Салочки на смерть.

Скомканные отголоски звуков разлетелись, отталкиваясь эхом от стен, по длинному коридору, укутанному в безликие серые тона, подрагивающие лампы с металлических решётках освещали тоннель кислотно-желтым, режущим глаза светом. Циклично мелькали на дымчатом полотне чёрные тени спешно проходящих людей, бездумно бродящих по коридору туда-обратно, изнывающих от скуки монотонной работы. Повешенные на углах, под потолком, камеры видеонаблюдения, совсем крохотные, почти неразличимые на потолке, чьё однообразие скрашивали противопожарные оросители, почти не отличающиеся по размеру и форме от камер, которых выдавало четыре объектива по одному на каждую сторону. Напротив каждой свинцовой двери с тонкой щелью на уровне груди, вросшей в стену без всяких стыков, тоже висели камеры, исключающие любую возможность побега, встроенные в устройство сканеры мгновенно реагировали на колебания, движения и множество других факторов, если те превышали заданную программой норму. Несчетные часы, сводящие с ума, Клауд, распластавшись на бетонном полу без покрытия, наблюдал за мельтешением теней, проскальзывающим под действием света в узкую щель камерной двери. Покрытие неровным слоем штукатурки и строительной пыли, одинаковые стены, составляющие крайне маленькое квадратное помещение, без койки, с одним лишь унитазом и маленькой раковиной, заставляли юношу ещё больше сходить с ума, утопая в непроницаемой мгле, где нет надежды, только давящая пустота. Безжизненный взгляд порой устремляется в, скупой на цвета, потолок, там же, в углу — встречала наблюдателя очередная камера, казалось, нет на свете тюрьмы неприступней, чем катакомбы под зданием офиса Дариуса. Периодически встречающиеся бурые пятна, хаотично разбрызганные по периметру, следы ногтей, зубов и мелкие кусочки человеческой кожи, торчащей из маленьких зазубрин и трещин — тому подтверждение. Клауд рискнул предположить, что ему повезло — юношу не пытали, не били, только морили беспробудной тишиной и одиночеством, что служило большим поводом для душевных тревог, нежели пытки. В преступном сообществе Король Воров доселе имел немалый вес, являясь чуть ли не легендой, однако, в реальности: юноша не имел ни связей, ни веса в мире, где его персону обложили лаврами, все привилегии он променял на единственную — анонимность. Дела товарищей по ремеслу его не касались, деяния его щедро оплачивались, а, как известно, лучших тоже постигает кара, не счесть печальных историй о злодеях, коим посвящают биографии и целые фильмы. Клауд думал об этом, наверное, как и любой импульсивный юнец, балуемый удачей и щедро награжденный способностями. В старости, Король Воров хотел бы посмотреть на то, каким его видит мир, узнать, как лгут и приукрашивают писатели и режиссёры, после чего — смеяться, рассказывая самому близкому другу истину. Однако, как и все обитатели преступного мира, Клауда ждал трагический финал, а легенду о нём затопчет Синдикат, чьё будущее виделось кристально чистым с проблесками крови тех, кто решится встать на пути к величию недавно появившейся на свете организации. Откровение Дариуса никак не покидало мыслей юноши, невозможно поверить, что настолько беспощадный человек способен не только разрушать, но и оберегать, оберегать не свои эгоистичные желания: интересы целой страны, будущее как и политического, так и научного мира, к которому лидер привязан, выступая одним из немногих новаторов в области кибербезопасности. Жизнь в приюте подарила вору определённую мотивацию, ещё будучи ребёнком, он увидел разницу в отношении родителей к детям, в особенности, к усыновленным, каждый раз попадая в новую семью, мальчик не получал должной любви, исполняя скорее роль декора или прислуги. Окружавшие Клауда дети, такие же брошенные и несчастные, озлобились на судьбу, ненавидя проклятый мир, заставивший невинные сердца погрузиться в одиночество, в общество, где правила сила, не было собственности, как впрочем, ничего кроме иллюзий и зависти тем, кому посчастливилось жить в семье. Разумеется, немецкие приюты нельзя было назвать богомерзким местом, а воспитателей — безжалостными тиранами, но нужной детям любви и воспитания там дать не могли, кто-то из этого выбирался, но, чем старше ребята становились, тем сложнее им обрести семью, характер их становится вся черствым, лживым, и хотелось не сколько семьи, сколько — свободы. Живя на жалкие пару центов, не видя ничего кроме благотворительных ярмарок и дешёвых экскурсий, юноша познал цену комфорта, приобрёл мотивацию, из-за которой и превратился в Короля Воров, ведь кроме грабежа Клауд не получил других навыков, способных принести быструю прибыль. Вместе с талантом, под руку удачно попался наивный Госсен, рождённый в семье высококлассного юриста, владеющего крупной компанией, через которую юноша мог спокойно отмывать деньги, большую часть которых — жертвовал в благотворительные фонды, в том числе и приют, построенный семьёй Бургшталлеров. Это место стало единственным, из которого Клауд не пытался сбежать, а если и уходил — всегда возвращался, ведь именно ненавистный приют напоминал об одном, сияющим чистым серебром, мальчике. Выбранный в прошлом путь привёл к логическому финалу, о котором не стоит сожалеть или наивно верить, что из тысяч таких же, юноша единственный, кого обойдёт наказание, и к нему Клауд оказался совершенно не готов, пусть множество раз предполагал подобный исход. Юноша прижимался к холодной стене, порой поднимая пустой взгляд на камеры, непрерывно следящие за каждым его действием, для него жизнь окончилась в четырёх стенах, как и должна была, только смерть явиться спасительным освобождением. Накопленные годами мечты и стремления — разрушены, затянувшие шею дьявольские щупальца высасывали желание бороться, оставляя, переполненную страхом и безнадегой, оболочку из плоти, сознание в которой медленно умирает. Клауду хотелось разорвать руками собственное тело, сжать в кулак бьющееся, содрогающееся от боли, сердце, лопнуть его, наблюдая за тем, как разрываются клапаны и всюду, пачкая лицо и стены, брызжет кровь, как вместе со страданиями исчезает жизнь. Вокруг ничего кроме изуродованных подвальных стен, изредка мелькающих теней и приглушённый звук шагов, мир продолжает жить без вора, когда он сам, кажется, погиб, остались лишь инстинкты, трубящие о спасении, заставляющие бить головой до крови стальную дверь, лишь бы вырваться из плена, выжить, как и полагается животному, попавшему в капкан охотника. Сквозь заложившую уши, скрывшую мозг от внешнего воздействия, пелену, Клауд едва ли разбирал глухое эхо, смешавшее в единую какофонию несколько мужских голосов, принадлежащих, видимо, охранникам и неизвестному, пришедшему по личным целям. Нехотя, но смотритель со скрипом отпер тяжёлую металлическую дверь, продолжая гневаться на гостя, незаслуженно, как считали все в окружении Дариуса, занявшего место под крылом Повелителя. Мужчина демонстративно ткнул пальцем на циферблат массивных часов, выполненных в псевдо дорогом стиле, исключительно в целях привлечения внимания окружающих, и одним хлопком закрыл дверь, оставляя пришедшего наедине с преступником. Клауд безжизненно поднял голову, встречаясь взглядом с мнущимся у двери Грейнджером, нервно потирающим вечно холодные руки. На мертво-бледном лице сохранились следы недавней истерики: сосуды в глазах полопались, окропив белки в желто-алый, на уголках губ багровели, покрытые шершавой корочкой, царапины и трещины, веки опухли, а под глазами — нездоровые фиолетовые мешки. — Ужасно выглядишь. — С привычной наглостью в голосе отозвался Клауд, обратив внимание на старого друга. — Я вспомнил всё. — Тихо прошептал журналист, смотря на свои ладони, украшенные мелкими, белее цвета кости, шрамами. Казалось, что молочная кожа омыта в базовом океане, а кровь убитых рукой наркомана — не отмыть никогда. — Я стольких убил, не зная этого… Ты спас меня, я помню. И у тебя был лучший друг из богатой семьи, я завидовал ему, когда все началось, его тоже держали в подвале, а перед этим — жестоко пытали, я хотел… Хотел убить Госсена, и сделал бы это, но… В глубине сознания я понимал чувства мальчишки к тебе, а после — он выдал всё, потому что… Пытался спасти мою жизнь. Даже сейчас, я всё ещё хочу помочь тебе, но я слишком сильно оплетен обстоятельствами, я не знаю, что мне делать, ведь