Исповедь двух миров.
2 сентября 2020 г., 07:33
Госсена встретил широкий, хорошо освещенный подъезд, стены выполнены в бежевых тонах с ореховыми узорами, напоминающими сплетение вьюнков, образующих в центре круга, сотканного из стебля, причудливый цветок. Пол отделан идентичным кафельными плитами, между которых не было стыков, весь пол до лестницы проложен сплошным пластом, чьи части крепились друг к другу с внутренней стороны. Лестница, вьющаяся вдоль стального гроба лифта, вела на длинные площадки, усеянные множеством квартир, перила выплавлены из чугуна, перегородки напоминали заострённые у оснований, копья с широкой серединой, где была вырезана голова льва, аналогичная той, что красовалась над входом в парадную. Стальная дверь с грохотом захлопнулась, а свет в проёме между главной дверью и второй, не имеющий замка, погас, погружая небольшой участок в мрачную тьму.
Юноша, с тяжёлой ношей в виде лишенного сознания Линга, поплелся к лифту, едва ли удерживая на своем плече раненного, чьи ноги безвольно распластались в стороны, от чего казалось, что несчастный студент, покрасневший от стыда и напряжения, попросту завалиться на пол. К своему удивлению Госсен, придерживая полицейского одной рукой за талию, а второй — держал перекинутую через его плечо конечность, смог вызвать лифт, лбом уткнувшись в стальные двери.
Оказавшись в объятиях металлического монстра, выбеленного изнутри до рези в глазах, и оснащенным самыми передовыми системами безопасности, юноша ощутил напряжение и новую волну страха. Соответственно, возникали и вопросы: к кому они пришли за помощью? Какие последствия ждут? И кто же на самом деле странный знакомый Линга с ярко выраженным французским акцентом, который ну никак не сочетается с грубой немецкой речью. Упав на пол, студент окончательно разбился о преграды, Акая он бросил, ведь спешил спасать Клауда, последнего же бросил, чтобы помочь неизвестному коллеге Ланселота, чьего лица он даже не увидел в вертолёте, ведь тот был в шлеме, а теперь на горизонте появилась очередная фигура, принадлежащая неизвестно какой стороне. Судорожные рассуждения мало к чему привели, никак не укладывался в голове факт того, что Линг, работающий в Марбурге, странным образом оказался в офисе Дариуса, хотя их дело поручено BND, вчерашнее происшествие в Китае, где неизвестные устроили перестрелку на въезде в аэропорт, сыграло свою роль в рассуждениях. Неужели, Линг и встретивший их человек — похитили Клауда из Китая, ведь много объяснения, почему сообщение поступило с номера сержанта и, соответственно, их разговор, указывали на то, что иного варианта нет. Очевидно, Госсен столкнулся с врагами, оба знают, кто мальчик на самом деле, а у юноши никакой информации не имелось, лишь имя, оставалось гадать, что люди, связанные с главой Синдиката, сделают с невинным мальчиком, не готовым в одиночку принять сражение.
Квартира на удивление была светлой и пустой, только следы пыли свидетельствовали о том, что владелец въехал совсем недавно и не успел банально обустроить помещение. Широкий коридор вел в две просторные комнаты, белоснежные, с элегантной резьбой двери, укутаны во множество слоем строительной плёнки. Из удобств были две туалетных комнаты, в одной из которых, обернутое в плетку, находилось джакузи из чёрного мрамора и синими вставками с позолотой у основания. На кухне была лишь плита, раковина, не использованные ни разу, из мебели — только широкая, двуспальная кровать с белым матрасом, находящаяся в комнате, где помимо этого был широкий, застеклённый балкон с чёрными рамами, скрепляющими полностью стеклянное пространство, за исключением пола, сделанного, как и во всей квартире, из бежевых досок.
Госсен кое-как уложил раненного юношу на кровать, белый матрас тут же впитал в себя алые пятна. Линг выглядел бледным, истощенным, походящим более на скелет, скулы ввалились, пожелтевшая кожа на лице обтянула череп, заостряя все углы. Даже студенту, с его минимальными познаниями в медицине, не составило труда понять, что сержанту необходима врачебная помощь. Сквозь ткань порванной рубашки можно разглядеть впившийся в плоть сломанный осколок, что хоть как-то блокировал свободный выпуск крови, позволяя Лингу продержаться в сознании достаточно долгое время. Вероятно, адская боль сопровождалась при каждом движении, когда стекло прорезалось сквозь тонкие мышечные ткани, уползая с кровотоком все глубже в организм.
Благо, Госсену не пришлось долго мучить себя присмотром за умирающим, разрываясь от внутренних коллизий, ведь Сесилеон прибыл буквально через несколько минут, держа в руках два тяжёлых пакета. Юноша быстрым шагом преодолел коридор, попутно скидывая верхнюю одежду, бросил груз на пол, нервно закуривая. Состояние любовника на редкость не из приятных, под белым светом люстры, обрамленной пятью круглыми плафонами¹ из прозрачного хрусталя с золотой огранкой в виде квадратной спирали, обрамляющий колпак на середине, отчётливо видно осколок, застрявший между ключицей и плечом. Осмотревшись в поисках тары, информатор выругнулся на родном языке, но для Госсена это звучало совершенно безобидно, Сесилеон, видимо, забыл, что в квартире нет ничего, кроме кровати, сумки денег и алкоголя, купленного по дороге в новый дом.
— Не такого подарка я ожидал на новоселье. — Иронично высказался юноша, лёгким движением разорвав рубашку, полностью обнажив торс любовника. — В чёрном пакете у двери найдёшь семидесяти процентный виски, тащи его сюда.
Все что вопросов и споров о том, что надо позвонить в скорую, юноша, подорвавшись с места, боясь разозлить потенциального врага, выбежал в коридор. Сесилеон рылся в пакете, ничего подходящего для операции, кроме бинтов, дезинфицирующих средств и обезболивающего, в аптеке купить не удалось, первым он вытер лишнюю кровь, но результата от этого категорически мало, из-за чего юноша устало вздохнул. Обладания стальными нервами стальными нервами оказалось недостаточно для того, чтобы информатор не испытал чувство отвращения при виде разорванной, обильно кровоточащей, плоти. Проглотив застрявший в горле ком, Сесилеон облепил все вокруг раны бинтами, кое-как держащимися на сплошном пластыре, больше напоминающим изоленту.
Без лишних слов, создавая иллюзию собственного профессионализма, больше для себя, нежели, чем для пугливого гостя, юноша окатил руки принесенным виски, от чего по коже пробежался приятный холод. Следом и на бессознательного Линга полилась едко пахнущая жидкость древесного цвета, очевидно, вызвавшая волну боли, от которой юноша бы вскричал, дергаясь, как в припадке, если бы у организма остался запас ресурсов, чтобы вернуть потерянное сознание. Дезинфекцию Сесилеон выполнял древним способом по одной причине: купленные им средства при взаимодействии с грязной раной вступили бы реакцию и кровавая пена заполнила бы собой всю кожу, не позволяя свободно достать осколок, который необходимо видеть, чтобы не оставить надломленные кусочки стекла в глубине мышечной ткани. Пальцами информатор надавил около раны, оттягивая липкую от крови кожу, своевременно ухватив злосчастный осколок второй рукой, пришлось изрядно растянуть травму, обрызгав багровым все вокруг. Каждое движение сопровождалось тяжёлым дыханием, а дрожь так и норовила ударить по напряжённому телу, разрушив чуткую операцию. Стекло и без лишней жидкости тяжело удерживать между пальцем в вертикальном положении, а учитывая, что осколок застрял в плоти, перепачканный кровью и другими телесными жидкостями, доставать его было крайне проблематично. Юноша всем телом ощущал, как инородных предмет пытается ускользнуть из невесомой хватки, разломаться, погрузившись в обволакивающую со всех сторон, тёплую, влажную плоть. Запах стали и свежего мяса вызывал приступ тошноты, с которым Сесилеону приходилось ежесекундно бороться, заменив фактически в одном положении, он лишний раз боялся вздохнуть, лишь бы не повторять омерзительные действия снова.
В конце концов, стекло со звоном приземлилось на паркет, окропив лакированную поверхность брызгами морса, сам же юноша влажными и тёплыми от крови руками, потянулся к бутылке виски, залпом допив остатки. Излишне крепкий алкоголь не выбил трезвость рассудка, по гортани и желудку прошёлся приятный жар, напряжение по мере времени, отступило, как и чувство отвращения при виде расковыренной, бьющей багровыми соками, раны. В ход пошли антисептики, накрывшие рану белой пеной, что почти сразу приобрела алый оттенок, разумеется зашивать пришлось обыкновенным шелковыми нитками, купленными в гипермаркете, благо, находящимся неподалёку.
От вида страшной картины, Госсена поначалу мутило до головокружения, а после, увидев, как информатор с застывшим лицом, копается в мышечных тканях, пачкая себя и все вокруг, юношу и вовсе убежал в туалет, извергая из себя очередную порцию пустой желчи. Из-за постоянного стресса, студент не ощущал голода, не замечал, что не ел больше суток, вся ноющая боль превратилась в один сплошной ком, переполнявший весь организм. Сесилеон не выглядел, как образец стойкости, однако, в отличии от студента, он прекрасно справлялся с критической ситуацией, подавляя рвущуюся наружу дрожь и эмоции, а бремя у него куда тяжелее, чем у Госсена, фактически, в руках преступника находилась человеческая жизнь.
Тонкая игла с трудом пробивалась через кожу, рана продолжала безжалостно кровоточить, окропив белые бинты вокруг в нежно-алый, на счастье, артерии и вены не были задеты, поэтому Линг отделался кровопотерей и болевым шоком. Наспех заштопав порванную плоть, куски которой торчали между плотных чёрных ниток, юноша вновь окатил свое творение различными средствами, принимаясь перебинтовывать, мимоходом вытирая со лба выступающие капли пота, пачкая лицо кровью, что, казалось, была повсюду.
Сесилеон, находясь в самом отвратительном состоянии, предпочитая уборке алкоголь, притащил в комнату пакет, извлекая оттуда одну из множества элегантных бутылок с красивой этикеткой, отпил горький виски, с привкусом карамели, безвольно распластавшись по полу, спиной к кровати. В дверной проем, призраком ютился побледневший Госсен, нервно постукивая пальцами по бетонной стене, с бесцветным, пупырчатыми обоями.
— Держи. — Информатор, не удосуживаясь встать, протянул граненую бутылку в направлении юноши. — Полегчает.
— Простите, я никогда… — Пролепетал студент на одном дыхании, окончательно запутавшись в происходящем, внезапная операция на дому, выбила последние крупицы разума.
— Поверь, это лучше, чем повторно заблевать мой туалет. — Помимо утешения алкоголем, преступник еще и заметил в парнишке потенциального собутыльника, с которым будет приятнее разделить осадок от произошедшего. — Oh merde! ² — Всхлестнул руками Сесилеон, когда разум вернулся на прежнее место, вместе с осознанием того, что Лингу из-за потери крови придётся готовить супы, пичкать витаминами и шоколадом, а посуды в квартире нет.
Госсен, не поняв иностранной речи, привычно подумал, что недовольство обращено в его адрес, поэтому панически мотая головой, он объявил.
— Извините! Я… Выпью, если вы настаиваете.
— Пей на здоровье. — Юноша поднялся, вручая крепкое спиртное в руки неопытного студента, даже не подозревая, что мальчик пить совершенно не умеет, а на фоне стресса и голода, даже один глоток виски вызовет сильную реакцию. — Пол вытри. Пей с бутылки, посуды нет, я скоро вернусь.
