу! Умоляю! Преступник скользнул рукой, что лежала на глазу к грязному, воняющему тухлятиной рту, он изящным движением достал из кармана складной нож, радужно переливающийся в свете, упавшего на пол телефона, одновременно извлекая чужой язык. Одно движение и кусок плоти, вместе с фонтаном брызнувшей алой реки, оказался на полу, где тут же был растоптан ногой Дариуса, который с маниакальной радостью глядел на онемевшую от страха, боли и потери языка, жертву. — Власть. — Под громкое мычание и брызги крови, оседающие на земле, окрашивающие её в болезненно чёрный, юноша оттянул одно веко. — Положение в обществе. — Продолжил убийца, отрезал кусок дряблой кожи, отбросив его сторону. — Гениальность. — Второе веко тоже оказалось натянуто, а огромный боров, равный с Дариусом по росту, по размеру больше в два раза, дрожал и мычал, как ребенок, плюясь слюной и багровой кровью. — Деньги. — Юноша отсек оба века, чтобы отец Грейнджера больше не смог закрыть глаз. Взгляд рубиновых глаз пал на трясущегося в конвульсиях журналиста, ставшего свидетелем жестокой пытки, не ощущая морального удовлетворения, а только сплошную боль, захватывающую разум. Юноша опустился на корточки, приподняв Грейнджера за подбородок, смягчив взгляд, высматривая в серых глазах умирающий огонёк жизни. — Сегодня все закончится. — Дариус протянул мальчику ружье, сжав рукоять в тонких, ледяных руках журналиста, помогая ему встать и направить оружие на отца. — Покончи со своими прошлым, Грейнджер. — Я… — Юноша измучено упал на руки директора, едва ли удерживая ружье в трясущихся ладошках. Тёплые прикосновения, пальцы Дариуса, что аккуратно лежали на его собственных, поддерживая равновесие, выбивали из головы обезумевших безликих. — Я должен убить его? — Журналист с жалостью смотрел на барахтающееся у него в ногах, жирное, перепачканное в собственных выделениях, тело отца. — Я… Я не убийца… Юноша подошёл к мужчине, кинув ему под руки свой нож, внимательно наблюдая, как жалкая тварь извивается у него под ногами, моля о помощи, ползает грязное животное, пресмыкаясь перед сильнейшим. Твёрдой подошвой ботинок, преступник прижал сальные пальцы к земле, втаптывая их в грязь, выворачивая конечности до хруста костей, все это не обходилось без властей улыбки. — Выбирай: можешь убить сына и я оставлю тебя здесь гнить или сдохнуть, сохранив ему жизнь. — Шелестяще говорил Даруис, злобно посмеиваясь, наблюдая за огнём ложной надежды, возникшей в сухих, слезящихся глазах. Мужчина тут же схватился за нож, злобно прорычав, пачкая все кровью, вся его шея, жирная футболка окрасилась в багровый, с животным рвением он бросился на сына. Он ужаса Грейнджер закричал, когда Дариус оставил руку убийцы, не прикладывая усилий, чтобы оружие выпало из потных рук, безжалостно вывернул кисть, сломав с глухим хрустом конечность, повисшую в жировых складках. Глаза мужика наполнились кровью, сосуды полопались от напряжения, от агонии и кровопотери, крупицы звериного создания покинули мозг, тогда отец Грейнджера безвольно свалился в ноги, ползая по земле, уткнувшись лицом в сырую поверхность, пачкаясь ещё больше. Преступник подошёл к журналисту, направляя его руки, в которых тряслось ружье, вниз, не испытывая ничего, кроме презрения к такой низкосортной мрази. Медленно юноша опустил пальцы Грейнджера на курок, успокаивающе ласкаясь носом в тонкую, покрытую липким, холодным потом, шею. — Убей его, мой мальчик. — Шептал Дариус. — Эта мразь не колебалась, когда увидела последний шанс на спасение своей жалкой шкуры. Он тебе не отец и никогда им не был. — Я… Я не могу, господин… — Юноша пытался сдержать поток рвущихся наружу слез, унять пробивающую до костей дрожь — все тщетно. — Я не могу лишить человека жизни. — Его тонкий пальчик трясся на пусковом механизме, что преступника забавляло, в объятиях Дьявола находился действительно самый невинный человек, переживший мерзкие, ужасные насилия, пытки и унижения, что должны были превратить его в безумную мразь, способную с лёгкостью отпустить курок ради избавления. Ладонь Дариуса накрыла влажные глаза, скрыв ужас, что творился в грязном подвале, как завеса оберегающий мальчика от безликих, наверное, огненный демон в разуме Грейнджера уже уничтожил каждую тварь, решившую добить ослабленный рассудок. Горячие губы коснулись линии роста волос позади шею, вызвав у журналиста приятную волну и лёгкий вздох, выводящий его из полумертвого состояния, забирая с собой страдания. — Он не человек, как и та женщина. — Спокойно говорил директор, прижавшись к худощавому телу, отдавая всё тепло, что сохранилось в остатках души. — Такие мрази порождают лишь несчастья, им нет спасения и места в цивилизованном обществе. Убей его, Грейнджер, убей вместе с призраками, что преследовали тебя, убей последнюю мразь, открывшую дорогу твоих страданий. Дариус чуть надавил на палец, позволяя юноше сделать решающее движение самому. Громкий выстрел осел в ушах неприятным звоном вместе с последним скрипом, тело пробила сильная вибрация, от чего мальчик обронил оружие около трупа. От головы отца остались мясные ошметки розово-багрового цвета, куски плоти остались на испачканных кроссовках, окропляя чёрную замшу в алый, сделав её лишь прекраснее, будто чужая кровь восстановила материал и душу Грейнджера. Последний, прижав чужую ладонь к лицу, обессиленно упал на руки главы Синдиката, еле дыша, всё ещё восстанавливая воздух, покинувший лёгкие. Журналист не получил морального удовлетворения, не получил облегчения, однако, конец его страшному кошмару настал, безликие отступили, ведь юноша смог своими руками сомкнуть порочный круг, сбежав из его, оставляя дьявольскую петлю деревни Алвине позади. — Пожалуйста… Пожалуйста, господин… Отвезите меня домой… — Рвано шептал Грейнджер, сильнее цепляясь за тёплые руки, уносящие его из Ада. Зажмурившись, он уткнулся в грудь Дариуса, ощущая, что его несут на руках, в которых ему спокойно и тепло, ведь преступник один заменил журналисту весь мир, разделив его страдания и покончил с тем, кто превратил юношу в марионетку собственных страхов. Мальчик хлипко обнял напряженную шею начальника, ощутив, как прохладный ветерок и свежий воздух с удовольствием наполняют лёгкие живительным кислородом, серебряный свет луны отражался на молочной коже, придавая лицу ангельское сияние. — Теперь все закончилось. — Голос Дариуса действовал как успокоительное, унимая остатки дрожи и тревоги, возвращая мальчика, нашедшего свою историю, в реальный мир, где появился дом и человек, к которому можно вернуться. — Я отвезу тебя домой. А сейчас — отдохни. Преступник открыл заднюю дверь машины, уложив юношу на мягкое сидение, на его лице промелькнула дьявольская улыбка. Без колебаний, с ненормальной лёгкостью, Дариус открыл багажник, достав большую канистру с бензином, параллельно вызывая пожарных. Старые доски с жадностью впитывали пахучую жидкость, словно сам домик с трепетом ожидал смерти, не в силах больше наблюдать за животной жестокостью, происходящих в его стенах. Тлеющая сигарета, брошенная в лужу бензина тут же вспыхнула, окутав старую постройку языками спасительного, рыжего пламени, переливающегося синим, забирая собой все муки и грехи, что переживали обитатели дома, сжигая призраков Грейнджера и следы его прошлого, открывая новую главу истории всеми забытого мальчика, нашедшего убежище под крылом у хладнокровной