судьба всегда вела меня прямой дорогой к страданиям, подталкивая к суициду. Вспомнив прошлое, я думал, что найду ответы, пойму, что существование мое не напрасно и не зря я столько лет искал тебя. Стоило вернуть утраченную звезду, как судьба распорядилась сделать нас врагами. — Интересно, кто из нас больше заложник? — Король Воров растянул губы в болезненной улыбке. — Я удивлён, что твой придурковатый наниматель до сих про тебя не убил. — Господин сказал, что у него ко мне «особое» отношение. — Бездумно выпалил Грейнджер, не подозревая о скрытом подтексте, кроющимся в произнесенной фразе. — Звучит, как сюжет дешёвой романтической комедии. — Недовольно процедил Клауд, которого явно не обрадовала настолько близкая связь преступника и старого друга. — И каково быть жертвой очередного абьюзера, привязавшего тебя на цепь, сотканную из твоих же чувств? — С неприкрытой издевкой вопросил юноша, однако, гнев стремительно сменился на милость, ведь журналист хоть выглядел потерянным и несчастным, но перестал напоминать ходячий труп, ищущий только денег на спасительные вещества, разрушающие и организм, и сознание. — Прости, я представить не могу, что этот человек способен на сострадание. — Когда-то был способен. Но я сам… — Грейнджер поджал вечно израненные, сухие губы, вновь травмируя только затянувшиеся царапины. — Выбрал остаться с господином, он предлагал мне уйти и пообещал, что я буду свободен. Жаль, что без поддержки я — ничто, кусок разлагающегося в собственном яде тела, я привязался, потому что от гнёта моих внутренних демонов, был спасён, пожалуй, самим Дьяволом, поселившимся в человеке. Клауд, я до сих пор считаю тебя другом, желаю помочь, и я… Я нашёл спасение, медленно, но жизнь возвращается, тепло разливается по венам, а сердце, не смотря на тянущую боль, продолжает биться. Почти два года я провёл в притоне, находясь на грани смерти, а после — наказал суку, убил… Всех убил. — В серых глазах юноши промелькнула нотка безумия, что не удивительно после сильного эмоционального потрясения, смешанного с бурным потоком возвращающихся воспоминаний. Безжалостное отношение отца к ребёнку, присущая генами жестокость, спустя годы подавления и скитаний в сером мире, начала проявляться. — Помнишь день, с которого всё началось? День, когда мы избрали собственный путь, приведший к текущей точке? Циклон, терзающий город бесконечными грозами и порывами режущего ветра, поднимающего в воздух кучу бумажек, а порой и сумки неосторожных прохожих, ослабивших хватку, наконец-то утих, позволяя весеннему солнцу ласкать истерзанные деревья и испугать множество мелких лужиц, рассыпавшихся в углублениях асфальтово-гранитной кладки. После дождя дети с удовольствием выбегали во дворы, играясь с маленькими водоемами, оставленными дождём, подбирали оторвавшиеся от деревьев большие ветви, унося их для некого «очень важного» дела. Казалось, что улицы переполняла жизнь, влажные, сохранившие свежий запах и лёгкость, парки никогда не встречали столько гостей, вышедших из своих домов в по-летнему жаркий, весенний день. Палящее солнце, как не старались, не могло выжечь из воздуха, наполняющий лёгкие, аромат влажной травы и дождя, запах властвовал даже в самых застроенных районах исторического центра, где почти не находилось места деревьям и газоном, а всю растительность заменяли изящно выстриженные кусты и клубы с только распускающимися цветами. На одной из сотен похожих улиц, заставленных панельными домами, растянутыми вдоль однополосной дороги, по которой изредка проплетались автомобили, находился новый, недавно построенный, выделяющийся из общей картины многоэтажек, приют, чьи, идущие сплошным пластом стены, разукрашены разноцветными геометрическими фигурами. Пластиковые окна первых этажей изуродовали ничем непримечательным серые решётки, напоминающие скорее не средство безопасности, а атрибуты тюрьм, хотя приют от последнего мало чем отличался. Позади, во дворе, окружённым чёрным решетчатым забором, балки которого в некоторых местах уже были погнуты или сломаны особо непослушными обитателями, недовольными, что их ограничивают в территории. Новая площадка уже выглядела потрепано, на стенах горки, каруселях ободрана острым предметом краска, а где нет — исписана маркером, цветы в клубах затоптаны, множество сломанных игрушек валялось на песчаном покрытии площадки, приют нельзя назвать дружелюбным местом, каждый выживал, как мог. Клауд, недавно вернувшийся из своего обыденного побега на несколько недель, привёл в сиротскую богадельню измученного мальчика, чья страдания не пришла в сравнение с жизнью бесхозных детей. Избитый, тощий, подобно скелету Грейнджер напрочь лишился всех воспоминаний, как бы спаситель не ухищрялся, найденыш только качал головой, перепугано отвечая: не помню. Без документов, родителей, с которыми можно было связаться, врачи моментально перебросили заботу о травмированном ребёнке на службу опеки, а вездесущий, наглее любого взрослого, Клауд настоял, чтобы найденыш — поселился с ним, сыграла, разумеется, в этом роль и дружба с Госсеном, из-за которой непослушному вору прощали абсолютно все нарушения. Подросток повис локтями на прутьях забора так, что часть его тела оказалась за территорией приюта, он скучающе смотрел на небольшую плиточную дорожку, идущую сквозь небольшой дворик, усеянный деревьями, а позади них — привычный глазу панельный дом. Рядом, находясь в полумертвом состоянии, стоял Грейнджер, окутанный тенью собственных призраков, казалось, он не чувствовал тепла своего тонкого тела, не вдыхал с наслаждением лёгкий, пропитанный ароматами мокрой земли, воздух, находясь далеко за пределами реального мира. Из одного отвратительного места, где над мальчиком издевались изо дня в день, он попал в другое — не менее добродушное, сиротским обитателям только дай возможность уничтожить, растоптать чью-то слабую душу, какой оказался Грейнджер. Покровительство будущего короля воров не спасало подростка от гнева товарищей по богадельне, а любой удобный момент, когда Клауда или преподавателей не было рядом, над мальчиком издевались, ведь никакой реакции кроме истерики и панических атак — не было, а подобное только подстрекало озлобленных детей к большей жестокости. О дружбе не грезили давным-давно, дети здесь, подобно стаду, прибивались в группы к самым сильным, устанавливая свою власть; в приюте властвовала сила и хитрость, а те, кто не имеет ни того, ни другого — отброс. Клауд не мог предать мальчика, что едва не погиб у него на руках, мальчика, бессвязно просящего помощи, дергающегося в конвульсиях, а после — позабывшего ужасы прошлого, отдаваясь во власть демонов, ждущих впереди на тернистой тропе. Невзирая на возникающие проблемы из-за Грейнджера, подросток умудрялся избегать гнева со стороны других ребят, а в крайних случаях пользовался природной ловкостью, сводя исход любой драки в свою пользу. С того дня, как Клауд подобрал умирающего подростка, найденного забытой дорогим ведущей в маленькую деревеньку, последний ни на шаг не отходит от вора, став ещё одним слабым существом, которого приходилось оберегать от ужасов внешнего мира. Поведение Грейнджера пугало, казалось, что тот постоянно находиться в подчинении жутких иллюзий и они медленно разрушают его разум, искажая восприятие реальности, усиливая все возможные эмоции, заставляя носителя страдать. Истерики, их продолжительность, периодичность усиливались с каждым днём, а разговоры с психиатром, таблетки, которыми пичкали мальчика, только всё усугубляли, превращая подростка чуть ли не в зомби. Эффект успокоительного являлся для призраков прошлого своеобразным катализатором, те запросто подчиняли ослабленный мозг, а из-за притупленной реакции вовремя подавить очередной приступ не представлялось возможным. Грейнджер нашёл спасение в Клауде, рядом с этим вечно довольным, наглым ребёнком, иллюзии отступали, последний позволял себя многое, жил, как сам желал, становясь независимым там, где это казалось невозможным. Вор внезапно встрепенулся, схватив Грейнджера за руку, проскользнул между стальных балок, набрасываясь на хлипкого паренька, оцепеневшего от резкого напора. Золотистые лучи солнца отражались на серебряных волосах внезапного гостя, превращая густые пряди в сияющие кристаллы, на лице царствовал земляничный румянец. Госсен, пугливо вздрогнув, прогнулся