Избавивший от крови на руках и лице, Сесилеон укутался в плащ, отправляясь на улицу, от него ощутимо пахло алкоголем и сталью, вода не в силах полностью вывести ощущение липкости на коже и соответствующих запах. Холодный ветер всё же вернул юношу в сносное состояние, не дав опьянеть, превратившись в отвратительную тушу, слоняющуюся посреди улицы, врезающуюся во все и всех, кто случайно мог оказаться на кривой линии движения. В глубине души хотелось придушить Линга, умудрившегося доставить столько проблем, казалось бы, всего за ночь; юноша внезапно появился, чуть не погиб, умудрившись выжить в ситуации, где очевидный, единственный правильный, исход — смерть, теперь же полицейский раненый лежит в пустой квартире, не подозревая, что чуть не довёл до истерики двух взрослых людей. Сесилеон глядел на свои дрожащие руки, под ногтями и между пальцев ярко блестели при солнечном свете алые пятна чужой крови, отвратительные картины разорванной раны и стекла против воли всплыли в голове страшными, изуродованными воображением, картинами. Проблема в виде раненого любовника ограничивала информатора в действиях, ведь ему пришлось принять условия Дариуса, опасаясь, что баланс мира действительно пошатнется, а это на руку, только что получившему свободу, преступнику не шло. В ближайшие дни его ждала командировка в солнечную Италию, омрачало этот факт присутствие Клауда, который может вытворить не Бог весть что, получив иллюзорную свободу, вдобавок, придётся проникнуть в самое сердце одной из древнейших мафиозных организаций, и информатор не был уверен в своих навыках. По приезду на Сесилеона сразу обрушилось слишком много обстоятельств, что с трудом удавалось переносить, находясь в трезвом рассудке, хотя он лишь жалкую пару часов назад ступил на немецкую землю, мечтая о тихой, пусть и недолгой, но жизни.
Надежда на безвылазный запой в одиночестве рассыпалась пеплом, юноши категорически нуждался от в отдушине от постоянного ощущения напряжения, стресса, окружающего его и тех пут тёмного мира, что присуще всем его представителям. В своей деятельности информатор проходил через сотни людей, ещё большее количество он предавал за деньги, втирался в доверие, играя определённые роли, становясь для жертвы буквально идеалом, о разочаровании в котором и речи не могло быть. Сесилеон постоянно находился под давлением обстоятельств, окруженный врагами и обществом, где любой просчёт или потеря бдительности равносильна смерти, что, разумеется, за долгие годы разрушает нервную систему, приводя к серьёзным последствия. В любое доступное время, когда можно было позволить себе забыться, юноша крепко выпивал, отбрасывая рамки приличия, утапливая свою усталость в другом человеке, на чьи чувства преступнику совершенно плевать.
Госсен несколько минут глядел на перепачканный кровью пол, на слабо дышащего Линга, изредка дергающегося от приступов боли, держа в руках бутылку, жидкость в которой источала древесно-карамельный запах. Новый приступ тошноты накрыл почти сразу, когда перед глазами всплыли воспоминания об ужасной операции, юноша залпом отпил глоток горькой жидкости, закашлявшись от резкого привкуса и ощущения жжения по всему телу. Реакция на виски была почти мгновенная, студент ощущал, как расслабляются мышцы, как сознание тёплым облаком обволакивает крупицы расколотых нервов, страх медленно отступает на второй план вместе с координацией. Сделав два неуверенных шага, Госсен падает на пол, откинувшись головой на матрас, яркий свет люстры режет глаза сильнее обычного, мысли путаются в голове, расцветая внезапной идеей, что тут же угасала.
Через пару контрольных глотков, юноша ставит несчастную бутылку у изголовья кровати, внезапно вспоминая о своем задании — вытереть пол, разумеется, тряпки в квартире не было, только остатки бинтов. Намочив небольшой белый свёрток хлипкой ткани, студент, витающий в воображаемом мире, ползая на четвереньках, скользит по полу, оставляя влажные, смазанные подсыхающей багровой жижей, разводы. Результат превзошёл ожидания: пьяный донельзя Госсен растер кровь по полу всей комнаты, испачкал ванную, коридор себя и все бинты, такая картина и предстала перед информатором, держащим в обоих руках по два тяжёлых пакета.
Сесилеон со злостью бросил свою ношу, посуда со звоном приземлилась на пол, казалось, что юноша, пребывающий и сам не в лучшем состоянии, испепелит пьяного мальчишку взглядом. Студент, весь промокший, перепачканный ползал по полу, продолжая размазывать алую воду по дереву, резко обернувшись на звук, он удачно подскользнулся, распластавшись на досках.
— Извините… — Заплетаясь, промямлил мальчик самым невинным голосом, из всех, что слышал преступник, поражаясь, насколько же спутник Линга не адаптирован к жизни. — Я пьяный…
— Я вижу. — Информатор глубоко вздохнул, стараясь принять ситуацию, как данность, все же, из всех троих он был самым старшим и жизнь его не пощадила, забрасывая из одного круга Ада в другой. — Глупый ты человечек. — Смягчился Сесилеон, решив не издеваться над сломленной психикой и чужими нервами. — Легче?
— Угу. — Госсен вымучено улыбнулся, усевшись на коленях, потирая влажные ладошки. Эмоции контролировать стало ещё тяжелее, несколько ужасных мыслей, устроившихся на задворках притуплённого сознания, отделяли юношу от истерики.
Преступник скептически поглядел на почти полную бутылку, видимо, проблемному мальчишке хватило пары глотков, чтобы перестать контролировать своё тело, благо, на разум алкоголь сказывался меньше и информатор на время освободил себя от должности «тряпки для слёз». Юноша отправился на кухню, организовав из коробок от посуды импровизированный стол, принимаясь за приготовление ужина для двух безруких нахлебников, свалившихся на голову. Большим дураком Сесилеон себя не чувствовал никогда: он лгал, убивал, продавал и предавал, а сейчас, подобно заботливому товарищу, ухаживал за другими вопреки своему праздному и ветреному характеру, мечтая поскорее напиться, наслаждаясь ощущением полного расслабления.
Не прошло и пары минут, как замызганный в крови Госсен устроился на теплом полу кухни, молча наблюдая, как корячиться на коленях преступник, мучаясь с тем, чтобы порезать мясо. Минуты домашнего умиротворения, блаженное спокойствие, к которому студент привык, вызвало давящую печаль, неосуществимая отныне мечта казалось такой близкой, но юноша не мог её ухватить, не мог почувствовать себя частью общества, его отторгали, и, сейчас, сидя на кухне чужой, только приобретенной, квартиры, он понял, что у его лишили места, куда можно вернуться. Дрожащими руками Госсен прикрыл влажное лицо, груз одиночества, что раньше казался лёгким, ударил по мальчику со всей жестокостью, дав в полной мере понять истину этого пугающего бескрайней пустотой ощущения. Без дома, без семьи и друзей, окруженный врагами, запуганный до истерики студент оказался в проклятого омуте людских грехов, как бы сильно Госсен не хотел бороться — мир не одолеть, законы под себя не прогнуть, а ложь, выданную из истину более никогда не изменить. Пустота до краёв наполнила сосуд из кожи и плоти, не оставив абсолютно ничего, даже эмоции, переполняющие юношу выгорали под напором мира, бескрайний мрак, воцарившийся в душе пугал слишком сильно, доводя до пика, а затем обрывал всякие чувства на корню, продолжая бесконечный цикл разрушения неподготовленной психики мальчика.
Зачатки тьмы, проросшие от алкоголя, в момент, когда разум спроецировал чёткую картину, разбив защитную иллюзию в виде всеобщей доброты, заставили Госсена обвинить в грехах лучшего друга, что лгал с самого начала, действующего из-за своего эгоистичного чувства привязанности, более похожей на зависимость. Не будь в жизни правильного до тошноты студента Короля Воров, сейчас бы юноша сидел на парах, затравленный со всех сторон, униженный, идущий по указке всех, кто его окружает, не будь в жизни юноши Клауда — он остался бы пустышкой, не способной обрести собственный характер и цели. Перечень противоречивых мыслей заставили Госсена упасть на пол, сжав больную голову, прикусывать губы, лишь бы не закричать от собственной неспособности что-то изменить в одиночку, без других людей юноша не имел полноценной личности, а её формирование невыносимо мучительно. В критический момент все, кто юноше дорог — сражаются с судьбой, играя на выживание не щадя себя, проходя через трудности, непосильные людям, каждый из товарищей несёт на своих плечах ношу, куда тяжелее, чем мальчик, случайно попавший на поле смертельной игры. Рядом не было никого, кроме совершенно чужого человека, чьего имени Госсен даже не знает, человека, что не гонит прочь пьяного студента и, по обыкновению, прощает все грехи и слабости за невинные глаза, заставляя юношу ненавидеть свою мягкость ещё больше.
Сесилеон, устав слушать сопение и всхлипы, сопровождаемые катанием по полу, обернулся, натянув на уставшее лицо самую добродушную маску, более всего пропитанную сладкой ложью. Однако, увидев несчастного мальчишку, информатор не смог поддерживать образ, горько вздохнув, обнадеживать и врать, глядя в изумрудные глаза, стало невозможно. Юноша отвык от искренности, частая подмена личности, притворство и ложь стерли из памяти настоящий характер и чувства Сесилеона, привыкшего всю жизнь манипулировать людьми, становясь тем идеальным другом, товарищем, любовником, о котором мечтала каждая из его предыдущих жертв, добровольно сдавшая все тайны фальшивой оболочке.
— Говори. — Сухо потребовал информатор, не обернувшись на лежащего на полу студента.
— Что?.. — Будто задыхаясь, ответил Госсен, его грудь сдавило тисками, тело желало сжаться до размера атома, только бы изничтожить отвратительные ощущения, закопанные в глубине души, мозг хотел сделать всё возможное, чтобы прервать бесконечный ручей нервного напряжения. — Что говорить?
— Ты упомянул, что преступник. — Поднявшись, юноша бросил нарезанное мясо в кипящую воду, быстро сполоснув руки, он присел напротив мальчишки, убирая его ладони от бледного, исхудавшего лица, заглянув в порозовевшие от усталости и слёз глаза. — Но перед собой я вижу только запуганного ребенка, потерявшегося в себе и мире. Какое же горе заставило тебя окунуться в бездонную яму злобы и жестокости? Я не добиваюсь от тебя признания вины за содеянное, по большому счету, мне плевать, просто не хочу смотреть, как ты пачкаешь себя и мою квартиру своими соплями.
— Я… Я… Сам толком не понимаю… — Покраснев, Госсен настойчиво отстранился, простые прикосновения казались ему чем-то возвышенным и юноша принимал их излишне радикально, и каждый раз, на свой счёт, не думая о том, что для другого человека тактильный контакт — не более, чем привычка. — Мой друг украл кое-что у одного влиятельного человека, но ему бы легко удалось скрыться, если бы не моё упрямство, не зная ничего, я поклялся в верности этому человеку, а после — лишился всего: семьи, положения в обществе, свободы и лучшего друга. Его поймал тот человек, я попытался спасти его… Но вместо этого я сижу здесь пьяный, пока люди, оказавшиеся в этой бездонной яме — ищут способ выбраться. Этот человек подставил всё так, что я оказался преступником и заказал убийство собственной семьи: родителей, братьев, тогда собрались все родственники и… Их убили всех, но я этого не делал! Даже подумать не мог! Да, я хотел быть независимым от бизнеса отца, только не таким способом… Ради друга, которого не смог спасти, я потерял всё… И всё равно, такой мусор, как я, спасают и вытирают сопли, даже Вы, а я даже вашего имени не знаю. Просто… Просто все следы указывали на меня, так полиция вышла на Короля Воров, которым я не являюсь, а потом тот человек оборвал все на корню, разрушив жизни не только мне, но и другим людям, по неосторожности пришедших пасти меня из лап смерти, лучше бы костлявая забрала меня… Я не выношу тьмы, окутавшей меня, как и собственной слабости, никчёмности относительно всех, кто окружает меня.