твари. Огонь разрастался, освещая старую, пустую дорогу, пробудив местных жителей, вышедших поглядеть на глухие выстрелы и крики, с коими наконец было покончено, зная, каким жестоким человеком являлся отец Грейнджера — местные вздохнули с облегчением, провожая взглядам алые фары спортивного автомобиля, вскоре скрывшегося за деревьями. Дариус посмотрел на умиротворенное лицо любовника, уснувшего прямо на заднем сидении, впервые мальчик не выглядел запуганным и усталым, казалось, что в хрупкое тело постепенно возвращается жизнь, а мучительное прошлое там и останется. Юноша ощущал сильную усталость, недосып приходилось компенсировать наркотиками, а в последнее время преступник практически не спал, окунувшись в бесконечную работу, ведь на кону все его старания, которые Дариус потерять, вырвавшись из плена традиций, не имел права. Убедившись, что спутник, не так давно отошедший от страшной ломки, крепко спит, юноша извлёк из кармана крохотный пакет белого порошка — амфетамина, насыпав две дорожки прямо на ладонь, быстро снюхнув, не убирая с руля второй руки. После недолго кашля, последовало расслабление, приправленное резким выбросом энергии, что смела прежнюю усталость рукой, не то, чтобы Дариус хотел употреблять, иного выбора, чтобы оставаться в бодром состоянии после бессонных ночей, не оставалось. Постоянно напряжение сильно сказывалось на юноше, несмотря на общую бодрость, тело пробила слабая дрожь, вызывающая необъяснимую тревогу, подавить которую под действием наркотика занятием было проблематичным, тем более за рулём, когда вокруг лишь тьма и сплошные деревья, в чьей тени можно различить причудливые силуэты. Дариус взглянул на панель управления, где электронные часы неумолимо отсчитывали минуты, обрекающие преступника на очередную ночь без сна. В аэропорту через пару часов уже ожидал самолет с ценным грузом, а после долгие часы пыток и допроса, предвещающие начало новой партии, и встречу с остатками глупцов, осмелившихся выступить против экс-короля. Холодные лучи солнца опустились на широкую постель, в их свете кружились мелкие пылинки, переплетаясь между собой, лишь тихая возня за прочной дверью говорила о том, что обитатель огромной комнаты — не один. По голубому небу, отражаясь на водах Рейна, летали стаи птиц, строясь в удивительные фигуры, но всегда следовали лишь за одним — лидером. Изредка шумели за окном пролетающие машины, слышалась ругань усталого садовника, убирающего множество коричневых листьев, что принес собой злобный осенний ветер. Монотонно постукивали тяжёлые, литые из меди, настенные часы, чётко отбивающие каждую секунду времени, не позволяя себя остановиться, верно исполняя долг. Госсен приоткрыл глаза, оказавшись в объятии множества мягких подушек, одетых в прочное, расписанное дорогими нитями, белье с красивым летним пейзажем. Усталость сильно сказалась на нём, каждая мышца в теле ныла, живот сводило от голода, мир вокруг сложился калейдоскопом странных, размытых картинок. Горло саднило от боли, голова кружилась и болела, жар наталкивал на самые бредовые мысли, юноша вдруг стал слишком слабым, не способным ни на что, даже логические рассуждения покинули его разум, оставив собой несвязные глупости, загоняющие в беспробудное отчаяние. Произошедшие события измотали Госсена настолько, что он не заметил уход возлюбленного, не заметил, как Акай оставил на деревянной тумбочке остывший завтрак и большой кувшин горячей воды, а так же записку с паролем от Wi-Fi, что студенту сейчас нужнее всего. Одиночество и заточение в роскошной, почти королевской комнате, окончательно подломило волю мальчика, в очередной раз сделав его заложником обстоятельств, вынуждая уповать на