под весом Клауда, интуитивно повиснув у старшего на шее, чтобы не упасть во влажную от дождя землю. Вор кардинально менялся, стоило Лунному Мальчику, получившему странное прозвище из-за серебряного цвета волос, которые сзади очень напоминали ночное око, появиться в поле зрения, Клауд буквально таял, наблюдая за невинным ребенком, позволяя тому любые выходки. С подобной нежностью подросток относился именно к Госсену, даже несчастный Грейнджер, привязавшийся намертво, не вызывал столько эмоций, Клауд, вероятно, боялся, что неуравновешенный мальчик наложит на себя руки или сиротские мальчишки забьют бедолагу до смерти, из-за чего вор и таскал его с собой, взяв на себя ответственность «старшего брата», коим и являлся для Госсена. — А ты разве не должен быть на выставке в родителями? — Усмехнулся Клауд, зарываясь руками в бархатные волосы мальчика, оттягивая крепкие пряди, вызывая у последнего очередной приступ смущения. — Правильно, я бы тоже на твоем месте предпочёл свою компанию скучным выставкам. — У родителей работа, — Госсен надул от обиды губы, пытаясь отстраниться, но более сильный вор не позволил ему, продолжая тискать худощавого ребёнка. — Я хотел, чтобы ты пошёл со мной, а тебе скучно… Подросток глянул через плечо на застывшего Грейнджера, боящегося стать лишнем на празднике жизни, задыхаясь от боли, наблюдая за тем, как других людям хорошо и без него, выращивая разрешения, ведь Клауд не мог постоянно находиться рядом со сходящим с ума ребенком. Грейджер, путаясь в собственном дыхании, неуверенно кивнул, протягивая руку, пальцами ухватывая бестелесный воздух, чуть не дотягиваясь до плеча вора, что не удивился подобной выходки, за неделю привыкнув к поведению подростка. — Со мной любая выставка веселее. — Клауд щелкнул Госсена по носу, получая в ответ по-детски недовольный взгляд, а затем обратился к найденышу. — Погуляй пока около дома, я быстро вернусь, хорошо? — У меня три пропуска. — Мальчик извлёк из кармана три темно- синие бумажки с яркими, отливающими неоновыми оттенками, рисунками. — Пойдём вместе, не так страшно будет. — А почему должно быть страшно? — Вопросил будущий Король Воров, успокаивающе приобняв дрожащего подростка за плечо. — Грейнджер на самом деле безобидный, ты не смотри на его хмурое лицо. — Улыбка тебе очень пойдёт. — Госсен проскользнул, тонкими пальчиками касаясь щёк ошарашенного мальчика. — Давай дружить? Ревность и прочие сложные чувства, формирующиеся позже, мальчика не тревожили, как и отказ, волновали его вещи много более детские, он даже не понимал истинной силы крепкой дружбы. Клауд очень сильно ревновал Лунного Мальчика, боясь того, что когда-нибудь Госсен распознает тьму в душе вора и исчезнет, в конце концов, их интересы и взгляды на жизнь даже в таком возрасте не совпадали. Мерзкое чувство разъедало изнутри, вызывая раздражение, стоило мальчику обратить своё внимание на кого-то другого помимо Клауда, последнему слишком нравилось играть чуть ли не главную роль в чужой жизни, становясь для человека единственным, незаменимым и этот эгоизм подкреплялся наступающим переходным возрастом, когда эмоции накалены до предела. Грейнджер на нелепое предложение Госсена похлопал глазами, у него не просто не было детства, он совершенно не обучен взаимодействовать с социумом, даже банального говорить получилось с трудом, ведь в жизни подросток знал лишь избиения и крик. Однако, уже тогда в Грейджере просыпался талант к письму, он умел логически мыслить, поэтому довольно быстро догнал сверстников в гуманитарных науках, когда впервые познакомился с приютской школой. — Ну хватит молчать. — Клауд пощелкал пальцами около лица подростка, — ты пугаешь Госсена. Ты посмотри на это чудо, — вор приподнял недовольного Госсена за подмышки. — Грех с ним не дружить. — Клауд, хватит! — Мальчик скрестил руки на груди, даже не пытаясь сопротивляться. — Ты мучаешь меня хуже моей жирной тёти и её тупой дочки Лесли! — Прелестно. — Неоднозначно молвил Грейнджер, осторожно коснувшись чужого лба, костлявыми пальцами исследуя серебряные волосы. — Тебя тетя тоже запирает в подвале? — Что? — Удивлённо вопросил Госсен, хлопая большими, нефритово-морскими глазами, совсем не понимая причину страданий нового товарища. — У меня дома нет подвала. Подросток внезапно отдернул руку, отшатнувшись назад, врезаясь спиной в твёрдые, металлические балки забора, по телу пронеслась волна дрожи, от чего серые глаза стали практически безжизненными, любой свет в них уничтожали безликие. Грейнджер обхватил руками голову, оттягивая капну растрёпанных угольных волос, судорожно мотая головой, словно искал выход из бесконечного лабиринта, желая убежать от назойливой погони, пришедшей из ужасного прошлого. — Успокойся. — Клауд сжал руками обмякшие плечи мальчика, легонько потряхивая товарища. — Да всё хорошо, я когда ужастики смотрю, потом неделю от всего шарахаюсь. — Госсен продолжал улыбаться, глубина чужих душевных терзаний осталась за нерушимой преградой. — Пойдём лучше на выставку, там будет интересно, там представят достижения в области технологий со всего мира. А ещё, представят нашу новую систему безопасности, аналогов которой в мире не существует. — Захлебываясь от восхищения, говорил мальчик, расцветая от счастье, подобно прекрасному цветку, ослепляющему своей красотой миры. — Наш мир таков: новое сегодня — забытое завтра, созданное — вчера. — Самоуверенно заявил Клауд, разводя руками, разумеется, грядущее мероприятие несло для вора иной характер, совершенствование в области технологий его не интересовало, пока не касалось воровской деятельности. В день, когда компания SV взошла на путь абсолютного рассвета, когда решались судьбы и каждый находил свой путь, мечты, стремления и то, что в будущем погибнут их, солнце сияло ярче обычного, щедро отдавая городу своё тепло. На известной площади, где разделённые тремя широкими проспектами, высокомерно взирали стеклянные небоскрёбы, чьё величие сильно выделялось на фоне близлежащего исторического центра Берлина, сгущалась толпа. Три улицы, начало которых вытекало с площади, выглядели сильно оживлённо: рассекая воздух, исчезая на перепутье дорог, пролетали автомобили, мимолетный взгляд на футуристические здания бросали люди, скрываясь за крутящимися дверьми, некоторые исчезали в лабиринтах подземных парковок, а другие — останавливались запечатлеть величие будущего. На последнем этаже одного из небоскрёбов ярко выделялась минималистический логотип SV, буквы которые сплетались между собой как оптоволокно, переливаясь всеми оттенками алого, будто кровавые путы, угодив в которые — спасения не будет. На козырьке, скрывающем собой широкую лестницу, светящуюся разнообразными огнями, привлекала окружающих голографическая надпись с названием ежегодной выставки, парящая в воздухе благодаря свету множества прожекторов. Великолепно исполненная рекламная кампания Ринцивилло привлекла внимания абсолютно всей страны: от знаменитостей до маленьких детей, пришедших с родителями, от спонсоров до рядовых гражданских, решивших воочию увидеть юного гения, даже старое поколение не осталось равнодушным перед стремительно развивающимся миром. Внизу, у основания лестницы, толпились журналисты, сочащиеся внутрь для скучного интервью с едва ли не героем мира технологий, охранники без колебаний исполняли работу, выкидывая надоедливых бродяг и прочих нелицеприятных кадров. Троица покинула автобус, с восхищением наблюдая за переливающимся в разноцветные картинки, надписью, буквально проигрывающую короткое кино посреди воздуха. Даже скептично настроенный Клауд обратил внимание на чудо технологий, облизнул подсохшие губы, разглядев дорогие автомобили различных марок и цветов, вычищенные до блеска, покрытые свежей краской, все склоняло к тому, что прогулка предстоит интересная и продуктивная, ведь мало кто додумается заподозрить в воровстве ребенка. Охранник странно посмотрел на троицу, пришедшую без сопровождения взрослых, однако произнесенная Госсеном фамилия Бургшталлер отбила у мужчины всякое желание задать лишних вопросов, отец мальчика присутствовал на мероприятии в роли спонсора, поэтому не было чем-то удивительным встретить младшего наследника в сопровождении друзей. Едва ли Госсен переступил порог, как тут же растерялся, бросая восхищенный взгляд от одного стенда к другому: на каждом из