Сбивчивый монолог вызвал у Сесилеона неоднозначные эмоции, колоссальный опыт научил его чутко ощущать чувства других людей, подстраиваться и использовать их, но в каждом слове юноши читалась вина за собственное существование, казалось, Госсен не испытывал негатива даже к человеку, что жестоко, пусть мера вынуждена, обошелся с семьей мальчика. Размытых фактов информатору хватило, чтобы понять, каких интересных кадров подбросила ему судьба, позволив услышать версию обеих сторон противоборства, будто та хотела вынудить преступника принять чью-то сторону, проникнуться к страдающим и понять, насколько Дариус беспощаден на пути к своей цели. Сесилеон святым не был, окунувшись с головой в паутину лицемерия, разыгрывая собственный маскарад, где он — главный актер, разрушающий защитные оболочки своих жертв, сочувствие давным-давно потерялось в самой гуще танца. Юноша отвернулся, продолжая нарезать ингредиенты для супа, обдумывая услышанное, разумеется, о помощи Госсену не шло никакой речи, слишком преступник себя любил, чтобы рисковать свободой ради первого встречного, он не был из части смелых и принципиальных идеалистов, способных выстоять против устоев темного мира с голыми руками, информатор предпочитал более элегантные действия, переполненные притворством и океаном красивых речей. Сказать правду равносильно тому, что разбить хрупкую веру в то, что лучший друг студента — невиновен, а случившееся — ненормальная жестокость помешанного на власти человека, а не цена за сохранения баланса мировой преступности и экономики в целом.
— Мне жаль. — Сесилеон многозначительно вздохнул, выпрямившись, будто его прошибло током, всё тело напряглось от осознания ситуацию, что, соответственно, накладывало ещё больше проблем. Дариусу информатор не союзник и помогать, сдав несчастного паренька, не собирался, он никогда не делал больше того, что предполагала заключенная договоренность, невзирая на обстоятельства, которые могли помочь стороне нанимателя. — Деньгами легко обмануть дураков, к сожалению, и твоего друга жажда наживы привела к цепи того, кто не прощает глупости и ошибок. Во мире тьмы все одиноки, мрак не прощает теплых чувств к другим, он наказывает за неповиновение тех, кто осмелился связать жизнь с преступником осознанно или нет.
— Если бы Король Воров не перешел дорогу тому человеку, то сейчас бы он контролировал мир! — Госсен внезапно нашел в ослабленном разуме силы на спор, стоило кому-то заикнуться о Клауде, как студент бездумно бросался защищать свою звезду, ставшую для него единственной дорогой к формированию личности, но вместе с тем и окружала вакуумным мраком. — Этот человек собирался продать новое оружие массового поражения в другую страну, чтобы развязать там войну, благодаря которой усилит своё влияние в мире! Беспощадным тиранам нельзя позволять приближаться к власти! Наша правительство бездействует, позволяя ему творить беспредел и рушить жизни другим людям ради выгоды! Я всё потерял… Я один и ничего не могу сделать, лишь кричать о несправедливости… — Запал юноши пропал столь быстро, что Сесилеон с трудом уловил резкий эмоциональный переход, перед информатором действительно сидел невинный ребёнок, не ведающий о тёмных делах, не знающий правды, в которой сам информатор уже начал сомневаться.
— Король Воров жив. — Обернувшись, молвил информатор, обнаружив в Госсене нечто привлекательное, то, что интуитивно хотелось оберегать от тьмы, искренние чувства мальчика схожи с болезненной любовью, но студент сочился чистыми, не испорченными пережитыми мучениями, чувствами. Нарастающая с возрастом тяга к обычной жизни заставляла преступника проникаться окружающими людьми, смотря на того, кто трепещет в путах зла, вырывается, но цепи лишь сильнее оплетают, невольно задумываешься о собственном, аналогичном положении, ведь со дна не всплыть без последствий, огромное давление подломит любую доброту. — И ему предстоит исправить содеянное, а какая судьба ждет его дальше — не моё дело и сообщать мне о ней никто не будет: смерть или тюрьма — любой из вариантов правильный, любой преступник должен жить с мыслью, что его деяния наказуемы и никогда не забывать о лапах правосудия. Мне жаль, что ты пострадал из-за его эгоистичной привязанности, я вижу, Король Воров дорог тебе, но этот человек обречен и помогая ему, ты навредишь себе. Ложь вплотную засела в темном мире, твой друг был ей ослеплен, из-за чего и нашёл врага там, где его не было.
— О чем вы?.. — Юноша поджал колени к груди, он боялся правды, ведь та не так сладка, как речи Ланселота и Клауда, что и сами не знали против чего сражаются, но знали ради чего эта борьба — за спасение невинных жизней. Хотелось с жадностью выслушивать ответы на накопившиеся вопросы, понять причину страданий, обрушившихся на окружающих Короля Воров людей, но Госсен не решался спрашивать, привычка жить в иллюзиях не покидала даже сейчас. Редкая возможность выпала пареньку узнать о той стороне смертельной игры, полученные от информатора данные могли бы перевернуть ход партии, или оправдать безжалостность Дариуса, его непростительное желания ломать и подчинять других. — Я имею право знать…
— Имеешь, но какая мне с этого выгода? — Сесилеон отодвинул в сторону нарезанные овощи, направляясь в комнату за бутылкой, с которой собирался разделить первый вечер в Европе, упиваясь долгожданной отдушиной после ненавистной Поднебесной, а в итоге, возился с двумя проблемными кадрами, запутавшимися в собственных чувствах. — Впрочем, ты спас этого идиота, поэтому мне придётся тебя отблагодарить.
— Вы работайте на Дариуса?! — Бездумно выпалил Госсен, подорвавшись с пола, пытаясь не запутаться в собственных ногах, голова от алкоголя сильно кружилась, от чего юноша почти сразу свалился на грудь информатора, едва успевшего развести руки, чтобы не пролить на пол недешёвое содержимое бутылки.
— Ну что это… — Сесилеон осторожно придерживал юношу за талию, усмеехаясь, возникшему на бледном лице мальчика, румянцу. — Ты милый, конечно, я не горю желанием срывать с тебя клеймо девственника.
От стыда и напряжения студент дернулся всем телом, страх и смущение заполонили разум, юноша не знал, куда отвести взгляд, оказавшись в руках у врага, чьи мысли покрыты мраком. Растаявший на груди преступника, Госсен с трудом воспринимал реальность, крепкий алкоголь оказывал слишком сильное воздействие на ослабленный организм, каждое движение давалось с большим трудом, поэтому юноша безвольно дышал в чужую грудь.
— Успокоился? — Сесилеон поглаживал юношу по спине, ощущая, как дрожит в его полуобъятиях хрупкое тело, как мечется от незнания разум мальчика, растерявшегося между истиной и ложью. Разумеется, информатор не собирался сдавать неудачливого гостя Синдикату без веской причины, он привык относится к работе излишне меркантильно, поэтому не делал ничего лишнего, даже если это положительно скажется на репутации и финансовой составляющей нанимателя, действуя исключительно по предписанию контракта: не больше, не меньше. Запал в юноше просыпался, когда дела касались исключительно его собственной выгоды, в остальном же, он оставался безынициативен. — Есть ситуации, в который я могу остаться безучастным, но сдавать тебя Дариусу в перечень моих обязательств не входит.
— Мне все равно! Я должен… Должен спасти Клауда. — Госсен, схватившись за прочную ткань, стягивал с острых плеч преступника без того висящую на его теле рубашку. — Он сказал, что даже если целый мир обернётся против нас — он будет на моей стороне!
— Так говорят лишь идиоты, не знающие жестокие законы мира, против которого они собрались выступить. — Справившись с напором пьяного юноши, Сесилеон усадил обоих на тёплый пол, успокаивая мальчика невесомыми поглаживаниями. — В роли спасителя Короля Воров я ожидал кого угодно, но не перепуганного сопляка с щенячьими глазами. Я не могу гарантировать его безопасность, но обеспечить личную встречу постараюсь.
— Когда?! — Студент вновь резко отстранился, казалось, даже протрезвел, переполненный надеждой, заглянул в гранатовые глаза информатора. — Это что прощальный подарок от этого ублюдка?! — Госсен зарылся руками в окрашенные в смоль волосы, оттягивая тонкие локоны. — Что за издёвки?! С чего бы Дариусу давать возможность Клауду встречаться со мной?! Ради чего?! Безжалостно ломать судьбы людей, их карьеру, мечты, стремления, чтобы потом смотреть и смеяться над тем, как два сломленных человека пытаются не умереть, а потом, вдоволь насладившись чужими страданиями, разрушить хрупкие остатки их чувств?!
— Безумные злобные гении, желающие разрушения чужих судеб бывают только в плохом кино. Король Воров украл одну важную вещь, из-за которой мне пришлось подписать договор о неразглашении, ввязаться в экономическо-политические дела чужих мне стран и каждый день люди, вроде меня, Ринцивилло в тайне от чужих глаз формируют мировой порядок, и когда одно из звений пытается вырваться из отточенной до идеала системной цепи, приходится это регулировать, хотим мы того или нет. Проще говоря, два года назад твой «друг», запустил ценную реакцию событий, приведших каждого из нас к определённой точке, тебя, как его друга, за которым Король Воров так хреново присматривал постигла кара за близкую связь с тем, кто совершает преступления. И я их совершаю, и буду совершать, но в отличии от Клауда твоего, я понимаю куда лучше, что самых дорогих людей, ради которых ты готов променять целый мир, необходимо держать от тебя самого как можно дальше, такова цена выживания в темном мире. — Сесилеон устало выдохнул, отпив из бутылки остатки виски, чуть передернувшись от обжигающе-горького привкуса, уткнувшись носом в запястье, вдыхая остатки аромата парфюма и стали, сохранившейся от крови. — До тошноты ты сочишься добротой и всепрощением, такой судьбы ты определённо не заслужил, не знаю, в какой иллюзии ты живёшь, но тебе придётся принять очевидный факт: из-за Короля Воров пострадал ты, а у меня по его вине появилась работа, мне придётся рисковать жизнью, чего я очень не люблю, однако, вынужден, потому что не хочу потерять положение и деньги. Запомни, от решений и их последствий не убежать, даже, если захочешь всё вернуть, как раньше никогда не будет, следав выбор однажды — с пути не сойти.
Ни я, ни Ринцивилло не испытываем никакого эмоционального удовольствия, ломая людям жизни, такова наша работа, это та необходимость, с которой обитателям тьмы приходится мириться и справляться, отбросив привязанность и тёплые чувства, есть вещи, что мы защищаем, когда власть страны ограничена в полномочиях.
— Вы оправдываете преступную деятельность, но обвиняете Клауда. — Обессиленно прошептал Госсен, склонив голову, словно решился заглянуть в тот мрак, куда его затягивают, позабыть про свет и принять кровавую цепь событий, с которой все началось. — Значит, это наказание за его ошибку и ничего нельзя сделать? Дариус сдаст его властям?
— Кто знает, в любом случае, это произойдёт не сейчас. — Информатор выглядел напряжённым, находясь в тяжёлом положении долгие годы, у юноши сдавали нервы, выходка Линга в кабинете Дариуса окончательно пошатнула адекватное осознание реальности. Держался в равновесии преступник скорее из-за привычки, ведь давно позабыл о своей настоящей личности, переживая один фальшивый день за другим, как актёр, излишне вжившийся в отведенную роль. — Я достаточно тебе рассказал за бесплатно.
— Простите, а, эм… — Юноша запнулся, позабыв про факт, что не знает даже имени человека, в чьей квартире находиться.
— Сесилеон. — Представившись, информатор, как ни в чем не бывало, вернулся к приготовлению обеда, выбрасывая из кипящей кастрюли белую пенку, образовавшуюся от жира.
— Да, простите… Мистер Чжао спас нас от наёмников Дариуса, но сообщение о помощи мне поступило с его номера. Он ведь сдал Клауда, верно?
— Идиот. — Усмехнувшись, бросил Сесилеон. — Сильные чувства заставляют людей делать ужасные вещи, а после — сожалеть о них. Малыш Линг сделал примерно тоже, что и ты, и Король Воров, променял свой мир, счастье, принципы ради другого человека, а простить, к сожалению, себя за содеянное не сумел, поэтому попытался убить Ринцивилло, за что чуть не отдал жизнь.