милость других, вверяя всё в руки людей, которых едва знаешь, но единственных, кто вызвался помочь в ужасной ситуации. Невольно Госсен облизнул губы, возвращая в памяти вкус их с Ланселотом поцелуя, влажного и нежного, подаренного на прощание, обнял себя руками, восстанавливая тепло их мимолетных объятий. Будь у студента чуть больше силы, чуть твёрже характер — он бы не отдался в бурный поток судьбы, безжалостно бросающий его биться о острые скалы, кидать с огромных водопадов, от каких тело разбирается в лепёшку и лёгкие переполняет вода, но юноша слишком мягок и слаб, чтобы хоть что-то противопоставить злобным играм судьбы. Мальчик с жадностью впился ртом в стакан, осушая сначала один, потом другой, восполняя влагу в организме, придав телу хоть нотку жизни. Казалось, Госсен — безвольная, серая кукла, собравшая в себе огромный ком эмоций, что обречены быть до окончания веков заточенными в пластмассовом теле. Одиночество, бывшее некогда вечным спутником, превратилось в смертельный груз, тянущий на самое дно. Иллюзорная безопасность от лап Дариуса не спасёт, а неопытный мальчишка никак этому не противостоит, позволив миру рушиться, а людям вокруг себя — страдать. Все сказанные им слова — стали пылью, что переполняет воздух, играясь на свету солнечных лучей, всё, что он делал — пустота, а его студенческая жизнь — ничто, в сравнении с жестокой реальностью, в которую его окунули с головой, вынудив задыхаться, цепляясь за жизнь. Госсен всегда считал себя умным, безукоризненно выполнял всё, что от него требовалось в учебных заведениях, получая похвалу от учителей, но сейчас, каждое из его стараний оказалось ничем. Фраза, произнесенная Клаудом после череды прогулов, стала реальностью — «неважно, как ты хорош в учёбе, это не поможет, если ты не можешь реализовать свои знания», но, в действительности, юноша был единственным отличником, что упорно учится, которого окунули в игры тёмного мира против его собственной воли, заставив пережить каждую из тягот жизни. Студент поднялся с кровати, будучи в верхней одежде, пошёл в ванную, вернув лицу остатки живого блеска потоком ледяной воды. С ужасом он смотрел на пыльное зеркало, обрамленное золотой рамой, в узорах которой прятались небольшие лампочки, включающиеся автоматически при каждом движении. Отражение лица Госсена больше не было живым, от серебряных волос остался одинокий локон, падающий на лоб, румянец пропал, а аккуратные, всегда розоватый, щеки впали, превратившись в серые скулы, губы, кожа — истерзаны ветром, а в некогда блестящих нефритовых глазах — одна лишь боль. Укутавшись в тёплое хлопковое одеяло, юноша положил на колени ноутбук, надеясь утонуть в виртуальном мире, что ежедневно спасал его от таких глупых страданий, которые в сравнении с тем, что происходит сейчас — пустой лепет, не имеющий никакой ценности. Издевательства со стороны одноклассников — какой идиотизм, когда родителей вероломно убивают, обвиняя в этом Госсена, когда весь мир объявил облаву, когда каждый, кто окружает мальчика забирает на свои плечи долю его проблем, оставив лишь эмоциональные переживания, и решает их. Юноша чувствовал себя ничтожеством, вся его жизнь сладкий рай, что утонул в океане дёгтя, а союзники, враги — упивались кровью, неся на плечах непосильную ношу, не смея показывать другим свои слабости. По щекам непрерывно лились горячие слёзы, чей поток не остановить, душу будто прожгли раскалённым прутом, извратили её, изорвав в клочья, оставив лишь обугленные куски, без формы и возможности восстановления. Кровь по венам тяжелела, став переплавленной сталью, что медленно твердеет прямо в теле, вызывая адскую агонию, подталкивая к неизбежной смерти, прямо