них можно встретить невиданные в обыденно жизни вещи; прототипы роботов, облаченные в лёгкий белый каркас, напичканные сенсорами, проводами и трубами, первые в мире очки полного погружения в виртуальную реальность, танцующие на круглых постаментах персонажи из игр, и множество интересных вещей, переполняющих огромный зал. Высокие потолки отделаны зеркалами, отражающими круглые каркасы, находящиеся под крышей, соединенные тончайшим сплавом, образовывающие иллюзорный лабиринт. Стены из голубого стекла, на котором танцевали яркие огни, переливаясь друг другом, создавая ощущение, что помещение находиться в бескрайнем калейдоскопе, плинтуса или другой границы между полом и стенами не было, поэтому складывалось впечатление, что зал — огромная сферическая конструкция. Не успел Клауд опомниться, как проворный Госсен скрылся из виду, растворившись в огромной толпе, вдобавок, яркое освещение, создающие иллюзии в свободном пространстве, затрудняли поиск, казалось, игра свето-тени замедляло всё вокруг, люди двигались слишком плавно. Подросток нервно оглядывался, никакие экспонаты не волновали его сильнее, чем Лунный Мальчик, он не замечал и ухудшающегося состояния Грейнджера, что из-за толпы, окружающего пространства сильнее поддавался влиянию безликих, ведь иллюзия фактически окутала его в реальном мире. Пока Клауд, протискивался сквозь толпу, направляющуюся к сцене в самом конце зала, попутно вытаскивая дорогие кожаные кошельки из карманов прибывших бизнесменом, Грейнджер бездумно стоял на входе, не имея представления, что делать и куда идти. Страх усиливался, как и подступающая истерика, сдерживать которую придется трудно, если серые марионетки всё же захватят власть над шатким разумом. Лишнее внимание подростку без надобности, психологов и психиатров он возненавидел, попав в приют, постоянные вопросы, глупые тесты и игры окончательно выводили сознание и состояния равновесия, вынуждая организм защищаться путём всплесков агрессии или истерик. Грейнджеру куда проще спрятаться в углу, сжавшись в комок, ожидая прихода безликих и боли, что они несут, зажать себе рот, молча справляясь с наваждением, число которых неумолимо увеличивалось. Мальчик, держась за пульсирующую голову, бездумно смотря на подсвеченный пол, направился в сторону туалета, каждый шаг вызывал приступ резкой боли, будто в стопы впивалось острие ржавого, разрывая тонкую плоть до мяса, играясь внутри, от чего появлялось и жжение. Грейнджер ощущал, как лёгкие сжимаются, наполняясь вязкой смолой, а голоса вокруг — превращаются в бесконечный гул, насмешки, созданные иллюзиями, лица искривляются, сменяясь марионетками, управляет которыми безжалостным чудовищем, чей лик сокрыт туманной пеленой. В туалетной комнате, выполненной в черно-золотых тонах, стоял тяжёлый воздух, пропитанный запахом табака и карамели, в примесь с неизвестными кисловатым ароматом горелых трав. Вдоль белоснежных раковин с позолоченными кранами, тянулось сплошное зеркало с подсветкой, а в самом углу — небольшая стойка, выполненная из чёрно-белого мрамора, на неё и упирался неизвестный юноша, уже почти мужчина, выглядевший излишне довольным, на приятном лице растянулась блаженная улыбка. Сам неизвестный одет в классический костюм цвета индиго, между пальцев тлела коричневая, набитая странной травой сигарета — причина странного запаха во всем помещении. Казалось, мужчине совершенно не мешали другие посетители, скрывающиеся за темными дверьми, приходящие, осуждающе смотрящие на юношу, что так спокойно раскуривал наркотики прямо в туалете, не думая о благополучии других, но всё же, замечаний никто не высказывал, ведь тогда ещё можно было курить в помещении, а рядовой гражданин наркотики от тверского табака не отличит. Грейнджер с ужасом посмотрел на свое бедное лицо, провел пальцем по, заживающему под глазом, шраму, тянущемуся вдоль всей щеки. Губы, как и вся кожа, нездорового виноватого оттенка, покрытые мелкими трещинами, под глазами — тёмные круги, смотря на себя, подросток не мог увидеть человека, скорее, медленно гниющую плоть, обтянутую тканью савана. Серые глаза казались выцветшими, абсолютно мёртвыми, от чего Грейнджер, испуганно вздрогнув, отвернулся, не замечая на себе заинтересованный взгляд блондина, облокотившегося на стойку. — Боишься этой безумной толпы? — Неожиданно заговорил неизвестный, растянув улыбку ещё шире, голос звучал твёрдо, в то же время с нотками бархата, размеренный и спокойный, что и послужило для безликих отталкивающим фактором. — Простите? — Недоверчиво отозвался Грейнджер, приобняв себя руками, бегло оглядываясь по сторонам. — Вы мне? — А ты видишь здесь другого напуганного ребенка? — Юноша быстро сократил дистанцию, ухватив подростка за тонкую, холодную ладонь. — Тебя родители совсем не кормят? Бледный, холодный… — В полголоса говорил неизвестный, опускаясь ниже, будто рассматривал мальчика. — Худой, а этот шрам. Ужасно. Расскажешь мне? — Не помню… — Почувствовав чужое тепло, Грейнджер покраснел, мужчина перед ним обладал притягивающей внешностью: густые пшеничные волосы, чёлка неаккуратно закинута набок, небесно-голубые глаза и улыбка, в которой и ни намёка на злые намерения. — Я в приюте живу. Только имя и фамилию, я помню… Иногда я вижу страшные вещи, как меня запирают в подвале, кричит женщина, плачет ребёнок, вокруг только кровь… Всё в крови: мои руки, стены, пол, я тону в ней, больно. — Бедный мальчик, — сочувствующе пролепетал неизвестный, сгребая в объятие хрупкое детское тело, его ладони расположились на талии, периодически опускаясь ниже, ощупывая аккуратно сложенную фигуру подростка. — Какие злые люди сотворили эти ужасы с твоим прекрасным лицом… — Он говорил прямо в приоткрытые губы, казалось, одно лишнее движение и мужчина поцелует едва ли сформировавшегося подростка. — Хочешь, я сделаю так, чтобы тебе не было больно? — И как вы это сделайте? — Удивлённо вопросил Грейнджер, совершенно не понимая, что до него открыто домогаются, он был слишком подавлен и напуган, чтобы реагировать на вещи, не приносящие ему физическую боль. — Вот так, — Неизвестный выудил из кармана пиджака маленький пакетик с белым порошком, покачав им перед глазами подростка, а затем спрятал в руке. — От этого тебе будет хорошо, я обещаю. Но это будет наш маленький секрет. Меня Алукард зовут, а ты мне скажешь свое имя? Может, я даже заберу тебя к себе, хочешь? Количество вопросов и сладкая речь отвлекли Грейнджера от осознания содержимого зловещего пакета, где находилась явно не мука или толчённые в порошок таблетки анальгина, которые продают одичавшим наркоманам вместо кокаина. Окутанный чужими чарами, подросток охотно поддавался наркоману, радуясь хотя бы тому, что не подвергается избиению, находясь в успокаивающих объятиях другого человека. — Грейнджер… — Неуверенно молвил мальчик, чей разум и инстинкт самосохранения напрочь отключился. — Чудесно. — Алукард рассыпал на столешнице две дорожки белого порошка, осторожно подталкивая Грейнджера к греху. — Попробуй, тебе станет хорошо, никакой боли, только блаженство. Подросток склонился над столешницей, не обращения внимания на хищный взгляд позади себя, не реагируя на то, как юноша блуждает руками по худому телу, поглаживая через мятную рубашку впалый живот. Зажмурившись, он втянул сначала одно дорожку, затем вторую, сильно закашлявшись, а от резкого, неприятного ощущения в носу, шарахнулся назад, оказавшись заложником в чужих руках, в глазах помутнело, мышцы, разум — всё превратилось в бесформенную вату, тело ослабло от воздействия наркотика. Грейнджер от природы родился физически слабым, ранее, отец пичкал его наркотиками и алкоголем, поэтому подросток был слишком восприимчивым к подобным вещам, а после длительного перерыва — эффект стал сильнее. Моментально подросток обмяк в руках Алукарда, буквально повиснув в его объятиях, однако, безликие марионетки действительно отступили, скорее благодаря эффекту убеждения, а не от принятого вещества. Ощущения усилились, теперь чужие прикосновения приносили странное удовольствие, внутри разливалось тепло, окутывающее каждую клетку тела, подбираясь к мозгу, от чего мальчик реальность видел смутно-расплытой, казалось, отражающиеся в зеркале лампы слились в прекрасном танце, а звуки вокруг — превратились в лёгкую, успокаивающую мелодию, мысли — испарились вместе со способностью