— Разве это плохо?
— Неразумно. — Юноша поджал губы, не позволяя заточенной любви проникнуть за пределы непробиваемой фарфоровой оболочки. — Простил бы тот человек убийство, того, кто променял на него весь мир. Да, простил. Потому что нельзя сравнивать свои эгоистичные чувства с целым миром, его безопасностью и другими людьми, достойными светлого и приятного, чего лишились преступники по собственной воле. Жаль, боль от утраты на всех одна и не передать словами скорбь и печаль того человека, если бы он потерял того, кто сильно его любит.
— Вы любите мистера Чжао? — Госсен тепло улыбнулся, наплевав на то, что хозяин квартиры — по ту сторону сражения, сейчас перед студентом находился такой же человек, связанный обязательствами, имеющий множество чувств, что желал подавить ради безопасности любовника. — Вы говорите так, будто всегда остаётесь в стороне от происходящих событий, как наблюдатель, избегаете собственных эмоций, пытаясь избавиться от остатков настоящего себя. Наверное, я так говорю потому, что уже сталкивался с подобным, он тоже отвергает свои чувства, не хочет, чтобы они завладели разумом, ведь боится, что я пострадаю, если он в критический момент не сможет принять правильное решение. Я говорю, как глупый ребёнок, проживший всю жизнь в достатке, мои представления о мире строятся на доброте и понимании, на поиске компромиссов, оправданий, я готов многое простить, зная обстоятельства, по которым людям пришлось причинить мне боль, излишняя доверчивость приносила мне много страданий, но в ней же проскальзывала радость. Имею ли я право говорить об отношениях, которых у меня никогда не было. — Юноша немного смутила собственная откровенность, но под давлением алкоголя он продолжал говорить о темах, что избегал и действительно не понимал, шарахаясь каждый раз, стоило Клауду упомянуть о его клейме невинного мальчика. — Но я бы не простил себя, если бы предал его чувства, наверное, вы думаете, что это лишь нереальные фантазии наивного идиота, живущего в иллюзиях. Думаю, ваш возлюбленный считает так же, вы нужны ему любым, даже самым безжалостным головорезом, предавшим все страны и всех людей.
— Все влюблённые мальчики верят в такие глупости? — Отшутился Сесилеон, смахнув в кастрюлю нарезанную картошку и повернулся к, поалевшему от стыда, студенту. — Увы, преступники не имеют права любить, а если и имеют — то таких же мразей, как они сами. Линг всегда хотел избавиться от кровавых уз своей семьи, у меня нет права отбирать у него эту возможность.
— Однако, он здесь, с вами.
— До чего я докатился. — Иронично подметил информатор. — Слушаю советы девственников, зная все тонкости взаимоотношений между людьми. Знаешь, в тебе есть что-то притягательное, заставляющее людей вокруг меняться. Уверен, у тебя сильные союзники, раз ты со сих пор жив, есть неуловимая причина, скрытая в тебе самом, поэтому они тебя защищают. За мягкостью скрываются неплохие лидерские качества, харизма и обаяние, о которых ты не подозреваешь, но твоя манипуляция позитивна, направленная на улучшение тех качеств других людей, которыми не обладаешь ты сам. Умение дарить людям чувства дорогого стоит, я ощутил это влияние. Ты достаточно умён, чтобы наш диалог не ограничился твоим нытьём о несправедливой судьбе, и моими безразличными вздохами: ох-ла, как мне жаль этого мальчишку. Без колебаний ты бросился спасать своего товарища, почему в одиночку — могу лишь предположить, тебе было страшно перед неизвестностью, но ты сделал этот шаг, бросился в непроглядную тьму ради другого — смело, но глупо. Передо мной предстал испуганный мальчик, спасший человека, за которым гонится полиция, узнав, что Линг помог тебе, опять же, ты бросился ему на помощь, несмотря на полуистеричное состояние. Ты понял, что я враг, связан с тем, кто убил твоих родителей, но не попытался атаковать меня, выпытать информацию или бежать, как сделали бы многие на твоем месте, вместо этого ты пошёл со мной на диалог, позволяя мне добровольно рассказать некоторые аспекты и причины ситуации, в которую ты попал. И меня, не лучшего представителя человечества, предателя и врага, вынудил раскрыться, тебя не волновали мои тёмные стороны, совершенные мной поступки, не имеющие значения в настоящем, ведь их уже не исправить, перед собой ты хотел видеть не преступника, а живого человека и сделал это. Окажись здесь другой человек, ты бы использовал иную линию поведения — хорошая способность к адаптации, но все это сводиться к защите от стресса из-за боязни остаться одному. Куда проще сделать что-то через других, нежели самому, есть черта, которую ты боишься переступить, ведь изменишься, станешь другим, лишишься той искренней, невинной оболочки, так привлекающей окружающих, но перемен, тем более, личности не избежать. Все твои действия скорее инстинктивные, нежели осознанные, отголоски заложенного потенциала стремятся к свободе и умение ими управлять приведёт тебя желаемому результату.
— Я слышал это от твоих товарищей. — Госсен лишь печально улыбнулся, монолог преступника невольно натолкнул на тяжёлые мысли, напомнил о грузе и ответственности, от которой его освободили, пообещав защищать. — Вы верно говорите, но я не лидер и никогда им быть не хотел, я окружаю себя людьми лучше меня самого, так проще, ведь весь за собой других не в состоянии, но… Наверное, лидеры по природе нуждаются в толпе, в посредственности и заменить её легко, а я… Будто нужен им, как нечто большее. Скрытый во мне потенциал, я толком личностью и не был: мягкий, отстранённый от коллектива, с гребаными серебряными волосами, ощущение того, что я неправильный стало реальностью, изначально, я думал, что особенный, однако, всё далеко не так, я попросту не умел адаптироваться в коллективе и скрывать то, в чем я на порядок превосхожу окружающих, что, разумеется, бесило. Клауд тогда спас меня, благодаря ему никто более не смел выражать свою ненависть открыто, а для меня привычно находиться под чьей-то властью, как думаю и любому наслденику крупной фирмы, меня хотели видеть лидером.
— Расслабься, — Сесилеон впервые позволил себе лёгкую улыбку, прежде забитый мальчик, сейчас импонировал информатору, позабывшему прелесть обыденных разговоров. — Твой путь как заложника чужих ожиданий окончен, отныне, ты сам волен принимать решения, а рамки, в которых ты себя заточил — разрушены. Каждый из череды мучительных дней подарит тебе колоссальный опыт, пережив ужасы, что таит в себе мрачный мир, ты станешь морально сильнее многих. Сила — не зло, доброты не лишишься, если сам того не захочешь.
Пелену смога, накрывшего башни, сияющих разноцветными огнями, небоскрёбов, идеально дополнили, сгущающиеся над столицей Поднебесной, пугающие своим размахом и тяжестью, тучи. Бессильно пробивались сквозь пепельную мглу тусклые отголоски света ламп, идущих ровной линией вдоль бетонно-стекольных стен зданий. Изредка за окном можно наблюдать белые всплески молний, разрывающие мёртвые небеса, а болезненные раскаты грома оставались лишь на улице, пугая излишне восприимчивых прохожих, которым не посчастливилось оказаться под крышей в преддверии сильного ливня.
Судьба будто намекала об обреченности игры, о неё катастрофических последствиях для мира, для самих участников, чья жизнь висит на грани, и рухнет, стоит лишь молнии осветить, окутанный дымкой город. Давящий мрак и серая безысходность, царящая за окном немо намекала об очевидно невыгодным положении, о том, что ход событий, не зная истинной подоплёки, не изменить, а баланс, установившийся в мире восстановят ценой тысяч смертей. Перед рассветом не увидеть солнца, пробивающего сквозь облака и пепел, и дождь, как названный спутник печали, напомнит о горечи поражения, о единственной надежду, что упущена и более ничего не изменить, да и смысла это не имеет, когда главная фигура, виновная в грехах, оказалась на эшафоте, в страхе ожидая казнь.
Висящие на роскошно исписанной стене часы монотонно отбивали заданный ритм, нарушая гробовую тишину, заполнившую кабинет. К ритму унылой мелодии добавился ещё глухой стук капель, виновато стекающих по стеклу, образовавших от обилия сплошную водную линию, сквозь которую можно было разглядеть искаженные, смазанные пейзажи города. Реальность перестала походить на саму себя, абсурдные события все более напоминали затянувшийся, плохо снятый фильм, запутавшийся в своей собственной истории, у которой нет плохого конца, нет ни героя, ни антогониста, не ничего, кроме нелепой связи между разбросанными на поприще удалённой игры людьми, стремящимися за эгоистичными желаниями, неведающими о глобальных проблемах, нависшим над, растворенных в двух оттенках, миром.
Вымотанный Хаябуса, окончательно проигравший свою партию, бесшумно прошёлся по кабинету, слившись с тенью, разгуливающей в помещении, и упал на диван, бездумно наблюдая за игрой отблесков света на стеклянном потолке. Самонадеянность привела юношу к краху, он потерял едва обретенные возможности, а вместе с ними — авторитет и себя в роли лидера крупной организации, он отдал всё и не справился с амбициями, бросаясь в полымя, не оценив возможности противника. Не верилось, что судьба безжалостного убийцы, с застывшей во льду душой, разрушит мимолётное влечение, а весь тернистый путь из тьмы к священной звезде был пройден напрасно. Личный мир Хаябусы разрывался с грохочащим небом, а вспышки молний стали лишь напоминанием о том, что люди, существующие в темном мире обречены лишь наблюдать за яркими бликами света и ухватиться за них — невозможно. Без толку разрушать стены, возведенные самим юношей, где нет места состраданию и жалости, лишь холод и непробиваемая сталь, ведущая бывшего лейтенанта по пути возмездия за совершенные грехи. Шаг в марево зла разрушил чужой эгоизм, не способность принять альтернативный исход и жертву Хаябусы ради тех, кто принял его кровавое прошлое, кто научил его жить и убивать для безопасности граждан.
Новость о перестрелке в аэропорту появилась в первых выпусках новостей, а по интернету разлетались перепутанные, приукрашенные, как декорации на фестивалях, факты и показания свидетелей, запечатлевших жуткий момент стычки криминальных организаций, что так часто показывают в кино. Мир сам желал воплотить нереальные фантазии, отраженные на экране в реальность, напомнить людям о страшных вещах, что происходят в тени, и подобное действительно может встретиться в, казалось бы, безопасном городе. Компетентность, как лидер, Хаябуса потерял и доживает последние минуты спокойствия, распластавшись на диване в совершенной растерянности, не веря, что с его опытом и умением принимать решения хладнокровно, можно оказаться в подобной ситуации. Юношу убьют, просчетов в Доу-му не прощают, таков закон в группировке наёмников, а прочет лидера, забравшего власть силой — самое страшное преступление, на которое глава клана был способен, и ждало лейтенанта не просто смерть, а унизительная казнь. Хаябуса потерял авторитет и людей, а Синдикат, за счет огромного влияния лидера в информационной и медиа индустрии, укрепил репутации и лишь подтвердил статус идеального аппарата для регулирования преступной деятельности. Подошедший к концу смертельный раунд кончился безоговорочной победой Дариуса, чьи наёмники оказались представителями немецких спец служб, помогающих китайской полиции пресекать действия Триады, которую спасли от разоблачения лишь жестокие правила и каждый из клана Доу-му, понимая, что не сможет сбежать — лишил себя жизни.
Сам же Хаябуса, прекрасно осознания последствия ошибки, не думал о них, все мысли занял, неудачно подвернувшийся на пути, Король Воров и мальчишка с невинными глазами, оказавшийся заложником ситуации, нуждающийся в том, чтобы его спасли. Переживания доводили до исступления, выбивая из колеи заточенный до идеала разум и восприятие реальности, заставляя юношу захлебываться резким всплеском чуждых ему эмоций. В вихре неизведанных, подламывающих морально, факторов, юноша уловил единственное, чётко выраженное желание: выжить, не ради себя, не из-за страха перед костлявой, а из-за тех, кого он, отдав себя в рабство тёмному миру, обещал спасти.