намекая, что отныне жизнь Госсена — сплошной поток мучений, что его существование — наказание за слабость и неверие в законы людского мира. На экране мигал белый конверт, а сверху в голубом кружочке — белая цифра два, показывающая количество непрочитанных сообщений, отправленных на созданный юношей Ip-адрес. В сердце мелькнул огонёк надежды, Клауд, за которого Госсен так тревожился — связался с ним, не забыл обо всем, что студент доверил ему, как лучшему, самому близкому, другу. Возможно, ответ на загадку сокрыт в сообщении, возможно, их страдания окончены и Хаябуса заберёт их в Китай, укутает в темную мантию, скрыв от охотничьих псов Дариуса. Юноша знал точно: сообщение может прийти только от Короля Воров — он единственный, кому студент доверил познать лучшую из его программ, вдохновением для создания которой послужил теперь уже ненавистный глава Синдиката. Увидев сообщение в бинарном коде, Госсен поначалу удивился, оказывается, учеба в университете не обошла ветреного мальчишку стороной и знания он, всё-таки, получил. Закодированное послание заставило юношу испуганно вздрогнуть, три слова, втоптавшие все его мимолетные надежды в грязь: Дасин. Берлин. Заложник., весь ужас этих слов слишком очевиден, даже для наивного студента. Всё оборвалась, не успев даже начаться, их партия окончательно проиграна, и не будет больше свободы, лишь смерть, что ждёт в конце короткого пути, с радостью примет всех, кто воспротивился воле Синдиката, в свои объятия. Дрожащими пальцами, Госсен навёл курсор на второе сообщение, от чего его сердце заколотилось, а глаза бегали в ужасе, мозг судорожно пытался пробиться сквозь толщу эмоций, чтобы хоть как-то проанализировать информацию. Каждый вздох отдавался нестерпимой болью в груди, страх настолько сильный, что затуманил сознание, оставив хрупкое тело биться в конвульсиях, а душу жалобно кричать: это конец. Дрожь пробила до мурашек, конечности предательски тряслись, а зубы стучали друг о друга, наровясь сломать прочное покрытие, виски пульсировали от неожиданного адреналина, прибывшего наравне с мучительным ужасом. — Привет, Госсен. — Послышался голос Дариуса, доносящийся из динамиков ноутбука. Юноша на изображении нахально улыбался, элегантно держа между пальцами сигарету. Не дав студенту время одуматься, преступник продолжил. — Удивлён? Боишься? Вероятно и то, и другое. А с чего вдруг, глупенький? Это слишком ответственный аналог моей системы безопасности, разумеется, я знаю, как обойти все твои протоколы защиты. Замок Райнштайн, прекрасное место, надеюсь, умершая в осени долина Рейна тебя успокоит. — Что?.. — Задыхаясь, говорил Госсен, заплетаясь в собственном языке, не в силах осознать происходящее, пока непрерывно мигающий красный сигнал на экране не отвлек его. — Видео… Он все знает… Юноша свернул вкладку, видя десяток маленьких окон, спрашивающий о разрешении постороннего доступа, а следующие за ними — небольшие окошки с пугающей надписью: доступ разрешён. Чуть ли не заорав, студент хлопнул крышкой ноутбука, распахнув ставни и выкинул устройство на улицу, от адреналина бросок получился сильным, что устройство, ударившись о землистый берег, перекатилось, погрузившись в воды Рейна. И всё это время из злосчастного видео от преступника исходил шелестящий смех, будто тот стал свидетелем испуга, паники и видел каждое действие Госсена вживую. Даруис и правда был гением, он просчитал их беседу, отвлекая юношу от своей вирусной программы, что уничтожила все данные, как и его систему, очевидно, против этого не выстоит и Ланселот. Мальчик сжал руками деревянный подоконник, позволяя ледяному ветру бить по лицу, разрывая хрупкие дыхательные пути, лишь усугубляя