сопротивляться, поэтому Алукарду ничто не мешало использовать пойманного мальчишку, а то и вовсе похитить. Последнюю идею юноша и собирался осуществить, в конце концов, он не был бедным человеком, а сиротского паренька вряд ли будут усиленно искать, а через пару недель — забудут о его существовании. — Хочешь пойти со мной? — Навязчиво шептал Алукард, горячими губами касаясь кончика уха. — Нет, я… — Сбивчиво шептал Грейнджер, сам толкаясь в объятие к мужчине. — Мой друг здесь, я не могу уйти… Он обещал, что будет со мной… — В приюте не друзей, за возможность сбежать из этой богадельни он и убить тебя сможет. — Нашептывал юноша, кончиками пальцев забираясь под рубашку, наслаждаясь прохладой хрупкого тела. — Тебе всегда будет хорошо и тепло, со мной… — Он не такой! — Неожиданно вскрикнул подросток, резко переменившись в настроении, Клауд был для него всем и любое слово в его сторону, вызывало приступ агрессии. — Ему семья не нужна! — Грейнджер! — Запыхавшийся от бесконечных поисков, вор распахнул дверь туалета, наблюдая отвратительную картину соблазнения. Клауд помрачнел, от злости сжимая зубы, в отличии от своих наивных товарищей, он прекрасно распознавал на свету, ведь сам встал на путь тьмы, променяв все чувства на богатство и свободу. — Убери свои лапы от моего друга, мудак! — Потребовал мальчик, прищурившись, сжимая тонкие кулачки, всем видом показывая, что при необходимости полезет в драку. — Боже, какой не воспитанный. — Алукард блаженно улыбнувшись поднял руки вверх, как бы обозначения, что не представляет для Грейнджера угрозы. — Знаешь ли, не все сироты такие черствые, как ты. Я всего лишь успокаивал несчастного ребенка. — Рот закрой! — Фыркнул Клауд, буквально вырвав подростка из зловещих пут, — Увижу, что ты за нами шляешься, превращу твоё лицо в кровавое месиво, тварь. Придётся только слепых клеить, думаешь, нашёл идиота, которого можно в туалете трахнуть? — Вор, уловил удивлённый взгляд, не дал оппоненту времени на оправдания. — Думаешь, я слепой идиот? Стоило бы молиться, чтобы я охране не сказал, что тут употребляешь. — Клауд покрутил пальцем в воздухе. — Дурью на весь зал несёт, а я всё гадаю, что за ублюдок балуется, так вот же он, обдолбанный к пацану пристаёт. — Только потом он обратился к поплывшему в пространстве Грейнджеру. — Он делал тебе больно? Предлагал что-то? — Нет-нет… — Неуверенно ответил подросток, отходя товарищу за спину. — Всё хорошо, мне стало плохо, я… — Не отходи от меня вообще! — Строго отозвался мальчик. — Нечего в твоем состоянии шляться без присмотра. — Так-так-так, что за шум? — В комнату зашёл виновник торжества, окинув всех надменным взглядом, заставляя замереть месте. На секунду воздух потяжелел, а температура — значительно упала, юный Дариус, едва ли преступивший порог совершеннолетия, предстал во всей красе. В его рубиновых глазах всё ещё отражалось неприкрытое желание властвовать и убивать, Клауд отчётливо уловил это, оцепенев, стоило этому человеку оказаться у него за спиной. Юноша опустился на корточки, положив обе руки подросткам на голову, дьявольски улыбаясь. — Этот человек делал что-то нехорошее? — Вопросил он, указывая на Алукарда. — Я… Я… — Промямлил испуганный Клауд. — Не видел… — Мистер Ринцивилло! — Позади послышался довольный голос Госсена, которому выпала возможность поговорить с новым кумиром. — А можно… — Нет! — Отчеканил вор, резко развернувшись к выходу, понимая, что если диалог продолжится, то всех присутствующих будут ждать проблемы. — Мы уходим! До свидания! Если кто-то сообщит об ограблении, то Дариусу будет абсолютно наплевать, кого подозревать, а Клауд собрал за время поисков неплохую наживу и прощаться с ней из-за воли случая не собирался. Тьму, исходящую от юноши словами не передать, даже воздух дрожал в его присутствии, жизнь вокруг иссыхала, сознание пряталось в закрома души, казалось, нет спасению под чутким взглядом чудовища, чья дорога к вершине только началась. Под обиженный скулеж Госсена, с путающимся в ногах Грейнджером, Король Воров спешно покинул туалет, переводя сбившееся дыхания, стараясь прийти в себя после встречи, его руки мелко подрагивали, а мысли путались, он мечтал лишь добраться до выхода, насладиться сладким ароматом весны и навсегда забыть властный взгляд Дьявола. Дариус проводил троицу оценивающим взглядом, лишь сообщив по рации, что туалете наркоман, разумеется, в его планы не входило устраивать скандалы, поэтому Алукарда просто выставят за дверь. В Клауде он не разглядел ничего кроме способности убегать, в Госсене нашел наивного идиота и лишь запуганный мальчишка, без прошлого и будущего, сломанный, но живой вызвал мимолетный интерес, испарившийся слишком быстро, чтобы предавать ему значение, ведь в планы Ринцивилло не входило общение с детьми, а тем более, погоня за незначительным всплесков эмоций. Когда Дариус получит абсолютную власть в обоих миров, тогда и настанет время удовлетворять эгоистичные желания, а до этого — дорога вперед по трупам, прямо в кровавый океан, где в небеса уходит лестница, созданная из костей и золота. Волей судьбы тёплый весенний день стал началом четырёх дорог, путей, что пересекутся через года, и в смертельной партии сойдутся стороны, прежде не имеющие связи. Как мальчик, живущий обычной жизнью, грезящий мечтой об окончании университета с отличием, потеряет всё, а мир предстанет злейшим врагом. Как хитрый лис, помешанный на свободе, эгоистичный и наглый, станет причиной краха мировой экономики, причиной страданий лучшего друга, которого защищал с первой их встречи, будучи для мира давно погибшим призраком тёмного прошлого. Как истерзанный судьбой ребёнок: жертва родителей, педофила, подверженный пыткам и насилию, чьё тело изуродовано на потеху другим, а психика — уничтожена, найдёт пристанище под крылом у демона, неспособного на любовь, но подарившего исцеление. И Дьявол, забывший о трех мальчиках, а будущем увидит в двух из них препятствие, а в последнем — драгоценный ключ к величию и давно погибшую вместе с матерью любовь. В преддверии финала, фигуры сошлись, создавая союзы, помыслить о которых никто не мог, куда путь по головам приведёт каждого, связанного кровавой цепью. И кому дозволено взойти на пьедестал серого мира, ведь в сущности каждый случайный участник игры на выживание — пешка в руках зловещей судьбы, возомнившая о себе нечто большее. Удастся ли тому, кто наказан бременем посредственности разрушить устоявшуюся в преступной мире системе, покарать людей, что века помыкали им, что забыли о развитии, захлебываясь в устоях и традициях. Сможет ли тот, кто именован призраком, продолжить жить, лишившись свободы, заслужит ли прощение создательницы смертельной игры, освобождаясь от Дьявольских цепей. Разрушит ли границы тот, чья жизнь была сладка и беззаботна, подобно глубокому сну, пробуждая в себе гения, способного выступить в противовес Дьяволу или так и продолжит находиться в подчинении собственных иллюзий светлого мира, страха и всех тех чувств, присущих человеку, не знающему вторую грань человеческого существования. Одолеет ли тот, чья жизнь пропитана болью, свои страхи, избавиться от серых марионеток прошлого, выходя из сражения, сохранив разум или поддастся наследственному безумию, зависимостям и сильным психологическим травмам, искоренить которые не смогут даже самые лучшие доктора. Смерть требует преодоления самого себя, неважно, скольких человек убил, сколько судеб он сломал, главным препятствием любого является его собственная личность, победив её — часть мира приклониться, а недоступные до сие пути благоговейно падут к ногам будущего короля. Стремления будут вознаграждены, судьба смилуется, даруя победителю желанную мечту, неважно какова её цена и сколько полягут ради достижения, однако, преодоление барьера собственной личности, возведет способности в абсолют, пока и там не встретиться предел, который необходимо преодолеть. — День, когда всё началось, да. — Повторил Клауд, приоткрывая глаза, освобождаясь от неприятных воспоминаний с злосчастной выставки, где впервые встретился лицом к лицу с Дариусом. — Я был ребёнком, Грейнджер… Скажи ты мне про наркотики раньше, я… Ни тогда, ни сейчас я не в состоянии никого защитить. — Юноша усмехнулся, кинув на камеру отстранённый взгляд. — Свобода, о которой я грезил противоречит моей привязанности к