Триада предателя не отпустит, а противостоять второму врагу мирового масштаба даже самому опытному наемнику, живущему подобно призраку, не под силу. Решение, единственное возможное, Хаябуса принял: бежать сейчас — объявить себя окончательно трусом и предателем, осталось только дождаться вердикта совета Доу-му, и в худшем, самом вероятном исходе, сражаться. Факторы, гарантирующие новому лидеру безопасность, очевидны: семья, правящая несколько поколений полностью убита, а привыкшие быть в подчинении члены верховной касты могут не решиться выдвинуть свою кандидатуру, опасаясь ответственности, как и аналогичного исхода, ошибок, за которые люди могут поплатиться собственной жизнью. Будучи ребенком, Хаябуса сумел избежать кары и участи предателя, совершил первое убийство, найдя свое пристанище у человека, оценившего способности мальчика, взрастившего из сироты идеального наемника, лишенного сожаления. Всё то, что юноша прошёл один, чему обучился придётся использовать ради одной цели: выжить и спасти.
Глухой звук от часов и дождя, смешавшийся с непрекращающимся потоком мыслей, проскальзывающих в, успевшим заледенеть, сознании, притупил бдительность лейтенанта, что не сразу среагировал на стук в дверь. С началом нового акта, Хаябуса избавился от лишнего груза в виде собственных чувств, возвращая взгляду привычную сталь, болезненно проникающую под кожу, на кого обращен взор убийцы. Во мраке, по ту сторону кабинета, в пустом коридоре одиноко, без сопровождения, стоял пожилой мужчина — самый уважаемый глава среди кланов Триады. Безымянный господин был облачен в строгий классический плащ, а на черном зонте, сливающимся с массивной тенью старца, можно было различить выпуклости дождевых капель. Тот пронзительно смотрел на юного лидера, не поддаваясь властному взгляду и воли мальчишки, но в глазах самого старика — только пустота, совершенно неясно, что в голове у человека, пришедшего перед рассветом.
— Лично пришли объявить мой приговор? — Безразлично вопросил Хаябуса, без страха и колебаний, пропуская господина в кабинет, указав на очертания стула, едва ли различимого во мраке серой ночи.
— Отнюдь. — Старец двигался твёрдо, будто тьма не мешала, и усевшись в предложенное ему место, продолжил оценивающе глядеть на лейтенанта, наблюдая за его выдержкой и присущей всем юношам, стоящим у власти, наглости. — Я собирался переговорить с вами лично сразу после собрания, но, видимо, важные дела вынудили вас немедленно покинуть нас, и, судя по результату, вы не справились. Вы пришли сюда не ради мести за семью, не ради лёгких денег, гарантированных вам благодаря принадлежности верховной касте, какова ваша мотивация? Удовлетворите ли вы старческое любопытство, учитывая вашу интересную историю.
— К сожалению о внутренних делах Доу-му, а тем более, о моих целях, я вынужден умолчать. — Убийца держался сдержанно, соблюдая все рамки приличия и вежливости к старшему, но в голосе не было ни намёка на уважение, Хаябуса говорил с мужчиной, как с равным себе. — Вы пришли сюда для диалога, я выслушаю то, что вы хотите мне сообщить, а решение о продолжении беседы — приму в зависимости от услышанного.
— Подстать отцу, юный господин Араи, такой же своевольный, властный, уверенный в себе, невзирая на обстоятельства, а от матери унаследовал сдержанность и холод. — Безымянный лидер улыбнулся, укутавшись в привычную людям в возрасте, пелену прошлого, порой к которому, жизнь и сводилась, ведь будущего уже не построить, а всё счастье осталось за гранью времени. — Не сложилось всё так печально, ваша судьба не была бы наполнено слезами и кровью. Я не вижу в вас изъянов, будто вы и не человек вовсе, но сколько скорби скрывается за безразличием.
— Как глупо. Неужели, я похож на того, кто будет горевать и жалеть себя за тяжёлое прошлое, ведь именно оно сделало меня, как вы говорите, без изъянов. Есть настоящие, в нём строится будущее, а прошлое — лишь сборник опыта, который нельзя не получить, даже если способность мыслить и адаптироваться сведена к нулю. — Хаябуса сел напротив, сложив руки в замок, воспринимая душещепательную тему без намёка на эмоции, заранее показав, что откровенный разговор не даст старику ответной реакции и жалоб в предстоящее утро ему не услышать. — Желаете говорить о личном, пожалуйста. Все сказанное я оценю непредвзято.
— Я был тем, кто отдал приказ убить ваших родителей. — Настроение старика значительно переменилось, присущая ему хватка и пустота оказалось лишь жалостью и страхом перед ребенком тех, кто пал от его рук. Он более не казался лидером, а лишь немощным существом, пришедшим за прощением совершенных грехов, ведь понимал, что жизнь его планомерно движется к логическому финалу. Собеседник не переменился в лице, храня отточенное до идеала молчание, позволяя продолжить исповедь, при этом, в отличии от господина, Хаябуса смотрел в ускользающий в сторону, потерянный взгляд мужчины, встречаясь с ним глазами. — Тот зимний день был удивительно солнечным, а ночью Луна и звезды пробивались через пелену смога ярче обычного. В глазах ваших родителей не было стыда и сожаления за их неправильную любовь, они знали, что их обман раскроется, ведь они предали не только Триаду, но и Якудза. Не видел я на веку любви крепче, чем у этих людей, что ради друг друга окрестили себя врагами семей, которым принадлежали, казалось, повесть достойная Шекспира, трагедия, не вышедшая за пределы могилы, где их похоронили. Но вы — плод любви, обреченный страдать из-за их эгоизма, я знаю, что ваш отец бы не предал Доу-му, не выдал бы жене все тайны, как и она мужу то, что скрывал её клан, увы, у меня не хватило сил пойти против устоев, сохранить их тайну, ведь в их союзе не было лжи, они любили друг друга не ради выгоды или информации. Когда явились вы, брошенный всеми, окрепший и сформировавшийся, я не знал, что вами движет, даже сейчас — могу лишь гадать, мне нет прощения, но я искренне хочу помочь вам, не дать трагедии случиться вновь. Боги сами шепчет мне о последствиях ошибки и по их милости, дают мне шанс сохранить наследие чужой любви.
— Как думаете, люди, лишающие других жизни без сожаления, достойны любви? — Юноша говорил так, словно не был участником данной трагедией, воспринимая слова старика, как выдуманную историю, совершенно не касающуюся ребенка, его родителей и горя от их утраты. — Осознанно идя на преступление, будете ли вы вымаливать прощения? Если да, то это не более, чем слабость и лицемерие. Я бы отдал аналогичный приказ, потому что я — лидер организации, значит, и заложник её правил, устоев, традиций, как и членов клана. Делать исключения на эмоциональной почве, без оснований и фактов — слабость, невзирая на страдания от собственных решений, лидер никогда этого не покажет, выбирая кровавый путь — о сочувствии полагается забыть, значение имеет лишь то, что материально, а не душевно, то, что приносит выгоду либо тебе, либо организации. Если вам нужно моё прощение — вы его получили. Что касается родителей — это их решения, их ошибка и за последствия я отвечать не собираюсь.
— Горько наблюдать, как вы заколачиваете себя в клетку выдуманных другими порядков. — Господин покачал головой, кровь и трупы под его ногами, терзающие носами призраки людей, павших от его руки, не шли в сравнение с началом смерностного пути выжившего мальчишки, способного с ледяным спокойствием уничтожить этот мир, оставив на земле прах, что пеплом будет кружить в воздухе.
— Без правил не будет системы, без системы — человечество погрязнет в хаосе, который в любом случае станет видоизмененной системой. Эгоистичные желания будут двигать людьми, но в любом случае, система уничтожит их, заставляя принимать созданные ей правила игры. Всё просто. Как бы хаос и анархию не восхваляли идиоты, по истине они боятся её, неконтролируемый поток агрессии, чужих сокравенных желаний, нарушающих моральные нормы, и, соответственно, желания других людей вызывают страх, потому что хаос сведётся к животному выживаю, стоит каждому слепо бежать за мимолётной прихотью, внезапно родившейся в мозгу. К чему это сведётся? К деградации, после который, разумеется, из этого дерьма будут заново выстраивать порядок, развиваться по колебательному принципу, так и раньше было, но если произойдёт сейчас — масштаб катастрофы уничтожит общество, каким мы привыкли его видеть. Убивая, человек нарушает законы системы, и платит он за это вечным клеймом, как бы он не раскаивался, мёртвого не вернуть, а горечь близких — не стереть из памяти, если у человека хватило решимости играть по правилам тёмного мира, значит, всех превелегий светлого — он лишается и навсегда забывает такие понятия, как: бескорыстное доверие, любовь и признание общества, отныне его жизнь сводится к лжи и адаптации. — Хаябуса выдержал паузу, позволяя собеседнику принять происходящее и отойти от шока после бесстрастного монолога. — Полюбив друг друга, мои родители перестали убивать — нет, перестали жить по законам клана — отчасти, ваша хваленая любовь не вывела из людей жестокость, лишь сделала обе стороны зависимыми друг от друга ради собственной безопасности. Равноценно ли одним людям друг друга любить, когда они сами лишают других этой возможности? Я не Бог и не судья, однако же, ответ на выше поставленный вопрос вы получили тринадцать лет назад. Я выслушал вашу исповедь, удовлетворил вас мой ответ или нет — решайте сами.
— Стремящееся к свободе новое поколение не согласится с вами. Многим не нравятся устоявшиеся правила в обществе, люди хотят большего. Разве вы, как молодой лидер, пострадавший от традиций, не желаете перемен?
— Превратить систематизированную преступную группировку в эдакий обитель свобод и всепрощения? Изменения не только в свободе лояльности, подумайте, что если позволить каждому члену Триады заводить личные отношения с преступными кланами, куда всё это приведёт? — Юноша скептично вскинул бровью, складывалось впечатление, что он разговаривает с подростком, ищущим понимания в жестоком мире. — К беспорядкам, утечки информации, предательствам и многим другим факторам, разрущающим Триаду, существующую за счет верности её членов верховной касте. Подари идиотам свободу, они никогда не поймут, что делать, когда ими не управляют нравы и законы. Этим бессмысленным спором вы пытаетесь понять причину, по которой я здесь? Понять выбранный мной путь правления и изменить его, если он негативно вас не устроит? Проницательность вам подвела при первой нашей встрече, но выводить меня на эмоции — худшая тактика из всех возможных: сдержанность приходит с возрастом, думали вы идя с на личную встречу, сходу объявив себя виновником в разрушении чужой судьбы. Диалог, рассчитанный на продолжение так не начинают, отсюда единственный вывод: вы столкнулись с тем, что не поняли и совершенно не знаете как подступиться к хранилищу чужих тайн.
— Я страх для интриг у власти, понять вас, как учитель давнего ученика. — Мужчина закрыл утомлённые глаза, погружаясь в багровую пучину воспоминаний. — Я не в праве проявлять к вам родительской заботы, но раз вы явились, словно, по воле Богов… Как и говорил ваш отец: только Богине Доу-му ведома истинная справедливость, если правда за вами; мой сын погибнет, а ваш наследник обретёт небывалую власть, еже ли правда за мной и моей верой, то Хаябуса возродиться из пепла, а возмездие детища, лишенного родительской любви — обернётся для клана беспощадной карой. Последние его слова перед тем, как пасть от моей руки.