болезнь, свалившую студента с ног. По лбу стекал холодный пот, путаясь с ручьём слёз, быстро замерзающих на ветру, никакими усилиями Госсен не мог вернуться к ясности рассудка. Ужас охватил каждую клетку его тела, притупив остальные эмоции, даже физическое состояние, что юноша, стоя в одном свитере, не ощущал холодного ветра, бьющего в лицо, поднимая в воздух мелкие бумажки, накопившиеся в комнате Ланселота. И одна записка, оставленная бывшим принцем, сама упала под руки мальчику, написанная каллиграфическим почерком, раскрывшая мальчику ещё одну из тайн загадочной души. — Счастлив… — Проговорил Госсен, дрожащими пальцами держа послание от возлюбленного. — Всё… Всё кончено… Будь ты рядом, мы бы придумали что-нибудь… Спасли бы Клауда. — Не закрывая окон, юноша пал на колени, упираясь лбом в горячую батарею, выкрашенную под цвет обоев, стоящую под подоконником. — Я ничего не могу… Один. — Он ударился головой о тяжёлую сталь, найдя наконец-то способ выбраться из пучины эмоций, затянувших ослабленное сознание мальчика. Очевидно, что Госсен стал единственным свидетелем знающим, о похищении Клауда, поэтому, остался единственным, кто в состоянии ему помочь. — Клауд, ты правда верил, что у меня есть потенциал? — Заледеневшими руками юноша потирал больной лоб. — Я обязан. Обязан раскрыть его сейчас и спасти тебя. Юноша поднялся, прижав руку к груди, словно ощущал всю боль и страх, принадлежащие Клауду, находящемуся в тысячах километрах. У мальчика не осталось средств для связи, впервые исход зависел от него, спутники, защищая студента, рискнули всем, поставив жизни на кон, отправив Госсена в безопасное место, для последней надежды избрав не слишком удачного кандидата. Едва ли он решился просить милостыню у господина, приютившего его, несмотря на плачевное положение, как встретил в тайном проходе Акая, чьё лицо было бледнее горного снега, в дрожащих руках он держал смартфон. — Юный протеже… — Печально объявил старик, проходя в комнату, тут же теряя дар речи, боясь объявить мальчику ужасные новости. — Обо всех вас вчера выпустили ещё один репортаж и обвинили в похищении. — Похищении?.. — От неожиданности Госсен отшатнулся назад, упираясь поясницей о холодный подоконник, ощущая, как порывы злобные ветра безжалостно режут спину. — Ланселот… Он бы никогда… — Я знаю, мой мальчик. — Акай заботливо открыл ставни, помогая ошарашенному студенту сесть. Он протянул ему телефон, где осталась запись прямого эфира. Увидев Эстеса на экране, юноша невольно вздрогнул, путаясь в мыслях, стараясь придумать логическое обоснование происходящему. Слова, сказанные профессором, его испуганное лицо, вызывали только непонимание, что или кто побудил мужчину предать беглецов. В сердце Госсена вернулась тянущая пустота, разъедающая изнутри, обронив устройство на пол, юноша побледнел, путаясь пальцами в чёрных волосах, последние остатки живого блеска покинули влажные глаза. Он больше не мог ничего изменить, каждая их попытка выжить — заканчивается страданиями других людей, одно нахождение их с другими подвергает всех опасности. Вирусная программа Дариуса наверняка установила местоположение студента, а, значит, и доступ ко всей информации на компьютере Акая — в лапах преступника и его псы не заставят себя долго ждать. С мольбой в глазах Госсен взглянул на старика, последствия их побега простирались все дальше, захватывая новые души, избавляясь от случайных пешек, неудачно попавших в смертельную игру. Если всплывёт правда о тайне рождения бывшего испанского принца — Дариус поставит мат, избавивших одновременно от всех, вдобавок, получит вынужденную поддержку от Испании. — Умоляю, господин Акай, отвезите меня в Берлин.