Госсену, если бы я тогда не общался с собой из-за жалости, ведь ты умирал на моих руках, если бы я попытался понять тьму, сокрытую в твоей душу, глубину твоих травм, проявляющихся ещё тогда. Ты не пытался покончить с собой, я думал в тебе есть сила и моя поддержка тебе не нужна. Поверхностное суждение с моей стороны заставило тебя страдать, я правда не знаю, что произошло с тобой, когда я сбежал, он достал тебя, человек, что сделал тебя наркоманом? — Да. — Безразлично отозвался Грейнджер, он не мог винить того, за кем бегал столько лет, кто служил ему путеводной звездой заставляя жить, невзирая на постоянное насилие, боль и наркотики, которыми его пичкали, держа в почти бессознательным состоянии. Не пересчитать тех, кто развлекался с хрупким телом журналиста, оставляя на коже свои следы, уродуя не только душу, но и плоть. — Я убил их. И совсем недавно убил каких-то бандитов, поймавших меня в аэропорту. На моих руках кровь. Я вспомнил их уродливые лица, мерзкие, потные тела, липкие, грубые руки, сигареты, которыми они обжигали мои запястья, лезвия ножей, оставивших на коже бесчисленное количество шрамов. Отца, избивающего меня, мать, младшую сестру, что впоследствии сошла с ума, а мать — сожрали. Вспомнил ублюдков из приюта, избивавших меня, Госсена, предложившего дружить. Алукарда, давшего мне наркотики, а после я стал бесплатной шлюхой в притоне, там меня и украсили. Я хотел жить, правда. — Юноша опустился на колени, смахивая со лба седую прядь. — Почувствовать, что значит, когда у тебя есть куда и к кому вернуться, благодаря постоянной боли я чувствовал себя живым, а безликие напоминали мне, что реальный мир всё ещё существует. Я искал тебя много лет, но встретил господина Ринцивилло, жаждущего твоей поимки, я не помнил твоего лица, лишь эхо голоса, обрывки фраз, но он вернул мне воспоминания, спас от боли… Спас мою жизнь в конце концов. Даже сейчас я сижу напротив тебя благодаря ему. Но в какой-то степени, ты оказался прав, ведь именно ты подарил мне силу, благодаря которой я дожил до сегодня, обрёл место и человека, к которому имею право вернуться. Находиться по другую сторону больно, однако, именно это — единственный способ спасти твою жизнь, Клауд. — Прости, но мне нечем искупить вину за твои страдания. — Холодными пальцами Король Воров коснулся впалой щеки Грейнджера, осторожно поглаживая сухую кожу. — Брось, я пленник собственной глупости и желаний, такие не заслуживают быть спасенными теми, кто сам нуждается в помощи. Если ты счастлив рядом с демоном, то мне остается лишь наблюдать за твоим расцветом из места для опустошённых душ. Спаси Госсена, он единственный, кто не заслужил подобной судьбы, этот мальчик бросит всё, дабы помочь тому, кто страдает, не дай мраку, в котором мы заключены поглотить его, ему место там, где люди счастливы. Госсен ведь тоже считал тебя своим другом, пусть и побаивался, однако, несмотря ни на что, искренне желал помочь тебе, не понимая, что заставляет тебя мучиться изо дня в день, не подозревая о том, что в глубине души ты ненавидел его и ревновал ко мне, ему плевать на это, ведь ты — часть его бесконечно доброй души. Большей верности тебе не даст никто, кроме него. Ты заслужил право на прощение, а я совершил достаточно грехов, чтобы встретиться с судьбой в земном Аду. — Знаешь, — бледное лицо журналиста озарила зловещая улыбка, украшенная мелкими каплями крови, выступающими из множества трещин. — Я бы пожелал худшей судьбы миру, так жестоко обошедшемуся со мной, отомстил бы каждому, кто причинил мне боль, но я убил их… Единственной цели, дарующей мне волю к жизни, я достиг, к чему мне стремиться дальше? Мучения выжгли из меня присущие человеку эмоции, само понятие человек более ко мне не относится, будто я давно сгнившая, бездушная плоть, скованная кожаным сосудом. У меня за плечами нет ничего, способного помочь мне адаптироваться к жизни, выйти в мир так, как делает это абсолютно каждый, я ничего не знаю, не могу принять решение — только жить в тени других. Обретенные воспоминания не подарили мне ничего кроме тоски, их больше не выжечь призраками прошлого, не обратиться мне к страху и агонии, чтобы понять: я ещё существую, я дышу, вижу этот проклятый мир. Зная своё положение, способности и связи — я ничего не могу сделать, не представляю, как использовать возможности, муки мне настолько привычны, что без них я мёртв. Из эмоций осталось только чувство благодарности господину Ринцивилло. Не знаю, смогу ли я сдержать свою жажду насилия, внезапно вспыхнувшую роковой ночью, когда ублюдок отец, пал от наших с господином Ринцивилло рук, если мне вновь сделают больно, я не уверен в том, что пощажу угрожающий моей жизни объект. — Кажется, ты стал достойным приверженцем демона. Если Дариус — твоя причина жить, то не теряй её. Никто, кроме него не усмирит твой гнев, никто, кроме него, не сумел принять тебя, как заложника собственного прошлого и разрушить все преграды, подавляющие тебя самого, те зачатки личности, отчаянно борющиеся за жизнь, за те крупицы приятных эмоций, что даровала тебя жизнь. Видимо, только Дьяволу под силу спасти того, кто скован узами грехов, именно тебе этот человек отдал своё могущество и чувства, на которые способен человек, убивший в себе эмоции ради власти. Многое говорят о Дариусе во тьме, о его беспощадности к подчинённым осведомлены все, раз ты жив — то, пожалуй, особое отношение произошло не на пустом месте. — Клауд развел руками, находясь в ступоре, он мало, чем мог помочь старому другу, кроме тирад о любви, которой подвержен почти каждый человек, как бы он искоренить это чувство не мечтал, оно способно настигнуть даже самую безумную тварь. — Впрочем, я могу лишь догадываться. Ты его лучше знаешь, надеюсь, что не зря. Солнце давно перевалило за полдень, над городом сгущались тучи, мелкая морось и ветер, срывающий яркие плакаты с баннеров, настойчиво стучался в окна, размазывая по стеклу мелкие капли. Трепетались на шпилях старых зданий флаги, подрагивали мелкие бронзовые черепицы на крышах, связанные единым танцем, гнилые листья колыхались над дорогой, неприятно ластясь к ногам. Переменчивая погода поздней осени заставала врасплох граждан, подумавших, что явился наконец солнечный день, мерзкая морось, переходящая в снег, быстро настигла тех, кто рискнул выйти на улицу без зонтов и плотных курток. Низко склонились угрюмые тучи, будто желая разглядеть растерянные лица прохожих, закрывая плотной дымкой шпили небоскрёбов, что казалось, гигантские здания, сияющие по ночам яркими огнями, вот-вот поглотит темно-серая бесконечность небесного одеяла. Безжизненная погода, окутанная в серые тона, определённо задержится на несколько дней, в такие потерянные во времени дни, когда не различить рассвета и сумерек, хочется погрузиться в небытие, невзирая на работу и прочие факторы, заставляющие людей проживать тусклый, осенний день. Покой не обошёл стороной и главу Синдиката, за последние дни юноша позабыл, как приятно нежиться в объятиях Морфея, перед погружением слушая монотонное постукивание капель о стекло, украшенное воем ветра, ощущать, как тьмой в глазах, тьма поглощает и кабинет. Дариус удобно расположился на широком, черном диване, стоящем у одной из боковых стен, тело наконец-то расслабилось, а разум закрался так глубоко, что юноша упорно не отвечал на требовательные звонки секретарши, не ощущал вибрации на электронных часах, разрывающихся от оповещений. Без его взора остался и труд работников, пришедших менять окно, разбившееся в недавней стычке с Лингом. Организм попросту не переносил столь длительного напряжения, уступив носителя против его воли, стоило юноше только отдать приказ увести Клауда в камеру, на просьбу Грейнджера поговорить с заложником, преступник отмахнулся, грохнувшись на диван, укутавшись в собственное пальто. Дариус не слышал тихих шагов журналиста, что несколько часов решался, прежде чем покинуть начальника, не пытался разобраться в его душевных переживаниях, две попытки убийства, несколько дней без сна — бросили в беспамятный сон даже демона. Компания SV продолжала своё существование без ведома лидера, каждая из пешек, шестеренок огромной машины, чьи путы овладели огромной частью рынка, продолжали свою работу: как тёмная сторона, так и светлая. Множество работников без устали сидели за компьютерами, заполняя нудные