Удивительно холодный и солнечный день задался в Пекине тринадцать лет назад, казалось, золотистые лучи полностью развеяли пелена смога, заменив её на вьющиеся белые осколки, сияющие, подобно звездопаду. На улицах мегаполиса воцарилась радость, неудачливые, или же счастливые, прохожие скользили по заледеневшим лужам, образованным в выемках на тротуаре. Звонко смеялись дети, наслаждающиеся обилием холодного, сухого снега, упорно не желающего складываться в единую форму и подарить дворам города множество украшений, сделанных из белых звёздных осколков. Образовавшийся на стеклах иней, почти серебряный из-за солнечных бликов, соткал на небоскрёбов бесконечно разнообразное полотно узоров, не имеющих единой формы и композиции, но великолепие творений природы в этом и заключалось.
Из окон зеваки наблюдали за снежным танцем, обильно вьющимися вокруг высоких башен, между деревьев и столбов, под действием еле слышной симфонии, исполняемой ветром. В просторном помещении, отделанном сплошными пластинами из светлого, почти белого, дерева, где не было мебели, лишь несколько, лежащих на гладкому полу, матов и высокой стойки с образцами холодного оружия со всей Азии, завороженно глядел на снегопад мальчик. В массивном зале он выглядел ничтожным, черным пятном, сказать было нельзя ребёнок одиноко стоит напротив панорамных окон, или же подросток, его тело казалось излишне тонким, хрупким, подобно одинокой осине, растущей посреди бескрайних полей. Каждое движение мальчика выглядело пластичным, заточенным под ведомый ему один идеал, даже тогда в угольных глазах проявлялась холод, властность, не присущая детям.
Хаябуса умело прокручивал в руках деревянный аналог вакидзаси³, двигаясь вслед за снежными кристаллами, будто пытался лезвием коснуться каждого. Великолепие зимнего пейзажа не вызывало должных эмоций; радости, восхищения и простого детского любопытства, маленький наёмник видел в каждой снежинке потенциального противника, победив которого он станет сильнее, открыв для себя новые горизонты в мастерстве ведения боя. Закончив выученную комбинацию резких движений, выпадов и обманных маневров, Хаябуса выдохнул, рассматривая короткое лезвие деревянного мечта, покрытое множеством царапин и вмятин от частой практики.
Вскоре в просторный зал вошла невысокая женщина, её лицо сохранило привычную для японки молодость и гладкость кожи, стоило ей увидеть сына, как пронзительный взгляд чёрных глаз переисполнился любовью. В руках она держала несколько пакетов с новогодними украшениями и сувенирами, купленными на раскинувшийся неподалёку ярмарке. Мать не первый раз встречала Хаябусу, тренерующегося в одиночку, вместо развлечений он предпочитал осваивать искусство убийства, женщину пугала жажда крови, исходящая от сына, что уже тогда чётко понимал, в каком мире рожден, нравы и порядки, присущие ему, поэтому даже с родителями мальчик держался холодно. В Доу-му с рождения обучали мастерству наёмников, выжигали из неокрепших умов эмоции, подобное повлияло на мальчика с особой безжалостностью, не позволив прорасти семенам чувств, вырубленных на корню.
— Доброе утро, — услышав, как дверные створки разошлись, Хаябуса уважительно поприветствовал вошедшую женщину, слегка приклонив голову.
Мать одобрительно улыбнулся, поставив яркие, расписанные в стиле китайского нового года, пакеты посреди помещения и подошла к мальчику, коснувшись мягкими губами его щёк. Хаябуса на излишнюю любовь к тактильному контакту, отреагировал тяжёлым вздохом, и кротко оставив на щеке мамы ответный поцелуй, отстранился, предпочитая рассматривать своё оружие, а не подарки.
— Когда я уже смогу использовать настоящий вакидзаси? — Мальчик часто задавал этот вопрос, проявляя нетерпение, которое родители не одобряли, заставляя ребенка обратиться к бусидо⁴, сводя всё к теории и нотациям. Хаябуса не считал нужным прислушиваться к философии и правилам чужой страны, разумеется, будь он воином, защитником императора и граждан, то взял бы наставления в расчёт, но будущее мальчика — стать убийцей, очевидно, как, застывшая в синем небе, луна. — Хотя бы танто⁵?
— Когда обретешь терпение и обуздаешь жажду убийства. — На извечный вопрос женщина покачала головой, но все же, под влиянием огромной любви к своему детищу, пошла на уступки. — Обещаешь маме использовать, подаренный от нас с отцом, клинок во имя своей чести и защиты дорогих тебе людей?
— У меня нет других причин использовать оружие. — Хаябуса на секунду задумался, но всё же опыта и воли у него хватало, чтобы лгать проницательной матери. — Пока что.
— Пусть так и останется. — Женщина потерпела мальчика по густым волосам, опустившись к разукрашенным пакетом, в одном из которых, под грузом мишуры и бумажных украшений, покоилась изящная, черная коробочка, залитая лаком, по краям расплылись идеально вычерченные золотые иероглифы, содержащие в себе семь принципов бусидо.
Хаябуса с интересом рассматривал деревянную коробку, вся красота которой отражались в простоте, не было лишних узоров, мазолящих глаза и отвлекающих от главного — содержимого. В углублении из чёрного бархата, поблескивали в свете ламп тонкий, изящный клинок небольшой длины, идеально предназначенный для ребенка, что ещё не способен управляться с классической катаной. На гладкой, черной рукояти, сплетения багровых нитей образовывали ромбы по всему периметру, тканная оплётка исключала возможность выпадения оружия из рук в пылу сражения. Заканчивался декор на серебряной касире⁶, из-под которой торчала длинная алая лента, распластавшаяся по бархатной обивке. Само лезвие — идеально гладкое, элегантно изогнутое вдоль острия, никаких рисунков или углублений в стали не было, вакидзаси определённо подходил для быстрого, в какой-то мере, красивого убийства.
— Но тебе ещё не хватает мастерства для настоящего оружия. — Матушка щелкнула Хаябусу по носу, хлопнув крышкой, не позволяя сыну поддаваться соблазну. — Неважно, деревянный у тебя меч или же настоящий, ты воспринимать оружие, как часть себя, как продолжение твоей руки. Для мастера даже обычная веточка, сорванная с молодого древа, станет острейшей катаной. Как думаешь, — женщина указала на окно, за ним медленно, стремясь к бренной земле, кружа, ведомые ветром, струились кристаллы снега. — Можно ли разрубить каждую из них?
— Если считать снег за единое целое, то вероятно. — Пожал плечами Хаябуса, безинициативно отвечая на вопрос, совершенно не вникая в суть, как и любой ребёнок, он избегал скучной теории, предпочитая вдоволь насладиться практикой.
— Можно, если считать, что оружие — всё твое тело. Снег, попавший на кожу растает, а значит, погибнет.
Женщина достала из пакета небольшую хлопушку, внутри которой ожидали своего часа вырваться на свободу пёстрые ленточки. Сбросив тяжёлый плащ, девушка освободила от оков крепко сложенное тело, укутанное в лёгкие одеяния на манер японских наёмников: угольно-черное, совершено невесомое, держащееся за счет крепко перевязанных на поясе лент. Направив хлопушку к потолку, она выстрелила, яркие, переливающиеся на свету ленточки, извиваясь змееподобными драконами, устремились к полу. Почти неслышно щёлкнула, извлеченная из ножен, катана, преломив белый свет, врезавшийся в глаза Хаябусы. Женщина двигалась пластичность и быстро, буквально сливаясь с конфетти, кружащими в воздухе, казалось, она и меч — неразделимы, а ритм показательного выступления пресек силу притяжения, позволяя девушке коснуться лезвием каждой, на мгновение застывшей, ленты. По окончанию смертельного танца, разрезанные диагонально, конфетти опустились на светлый пол и одновременно с этим, матушка вернула катану в ножны, ощущая восхищённый, пусть и скрытый за ледяной маской, взгляд сына.
— Бесподобно, — на одном дыхании прошептал Хаябуса. — Даже отец так не сможет.
— Поверь, он сделает лучше, — женщина рассмеялась. — Порой, девушки даже во время битвы хотят выглядеть грациозно и изящно. Противника, недооценившего силу слабого пола, подобное обескуражит и умение женщины щедро вознаградят победой. Такой стиль сражения, наверное, тебе не подходит.
— Я попробую. — Твёрдо сказал мальчик, крепче сжав рукоять потрепанного, деревянного вакидзаси.
— Количество выученных техник — не признак мастерства. Однако, это универсальное упражнения и в нем важно единство тебя и твоего оружия, духовной и физической силы. Закрой глаза. — Убедившись, что сын послушался, сосредоточился, отдаваясь на волю ощущений, девушка продолжила. — Внутри людей множество граней, каждая из них вытесняет другую: положительные и отрицательные эмоции — вечные нам спутники, как и противостояние сердца с разумом. Воины в сражениях, находясь в сильнейшем эмоциональном напряжении, должны обуздать колебания внутри себя, привести сознание и восприятие к гармонии, вербальные и невербальные ощущения должны работать в одном потоке, направлять воина, а тот — направлять меч. Понимания недостаточно, Хаябуса. — Матушка будто ощущала колебания энергии сына, тщетно пытающегося добиться равновесия, заглянуть под поверхность бестелесных слов, где и скрывается истинная сила теории. — Почувствуй, как день и ночь сталкиваются на горизонте, ты идёшь по нему, посмотри на тонкую линию между небесами и морской гладью, ты внутри неё. В самом центре, в середине, на грани всех противоположностей, что дополнят друг друга, ведя к балансу. Дух и тело — едины, ты и катана — одно целое.
Хаябуса слышал мелодичный звон призрачного голоса, доносящегося от матери, во мраке виднелись очертания, перерастающие в полноценные образы, он ощущал застывший в зале воздух, лёгкую вибрацию голоса, чувствовал, как за окном падает снег. Внезапная волна пугающего спокойствия на мгновение выбила из привычного ощущения реальности, перед мальчиком открылся неизведанный мир, основанный на чувствах и интуиции, сгладив его нетерпимость, доведя выдержку убийцы почти до идеала. Женщина более не говорила, наблюдая за Хаябусой, планомерно достигающим новых горизонтов своих способностей. Она не ошиблась, когда, поняв, что колебания прекратились, выстрелила и тоже мгновение мальчик распахнул глаза, одним рывком оказываясь в круговороте пёстрых драконов. В момент начавшегося танца, мозг, как и тело, перешли за пределы отведённых возможностей, позволяя мальчику свободно кружить, касаясь лезвием каждой, летящей вниз, ленты. Хаябуса не чувствовал конфетти, его движения: грубые, резкие, без нотки изящества, он словно за секунду, увидев каждую мишень по отдельности, просчитал траекторию падения каждой, руководствуясь, в отличии от наставницы, логикой.
Все ленты оказались на полу вместе с мальчиком. Распластавшись на коленях он тяжело дышал, изнемогая от усталости, с виду упражнение лёгкое, но требовало гораздо большей концентрации и выдержки, нежели многочасовые моннтонные тренировки, в короткий период смертельного танца, организм перенапрягался, как морально, так и физически. Укрепленные постоянными упражнениями мышцы, настойчиво ныли, требуя расслабления, однако, мозг резкую перемену воспринял с сильной, режущей болью, что казалось, орган плавиться от вулканического жара.
Женщина укутала сына в своих объятиях, легко касаясь прохладной рукой, покрытого потом, лба, будто пыталась смахнуть усталость.
— Отец увидел — упал бы в обморок, гарантирую. — Усмехнулась девушка, прижимая ребенка к себе, надеясь растопить лёд, воцарившийся в сердце мальчика, чтобы хоть как-то привить ему простые человеческие чувства. — Он научился этому, когда мы собирались пожениться, до сих пор помню, как он обиженно глядел на смертельный танец.
— Спасибо. — Отдышавшись, молвил Хаябуса, освобождаясь от оков материнских рук. — Больше практики и я не буду валиться с ног после первого подхода. А ты… — будто стесняясь собственного любопытства, спросил мальчик. — Быстро научилась?
— Ко мне не было так внимательны и ласковы, а ежедневное повторения правил, сухо отскавивающих от зубов сенсея — не лучшая почва для понимания. Но из всех девочек, — матушка горделиво улыбнулась, — я первая это освоила. Тогда я поняла, что своего ребенка подобным вещам лучше обучать самой, даже самый хороший учитель не найдет подхода к ученику лучше, чем его родители. Для них ты, пусть и особенный, но один из многих, а для матери, Хая — ты единственный. Будь ты самым беспросветным бездырем, я бы не бросила твоё обучение, сильные стороны есть у каждого. Даже если ты отточишь технику до идеала, в бою использовать вряд ли получится, она направлена на концентрацию и в сражении не применяется.
Женщина резко подняла голову, услышав за стеной тихие шаги, интуиция горланила о надвигающейся опасности, её сердце сжалось, ведь в зале для тренировок не было места, где можно укрыться в случае перестрелки. Матушка резко схватилась за коробку, вручив Хаябусе настоящее оружие, привычно доброе лицо залила сталь, а в глазах — пронзительный холод, с которым она готова встретить врагов. Девушка оторвала тонкие верёвки, торчащие из разноцветного тубуса взорванных хлопушек.
— Что происходит? — Мальчик подорвался с пола, оглядываясь по сторонам, не слыша ничего за пределами деревянных стен. По наставлению матушки, он спрятал вакидзаси лезвием вниз, невзирая на риск пораниться, под рукав просторной кофты, покорно ожидая ответа.
— Как только я подам знак — беги, не оглядывайся, всё будет хорошо. — Строго, борясь со страхом потерять единственного сына, приказала женщина, встав вперед. — Мы с папой все уладим, главное, спрячься далеко-далеко. — Она заранее знала, что ложь вскроется, а за предательством последует смерть.
— Не давай обещаний, которых не сможешь выполнить. — Надломленным от будущей горечи потери голосом, заявил Хаябуса, обхватив тонкую женскую руку своей. — Я выживу, мама, и буду жить, чтобы вы смотрели на меня с небес.
Деревянные панели, разделяющие зал и коридор, раздвинулись стремительным взмахом крепких рук главы самой влиятельной семьи Триады. Пришедшие гости в полном обмундировании, вооружённые до зубов, презрительно глядели на чету матери и сына, гордо представших перед карой. Женщина демонстративно вышла вперед, полностью закрыв сына, даже не дрогнув от множества дул автоматов, направленных на безоружных хозяев.
— Чем обязана такой чести? — Без страха вопросила девушка, глядя прямо в безразличные глаза крупного мужчины.
— Госпожа Араи, Хаябуса, прошу без сопротивления пойти со мной.
Мать, держа мальчика за руку, твёрдо шла навстречу погибели, на пустом лице нельзя распознать истинных намерений падшей защитницы. Автоматы опустили, стоило двух сторонам стать напротив друг друга, воздух от столкновения противоборствующих сторон, накалился, болезненно проталкиваясь в лёгкие. Легонько ущипнув Хаябусу за руку, девушка, бросилась вперед, одним резким выпадом переживая горло мужчины, массивнее её самой в два раза, намереваясь свернуть ему шею. В момент замешательства, мальчик отпустил лезвие, в полёте перехватывая рукоять, без колебаний убил подошедших к нему наёмников и бросился бежать.
— Дернитесь, я сверну ему шею!
Женщина сильнее сжимала в тисках крепкую шею врага, перекрывая поток воздуха. Боль от ударов локтя в живот она не ощущала, растерявшиеся подчинённые не успели расстрелять убегающего ребенка, опасаясь за жизнь босса. Ослабив хватку на мгновение, девушка вытащила из кобуры преступника пистолет, толкнув его ногой в спину, не дав возможности перехватить инициативу боя. Раздались оглушительные выстрелы, складывались, как домино замешкавшиеся противника, не успевшие своевременно открыть огонь. Сам босс, находясь в наемнице спиной, получил ранение в плечо, времени, чтобы прицелиться должным образом у девушки не было, пришлось стрелять на ходу, отступая назад, в противоположную сторону от выхода, и главное, от Хаябусы. Спрятавшись за углом, женщина стрелялась, стараясь держать дистанцию, однако, непрерывные очереди из автоматов, лишали возможности банально выглянуть из убежища. Треть преступников отправилась в погоню за мальчиком, главным приоритетом являлась госпожа Араи, бывшая Якудза, осмелившаяся завести отношения с членом высшего эшафота Доу-му.
На выходе, разумеется, дежурили враги, как и в главных коридорах, ведущих к свободе, покарать предателей — приоритетная цель, пусть даже придётся убивать и своих, и случайных свидетелей. Хаябуса слышал приближающиеся шаги, крики и гром выстрелов, буря за окном казалась ему кровавым дождём, страх смерти пытался захватить власть над разумом. Ребёнку физически не хватит сил убежать от натренированных бойцов, как бы талантлив он не был, опыт играл ключевую роль, а мальчик пару минут назад впервые убил. По бледному лицу стекала, смешиваясь с потом, чужая кровь, одежда пропиталась багровой слизью, но Хаябуса старался не замечать этого, сосредоточившись на главной цели — выжить, судьбу матери он знал, против вооружённого отряда ей не выстоять одной.
Родившись в мафии, ребёнок обречён изучать искусство убийства, с пелёнок прививались навыки выживания. Талант палача передавался по крови, у мальчика же он ярко выделялся на фоне других способностей, поэтому, вопреки ожиданиям, Хаябуса побежал наверх, на крышу, где максимум — один противник. Там же находилась пожарная лестница, по которой мальчик собирался покинуть здание, оценить количество противников, застать их врасплох легче, укрывшись над их головами.
Доносящаяся вдалеке стрельба прекратилась, соответственно, у Хаябусы прикрытия больше не было, вероятность победы матери он исключил, веря, что она убила больше, чем одного врага. В тяжёлый момент затишья, мальчик ощутил вязкую боль внутри, задыхаясь, он бежал к своему шансу на выживание, стараясь подавить рвущиеся наружу слезы и тошноту. Убийство, какое бы оно ни было, подразумевало разрушение определённых, человеческих барьеров, вызывало определённую реакцию от истерики до сумасшедшей эйфории, подобное зверство бесследно не исчезает, медленно сводя с ума, уничтожая понятие человечность. Грядущий упадок личности Хаябуса ещё ощутит в полной мере, как и боль утраты, со злостью, расцветающей на ледяных просторах души, словно сорняк, отравляющий почву, где невозможно пробиться живому.
В пустом, отделанном серым кафелем, узком помещении потрескивали, закованные в решётки, лампы. Тени от пересекающих друг друга лестниц, искажали восприятие реальности, нельзя было различить ни единого движение. Бесшумно пробравшись за стальную дверь, мальчик сполз спиной по холодной поверхности, стараясь не смотреть на окровавленное лезвие и руки, нарастающее волнение с каждой секундой труднее контролировать. Уняв дрожь, Хаябуса поднялся, последствия от недавнего упражнения, накатила очередной волной боли, вынуждая мальчика буквально свалиться на ледяной пол, давясь примесью отвратительных ощущений.
Женщина, как могла, удерживала оборону, светлые стены, расписанные в традиционном китайском стиле, превратились в покрытое бетонной пылью решето, с бесчисленным количеством пуль, застрявших в неровных дырах, сливающихся друг с другом. По лакированным доскам беспрепятственно разливалось озеро вязкое крови, раскрыты автоматных очередей не превращались. Наемница первого вышедшего за углом врага, обезвредила, выиграв сыну пару спасательных минут, а себе — оружие мощнее, но цена ему — укрытие. Женщина, резко отскочив назад, прижалась к стене, прячась за постаментом одной из статуй, продолжая изредка отстреливаться, отправив к Божьим ногам ещё несколько убийц. Погибель встретила госпожа Араи от пули босса, которому спешно перевязали рану, в её глазах не отражались мольба и сожаления, девушка гордо пала в сражении, защищая самое ценное сокровище. В Триаде не терпели слабых духом, стоило матери броситься на ноги врага, как смерть нашла бы её до первого вымолвленного слова, до самого конца, без шанса на победу, женщина сражалась с гордостью, с ней же мир и покинула, за доли секунды до выстрела в голову, простившись с сыном.
Кровь с ошметками тканей мозга, разбрызгалась по стенам, элегантное тело с изуродованным пулей лицом, свалилось на пол. Босс, переступая через трупы подчинённых, наклонился над госпожой Араи, запечатлев на бледном лице выражение абсолютного спокойствия, даже лопнувшие сосуды в глазах не портили пронзительный девичий взор. Мужчина, смотрящий на бездыханное тело, проникся уважением к матери Хаябусы, пусть она враг, но духу и чести её могли позавидовать многие.
У запасного выхода воцарилось беззаконие, вернувшийся глава семьи не оставил без внимания охрану и картель чёрных машины, стоящих у входа в здание, поэтому и решил проведать врага с тыла. Многолетний опыт и принадлежность к клану элитных убийц, позволило мужчине без усилий разобраться с шестерками, охраняющими задний вход, не пуская в ход огнестрел. Кровь брызжала неконтролируемыми ручьями, в ноги падали оцепеневшие трупы, из тонких шей, надрезанных одной глубокой и ровной линией, выплескивалась багровая жижа, пачкая все вокруг. Белый ворот рубашки, виднеющийся из-под плаща, окрасился алым морсом, а на черной ткани появились бурые хаотичные пятна.
Несколько десятков этажей разделяли отца и сына, помощь так близко, нужно лишь прорываться вперед, сражаться до конца и спасти хоть что-нибудь, чем Хаябуса дорожит. Старшего Араи встретили убийцы, скрывавшиеся на нижних этажах, большая часть которых перекрывала выходы из дома, мужчину выгодных позиций лишили, поэтому пришлось ретироваться на улицу, ожидая самых нетерпеливых. Решение не затягивать бой пришло моментально, ведь на кону жизнь наследника, чья судьба неизвестна, но, вероятнее всего, сын жив, раз охрана так сосредоточена на выходе. Закрывшись одним из трупов, предварительно оценив позиции врагов, мужчина тяжёлым ударом распахнул дверь, двумя точными выстрелами поразив, высунувших голову, убийц. За мёртвым щитом, Араи скрылся за один из мебельных укреплений, осторожно выцеливая будущую жертву.
В узком пространстве, отражаясь от стен, эхо бойни достигли верхних этажей, заставив не только Хаябусу, но и врагов, ожидающих добычу, действовать. Уловив колебания теней, мальчик, обмотав запястье красной лентой, крепящийся к рукояти, мёртвой хваткой вцепился в оружие, бесшумно, прижавшись к стене, двигался к врагам. Восприятие забивало клокочущее в груди сердце, казалось, оглушительный стук слышен за тысячи километров, перед глазами Хаябусы все помутилось от осознания: действительно придётся убивать, как бы он не готовился, реальность сурово наказала излишне уверенных детей, посчитавших, что они способны быть вершителями судеб. В момент приближения к жертве, разум полностью отключился, от восприятия остались жалкие крупицы, тело двигалось инстинктивно, не поддаваясь логике хозяина. Машинальная, бесшумная атака и по ступеньками скатывалось вниз, проткнутое в сердце тело, оставляя на белом покрытии алые пятна, напоминающие бездарную мазню.
Хаябуса, окончательно разрушив сдерживающий барьер человечности, медлить не стал, молниеносно перепрыгивая через пролёты, не давая противнику возможности опомниться и сообщить местоположение, казалось бы, жертвы. Повиснув на стальной балке, мальчик ловким ударом ноги, выбил у неизвестного рацию, а после пистолет, за который он попытался схватиться, в следующую секунду лестничную площадку украшал ещё один покойник, убитый двенадцатилетним мальчишкой, что обещал маме выжить. Взмахнув мечом, Хаябусы обрызгал светлые стены, лампу чужой плотью и кровью, тенью проскальзывая меж этажей, оставляя за собой дорогу трупов, попадающихся на пути, ни выстрелов, ни криков агонии, он не слышал. Туманное состояние, лишившее его эмоций, двигало им, как марионеткой, ломка в мышцах перестала ощущаться, боль потери, страх — всё исчезло, оставив бездушную куклу на поприще мира.