отчёты, печатали, создавали программы, выполняли заказы людей, каждый знал, что щедрая оплата требует таланта, а Дариус никогда не был скуп, поощряя лучших сотрудников отпуском и премией. Члены, непосредственно, подразделения Синдикат, давно привыкли к тому, что лидер исключительно координирует их действия, а его личные разработки покрыты тайной даже для самых близких подчинённых. Тёмная сторона, соответственно, контролировала нелегальные рынки, подпольные аукционы и другие злачные места, где требовалась регуляция преступной деятельности, разведка и установление своих сетей в других организациях, которые в последствии будут поглощены, либо уничтожены силами правительства. Значительную поддержку компания SV оказывала разведывательным службам Германии, а так же армии, большая часть которой располагалась на территории страны, не так давно все каналы нелегального сбыта оружия проходили через главу Синдиката, исключением являлась лишь Коза Ностра, готовящаяся нанести свой удар, именно он решит исход смертельной игры. Однако, не вся часть тёмного мира, находящаяся в подчинении Дариуса, преследовала такие же благородные цели, как лидер, большинство шли за юношей из-за его возможностей, харизмы, целей, которых он добился на удивительно короткий срок. Преступники рассуждали, что в грядущей войне, предпосылки к которой можно было наблюдать с самого основания SV, организация не имела аналогов в Европе, а главенствующая в Европе мафия постепенно теряла своё влияние, выгоднее находиться на стороне победителя. Люди, лишённые чести, совести и прочих моральных качеств, процветающих в другом мире, легко отказались от старых устоев и лидеров ради собственной выгоды. Дариус уважал подобную политику, потому и создал организацию, нацедив её множеством ячеек, влияющих на разные сферы жизнедеятельности, неважно, разрушится ли одна из них или несколько, остальные заполнят её, а компания подходит существование, пока жив её лидер, нашедший способ не быть рабом организации и её членов, как принято было во множестве других группировок. Юноша пребывал в сонном царстве не так долго, как ему хотелось бы, тело неохотно двигалось, разомкнуть веки было слишком тяжело, недолгого отдыха, продлившийся едва ли шесть часов, оказалось недостаточно, чтобы компенсировать титановую усталость, обрушившуюся на Дариуса. Ни на звонки, ни на оповещения, преступник не реагировал, однако, стоило нежелательному лицу пройти порог кабинета, нагло проникая в чужие владения, пропитанные страданиями других, кровью и смертью. Много несогласных, тех, кто посчитал, что составит юноше достойную конкуренцию, пали от его рук на стуле напротив рабочего стола, подвергались жестоким пыткам, от которых позднее сходили с ума, поэтому все помещение отделано в черно-багровых тонах, идеально скрывающих пролитую кровь. Незваным гостем оказался назойливый Харит, посчитавший, что достаточно приближен к лидеру, чтобы без разрешения входить в его личную обитель смерти, однако, за долгие годы подобной привилегии удостоился лишь Грейнджер, который, на зависть всем, не решался пользоваться доверием преступника. Мальчик бесшумно скользнул сначала по чёрному полу из мрамора, а после очутился на ворсистом ковре цвета алого морса, аккуратно ступая к рабочему столу. Выглядел убийца недовольно, даже обиженно, ведь последние несколько часов наблюдал за заключённым в камере и стал свидетелем интересного диалога, о котором немедленно решил растрепать боссу, надеясь, что последний пересмотрит Грейнджера, как кандидата в свои доверенные лица, однако, мальчик и не предполагал, что журналисту ничего знать и не нужно, он исполнял роль любовника, находящегося от хозяина в эмоциональной зависимости, а значит, идеально подходил на роль того, кто не предаст, даже если империя рухнет. — Подойдёшь к компьютеру — прострелю голову. — С привычной властной надменностью, несмотря на сонливость и свинцовую, тянущую в небытие, устало приказал Дариус. В тишине кабинета послышался щелчок предохранителя, юноша, лёжа на боку, вытянул руку, направив дуло пистолета на растерянное лицо Харита. — Оплошность, потому что ты ребенок, я не прощу. Кажется, я говорил, что мои дела тебя не касаются. — Даже если это касается обожаемого мистера Эберта? — С неприкрытой обидой вопросил мальчик, сведя ноги, приподнимая руки к груди, придавая своему лицу максимально невинный вид. — И о его интересном диалоге с Королем Воров? — Ребёнок покачивался в стороны, хлопая большими голубыми глазами, однако, напряжение и страх перед лидером выдавала мелкая дрожь в теле. — Он считает, что у вас к нему «особое отношение», думает, что похлопает глазами и ублюдок, которого вы искали столько лет — будет отпущен. — Мне запретить ему думать? — Вскинул бровь глава Синдиката, сверкнув глазами, на его лице расцвела хищная улыбка от осознания того, как быстро плененный мальчик приходит в себя и правильно расставляет приоритеты. — Ты так хочешь подловить этого мальчишку на ошибке. Боишься предательства незначительной фигуры, лишённой собственной воли, зависимой от меня абсолютно во всем? — Разумеется, Дариус прекрасно понимал какие, совсем не детские чувства, движут малолетним убийцей, однако, предпочитал умалчивать об этом. Влюблённость тринадцатилетнего ребёнка ему не льстила. — Боюсь потерять вас, как безжалостного лидера. — Харит, несмотря на пистолет, чёрное дуло которого злобно глядело между детских глаз, осмелился подойти ближе, оказавшись с главой Синдиката на расстоянии вытянутой руки. — Вы стали мягче, мистер Эберт не удовлетворяет стандарты SV, но вы прощаете его, держите близко, невероятно, близко, не заботясь о чувствах тех, кто служит вам с самого начала. Почему какой-то мальчишка получил подобные привилегии, хотя ничего не сделал на благо организации. Он даже врагу пытается помочь! На ваших глазах! Другой на его месте — был бы мёртв. — Мягче, говоришь? — Юноша зловеще ухмыльнулся, поманив мальчика пальчиками поближе. В его глазах не появилось и намёка на ярость или раздражения, защищать Грейнджера он не стремился, лишь собирался напомнить пешке её место. Дариус резко схватил убийцу за волосы, одной рукой припечатав его лицо к полу, не дав мальчику опомниться, юноша тяжёлым ботинком ударил по затылку, под белоснежными волосами Харита расплылась лужа алой крови, пока преступник беспощадно приминал голову под ногой твёрдой подошвой. — Не вынуждай меня топтать твои жалкие чувства также, как я топчу твою бесполезную головушку, малыш. — Бархатно, с присущим оттенком власти, шептал Дариус. — Мы с Гренйджером взрослые мальчики и не нуждаемся в маленьких доносчиках, а тебе не стоит забывать, что ты живёшь, пока я позволяю тебе убивать. — Юноша убрал ногу с головы Харита, кинув рядом с ним белый платок, всегда лежащий в кармане на подобный случай. — Убери. Откашлявшись, мальчик приподнялся, дрожащими руками зажимая кровоточащий нос, алые струйки пачками губы, шею, подбородок, впитывались в белые волосы, напоминая снег, на котором осталось последнее напоминание о том, что некогда здесь погибали люди. Харит, наверное, заплакал, если бы умел, он виновато глянул на лидера с прежним страхом, неважно, как мягок и уступчив Дариус с журналистом, окружающие для него — по-прежнему пешки, расставленные на доске в удобной ему комбинации. С тонких пальцев кровь капала на рубашку, пропитывая белую ткань, окропляя поверхность растекающимися пятнами, что станут напоминанием о том, как поступают с провинившимися и однажды милосердие Дариуса станет пулей в голове, и пролитая кровь и боль от удара перестанут иметь значение, ведь жизнь виновника — окончена. — Прошу простить меня… — Сбивчиво промямлил Харит приглушенным голосом, продолжая отплевывать в руку тёплую, багровую жидкость, обильно струящуюся из чудом не сломанного носа. — Убери. — Преступник демонстративно размазал пятно крови по полу, а после вытер подошву ботинка о валяющийся платок. — И не появляйся здесь, пока я прикажу. Дариус неторопливо подошёл к рабочему столу, не обращая внимания на мальчика, склонившегося на коленях, беспрекословно вытирающего алую лужу с чёрного, мраморного пола. Уткнувшись в один из трех тонких мониторов, раскуривая толстую сигарету, обрамленную в толстую коричневую бумагу, пропитанную ароматом вишни, юноша с интересом наблюдал за состоявшимся недавно диалогом