Очнулся Хаябуса от громкого голоса отца, пробивающегося через волокно черно-алой пелены, возвращая мальчика к реальности, к той боли, что притупит инстинкт убийцы. Мужчина крепко держал сына за запястье, сжимая хрупкую, детскую ручку до фиолетовых браслетов, точечно расцветающих на коже. Вся площадка нижних этажей усеяна мертвецами, алый сок, стекающий со ступенек, с тихим звуком, разбивался об пол, дополняя багровое марево.
— Где мама? — Отец схватил мальчика за плечи, потряхивая обмякшее тело. — Наверху?
— Мертва. — Бездумно отчеканил Хаябуса, приходя в сознание, борясь с усиленным в несколько раз всплеском ощущений. — Что происходит? Почему нас хотят убить?
— Потом подумаем об этом, сейчас надо выбираться. Я завалил дверь, но надолго не хватит. У главного входа нас уже ждут, со второго этажа спрыгнем на козырёк, отстреливаться сверху проще, в удобный момент, ты спрыгнешь на флаг и убежишь, понял? — Мужчина вложил в окроваленные ладони сына пистолет. — Всё помнишь? Показывать не надо? Главное, не смотри на меня, просто беги, спасайся, живи.
— Знаю.
Ни объятий, ни прощальных речей в секундое затишье не состоялось, печаль притупит рефлексы, лишний эмоциональный груз в огне битвы — смерть. Отец понимал, что Хаябуса, пусть и ребенок, но наследник кровавого клана, он не нуждался в ласке и заботе, с терзать полуживого ребёнка чувствами сейчас нельзя, как бы отец не желал перед уходом сообщить мальчику о важности многих, пока непонятных ему вещей, о том, что ребёнок — ценнейшее для родителей сокровище.
В холле второго этажа беглецов встретил яростный огонь нескольких человек, оставшихся дежурить, основные силы во главе с боссом только на подходе. Обе жертвы мимолетно бросились в стороны, укрываясь за ближайшей мебелью, звон пуль оглушал, всюду летели осколки, белая обивка мебели, валились со стен картины и бетонная пыль. Ни одна душа в адском дожде из стали не должна выжить, гильзы со звоном падали на пол, искривляясь под подошвой тяжёлых ботинок, сквозь грохот проскальзывали приказы и ругательства.
Хаябуса, проползая за диваном, старался добраться до окна, в то время, как отец, раненый в ногу, пытался отстреливаться от противников. Прострелив стекло, мальчик на мгновение отвлёк одного из наёмников, мужчине, рискуя жизнью, воспользовался моментом, несколько раз прострелив грудь противника, с глухим кашлем, несчастный пал. Без промедления, Хаябуса бросился к спасению, пробив потрескавшееся стекло собственным телом, осколки попали под домашнюю одежду, оцарапали открытые участки кожи, болезненно впившись в нежную плоть. Прокатившись в гладкой крыше широкого козырька, мальчик замер, оправляясь от падения, удар прошёлся на руки и колени, от чего тонкая ткань разорвалась, а молочная кожа приобрела фиолетово-багровый оттенок из-за множества ссадин и синяков.
В здании продолжали греметь выстрелы, от чего около входа начали толпиться случайные прохожие, вынудил внешнюю охрану, покинуть свой пост. Хаябуса слышал неразборчивые крики, тело, стремительно теряющее температуру, трепал беспощадный ветер, а острые, как лезвия снежинки, обжигая нежную кожу, при этом усмиряя боль от ран. Следом из окна выпрыгнул человек, едва ли подросток — сын главы враждебного клана, судя несформированному лицу и худощавому телослежнию. Не церемонясь на прощальные речи, юноша направил пистолет, который тут же был выбит брошенным Хаябусой оружием. Двое сошлись в рукопашной схватке, разумеется, перевес на стороне старшего, возраст в сложившейся ситуации решал, а опыта у подростков — одинаково. Каждый преследовал собственную цель: Хаябуса — выжить, а безымянный юноша — обрести значимость в глазах лидера, для обоих сегодняшнее сражение — первое, однако, лишь один из них убивал по-настоящему.
Старший теснил Хаябусу к краю, почти каждый удар пробивал защиту раненого, ослабленного длительным побегов, противника. Из-за крови, пропитавшей одежду тело быстрее охлаждалось, а влажные части ткани покрывались леденистой корочкой, после битвы без того скользкое, держать равновесие из-за липкой подошвы становилось сложнее с каждым движением. Хаябуса к бою адаптировался быстро, использовав скольжение, как преимущество, оставляя на стеклянной поверхности алые разводы, благодаря этому скорость существенно возросла, благодаря чему мальчику удалось почти перехватить инициативу драки.
Тяжёлый удар в ребра отбросил Хаябусу почти к краю, пока противник сокращал дистанцию, убийца, оттолкнувшись от низкой перегородки, проскользнул между ног юноши. Последний, резво развернувшись по круговой траектории, ухватил соперника за рубашку, разорвавшейся после приложенной силы из-за ледяного покрытия, сделавшего ткань ломкой. Хаябуса добрался до упавшего в полёте вакидзаси, встречаясь лицом к лицу с обескураженным юношей, в чьих глазах промелькнул непередаваемый страх, оставшийся для убийцы незамеченным. Невесомый взмах руки, враг, издав напоследок молебное: нет, падает к ногам, захлебнувшейся в собственной крови, обильно льющийся из перерезанной сонной артерии. В его распахнутых глазах застыл ужас, из открытого рта вытекает ещё тёплая жидкость, образуя лёгкий, почти незримый в метели, пар.
Без слов, Хаябуса срывает с трупа пиджак, прижимая тёплую ткань к застывающей коже, в чёрных глазах читалась только пустота, скорбь и жалость в роковой час окончательно выжженна. Смоляные волосы, украшенные белыми хлопьями, терзал ветер, розовые губы посинели от холода, но тело упорно не поддавалось дрожи. Под испуганные крики и тяжёлые взгляды свидетелей, мальчик спрыгивает на лестницу, не удержав равновесие, летит вниз по ступенькам, не смея вскрикнуть от сильных ударов, от боли, пробивающей до самых костей, на удивление, целых и падает в ноги господина европейском внешности. Среди толпы он единственный, кто с восхищением наблюдал за битвой мальчиков, за яростью и хладным спокойствием, за тем, как добыча пожирает хищника, сама превращаясь в безжалостную тварь, которую многие в тёмном мире готовы взрастить пол крылом. Из дыры показывается босс, чьи руки омыты кровью, стрельба давно прекратилась, город словно погрузился в молчание, разрываемое лишь истеричным воплем отца, потерявшего ребёнка и молчаливым плачем Хаябусы, лишившегося семьи и дома.
— Как твоё имя? — Спрашивает неизвестный на английском с грубым акцентом, объясняемым немецким происхождением мужчины.
Ответом послужило молчание, тогда ослабленного ребенка подняли, укутав в тёплое пальто и навсегда забрали с родины, о которой Хаябуса вспомнит спустя долгих тринадцать лет.
— Значит, я убил вашего сына, а вы, понимая, что совершили ошибку, решили сыграть роль моего отца? — Фарфоровое лицо лейтенанта украсила злобная ухмылка, в некогда влиятельном лидера сейчас остался только презренный старик. — Жаль, что я взрослый мальчик и в заботе не нуждаюсь.
— Поймите, юный господин Араи, слова сказанные вашим отцом, когда он, истекея кровью, задыхаясь от боли, умирал на моих руках, сбылись в ту же минуту. Когда я выбежал посмотреть на крыше бездыханно лежал мой сын, с того дня я молюсь о прощении, о вашем прощении. Я совершил непоправимое зло, я не мог возненавидеть вас, ведь тогда бы прослыл беспощадным ублюдкам, которым даже в Аду нет места. Возглавьте мою семью, тогда у вас, как у лидера двух кланов, будет возможность объединить Триаду… Ради вашей цели я готов отдать все.
— Довольно.
Отмахнулся Хаябуса, устав от бесконечного нытья, роковой день навеки для него покрыт туманом, он не помнил скольких и кого убил, позабыл все тяготящие детскую душу эмоции. Ради того, чтобы выжить юноша уничтожил любовь, разорвал все барьеры, делающие его человеком, превратив собственную жизнь настоящий смертельный танец, истоки которого он позабыл, но все ощущения — сохранились в его теле. Встреча с Ланселотом, что морально сильнее, смогла вернуть в падшего палача крупицы жажды жить, у Хаябусы появилась цель, возможности, друзья, в существование которых убийца не верил, и все это подарил совершенно незнакомый человек, ради которого лейтенант сейчас бросил привилегии, что ему не полагались по крови.
— Я должен спасти друга, ради него я уничтожу своими руками: Триаду, Якудза, обращу в прах весь мир. Он заменил мне всех, а ты, — Хаябуса, разочарованный разговором, поведением и беспомощностью собеседника, наплевал на правила этикета, сравнив старика с пылью под ногами. — Хочешь мне помочь — не позволь Триаде и Синдикату заключить союз, забирай это бесполезный клан и делай с ним, что заблагорассудится, мне плевать. Сейчас от тебя мне нужен самолет с пилотом, который доставит меня в Германию и будет терпеливо ждать моего возвращения, а потом, когда я удостоверюсь, что мы в безопасности, я подумаю над твоим предложением возглавить семью, ясно?
— Аэропорт Наньюань, четвёртый ангар, пилот встретит вас на месте.
— Прекрасно. — Юноша вернулся к привычному стальному тону. — А теперь скажи, что я, как недостаточно компетентный лидер, передал тебе временное управление Доу-му, а сам покинул Пекин и направляюсь в храм на суд Богине. Не сдохните, ввязавшись в нашу игру, безымянный господин.
Без сожаления, Хаябуса оставил старика убиваться горем в темном кабинете, ему действительно глубочайше наплевать на судьбу китайской мафии, как и саму страну. Как не отрицай, лейтенант следовал на поводу у эгоистичных желаний, переступая через живых и мёртвых, наплевав на законы морали, рассказывая о которых прекрасно манипулировал людьми. Клеймо убийцы не вывести, не выжечь с молочной кожи и истинную принадлежность юноши, что сейчас, используя данные ему возможности, расставляет на чаше весов весь мир и трех человек, борющихся за жизнь, и пусть пылают города синем пламенем, путеводная звезда Хаябусы существует, он будет счастлив в Аду.
Примечания:
¹ - стеклянные, хрустальные, пластиковые колпаки, закрывающие лампы у потолочных или настенных светильников.
² - фр. Вот дерьмо.
³ - короткий японский меч, по форме похожий на катану. Короче, рубилка для самураев, у которых нет комплекса маленькой пипирки......
⁴ (бушидо, не ебу как правильно, потому что вроде и так, и так можно юзать)- кодекс чести самурая.
⁵ - Милипиздрический японский меч, похожий на нож, но это не нож, так написали в ответах маил ру, а там истояник надёжней, чем Википедия.
⁶ - головка рукояти (золотая хуевина на конце, можно наблюдать аниме про самураев) , которая, как я выяснил, летая по просторам интернета, называется самехада, кисаме из наруты, рот ебал, кто понял, тот понял.
ЗАМЕТКА БОЛЬШИМИ БУКВАМИ ДЛЯ УМСТВЕННО ОТСТАЛЫХ: ТУТ ВАМ, СУКА, НЕ СТОЛ ЗАКАЗОВ, НА ВАШЕ МНЕНИЕ МНЕ ПОЕБАТЬ И Я БУДУ ПИСАТЬ, КАК ХОЧУ. РЕШЕНИЕ ЭТОЙ ПРОБЛЕМЫ ОДНО - ДЕНЬГИ, КОТОРЫЕ ВЫ ПЕРЕВОДИТЕ МНЕ НА КАРТОЧКУ.
Братишки, братаны, прода ждет только ваших кла$$ов🚬🚜