двух жертв. Видя нагловатую улыбку Клауда, преступник самодовольно отвечал на него, ощущая фальшь в каждом движении Короля Воров, что изо всех сил пытался делать вид, что все ещё свободен, что его шея не закована тисками Дьявола и вот-вот сломается, а тонкая грань между жизнью и смертью разобьётся, теряясь в иссохших страницах истории. Без внимания лидера остался и бесшумных уход обиженного ребёнка, чьи чувства щадить не собирались, ведь тёмный мир любви, во всех её проявлениях, не признает и искореняет, стоит той появиться, лишь повелитель обоих миров имеет право обзавестись привилегиями каждого. Слова Грейнджера о его безмерной благодарности преступнику вызвали едкий укол раздражения, какое право безвольная жертва имеет смелость так говорить. Смелое заявление журналиста о его пробудившимся желании убивать, вызвали у Дариуса зловещий смешок, подходящий к тонкой грани реальности и безумия. В силу опыта, юноша прекрасно видел разницу между тем, в чём человек сам себя убедил и тем, на что он способен в реальных условиях, Грейнджер не был из числа тех, кто способен на хладнокровное убийство. Преступник понимал жертву много лучше, чем она сама себя, каждый изъян журналиста для Дариуса был листом открытой книги, читающийся так легко, что многие прозвали бы убийцу гением, однако, в том, что так хорошо известно было нечто неощутимое, не поддающееся объяснению: любовь, похороненная вместе с матерью, возрождалась подобно фениксу из серого пепла, который в текущий момент и составлял душу Грейнджера, чей рассвет предназначается для единственного свидетеля. Эгоистичное желание пленить мальчика, создать личность, подвластную себе, проглядывалось все отчётливее, Дариус, как бы не хотел, не мог противостоять этому соблазну. Люди в его руках всегда исполняли роль пешек, служили игрушками для удовлетворения больной фантазии, преступник не считался с чужой волей, а воля мальчишки находилась в его руках с самой первой их встречи, если раньше это было лишь размытым ощущением, то сейчас — факт. Не прошло и пяти минут, как Дариус окончил просмотр интересного диалога, суть которого не понимали даже сами собеседники, неожиданно возомнившие, что они имеют представление о мире, способны анализировать свои чувства, но каждое неосторожное сказанное слово — ложь, вызванная самоубеждением. Двое охранников, не понимающих, почему босс приютил мальчишку, допускающего ошибку за ошибкой, привели виновника торжества в обитель Дьявола, объятую алым бархатом и черной сталью, спешно, оба удалились, прекрасно понимая скверное настроение лидера, по улыбке которого становилось понятно, что какой-нибудь несчастный вскоре подвергнется жесточайшему психологическому насилию. Грейнджер, поджав губы, мялся на пороге, не решаясь взглянуть на главу Синдиката, чьё лицо украшала полубезумная ухмылка, а рубиновые, заточенные в Адском пламени, глаза горели в предвкушении. Меж тонких пальцев тлела сигарета, Дариус со свинцовой медленностью подряд голову на пришедшего гостя, пронизывая взглядом неприкрытую душонку жертвы. — И как же ты собрался меня отблагодарить? — Юноша склонился к столу, скрывая улыбку за сложенными в замок руками, упираясь локтями о стеклянную поверхность. Голос его звучал с привычными оттенками непоколебимой власти, налитый титаном, способный подавить волю всякого, кто осмелится заговорить с преступником в его истинном обличье. — Господин, вы?.. — Разумеется, слышал. — Нагло прервал Дариус, упиваясь тревогой в голосе мальчика, кожей ощущая клокот чужого сердца, готового раздробить ребра, застрять, разрываясь в острых костях, лишь бы покинуть пределы грудной клетки. — Осведомлённость — синоним власти, не зная, что происходит в стенах моего офиса, как я смогу им управлять? Каждая пылинка, каждый вздох — ничто не скроется от моих глаз, как и твои самоуверенные высказывания. Многие здесь давно мечтают, чтобы я преподнёс им твою головушку на блюдечке, а ты так неосторожно позволяешь себе вольности. Ты жив лишь благодаря тому, что от моего взора не укрыться и каждый знает, какова кара тех, кто решился лишить меня игрушки. Пешки, не способные в идеале исполнять приказы, позволяющие себе действовать исходя из собственных желаний — бесполезный мусор, ненужный мне, с чего ты решил, что ты особенный? Грезишь, что я за блеск твоих очаровательных глаз пощажу того, кого вознамерился наказать за грехи? — Я не знаю… — Тихонько отозвался Грейнджер, прислонившись к гладкой двери. Остатки его личности всецело принадлежали преступнику, как бы он не стремился доказать всем, что существует, всё стремления разрушались о власть, которой он отдался добровольно. Какие бы мысли не преследовали юношу, Дариус прекрасно видел ту действительность, где журналист — беспомощный мальчик, нашедший пристанище в пасти Дьявола и не сделает и шага без его разрешения. — Ты говоришь о нескончаемой жажде насилия, — юноша проскользил по столу, быстро преодолев кабинет, оказавшись на непозволительном расстоянии от журналиста. — Ты — не отголосок собственного прошлого, не жертва осуществленной мести — это не часть твоей личностью, обрести которую тебе только предстоит. — Преступник резко дернул подчиненного за запястье, опустив его холодную ладонь на пояс, где, под плотной тканью пиджака, можно было нащупать рукоять пистолета. — Кого ты собираешься убить, если не в состоянии удержать предложенное тебе оружие? — Надменно говорил он прямо в губы, касаясь кончиком языка мелких ран, наслаждаясь мелкой дрожью, исходящей от хрупкого тела журналиста. — В состоянии ли ты разрушить грань, сдерживающую одного человека от убийства другого представителя майну расы? Животные инстинкты и холодный, лишённый эмоций, расчёт — противоположные грани нашего сознания, назначения их в корне отличаются. Киллер никогда не думает о будущей жертве, не выбирает её, но барьеры, удерживающие его — разрушены, в состоянии ли ты сам их уничтожить? Но, видишь ли, разрушение их — ведёт к безумию, а убийство ради удовольствия — сумасшествие, грань между ними тонка настолько, что ты можешь либо потерять себя, как человека, либо превзойти отведенный нам предел. Лишая жизни человека между маньяком и киллером колоссальная разница в мотивах и последующих ощущение, непосредственно, после совершения, преступление одно, последствия одни, однако, эмоции — разняца, далее следует вопрос морали: что можно простить; убийство ради выгоды или ради удовлетворения? Ответь же мне, каково тебе слушать истеричные мольбы, наблюдать, как корчится от боли безвинный человек, каково тебе ощущать на руках тёплую вязкую кровь, в момент, когда организм переполняет адреналин, а чувства накалены настолько, что мозг запечатывает твои воспоминания? — Дариус легонько коснулся чужих губ своими, оставляя горячую, влажную дорожку, опалённую драконьим дыханием. — Покажи мне, Грейнджер, кто ты: маньяк или киллер? Юноша оцепенел от слов преступника, в безмолвии он приоткрыл рот, совершенно растерянный, ответ на заданный вопрос журналист не знал. Казалось, разъяснения Дариуса очевидны, как звёзды на безоблачном небе, но Грейнджер окончательно запутался в самом себе, любое слово не имело цены, ведь доказательств им юноша предоставить не мог. Огромная пропасть в опыте между ними слишком очевидно, невзирая на бесчисленные пытки, страдания, насилие, пережитое журналистом ‐ о мире и людях он не имел представления, и мимолётное желание, возбуждённое всплеском эмоций, мальчик принял за реальность, совершенно забыв об истинной своей сути — безвольная кукла в чужих руках. Не дожидаясь ответа, Дариус распорядился привести к нему Харита, не терпелось посмотреть, как ломаются в созданной им реальности хрупкие души, как оказавшись на противоположных гранях, фигуры на доске изменяться. Перед тем, как мальчик с опухшим носом, с окровавленной ватой, раздутой от липкой жидкости, вошёл в кабинет, юноша спустил пистолет с предохранителя, вручив оружие в дрожащие руки Грейнджера. На его лице по-прежнему цвела злобная улыбка, украшенная ярким светом ламп, отражающихся на гладкой конструкции пистолета. Казалось, журналист в переливающимся черном блеске, мог обнаружить собственное отражение, будто все вокруг хотело показать юноше истинную его слабость, беспомощность и абсолютную зависимость от главы Синдиката. Разум отчаянно не желал принимать факт: Грейнджер, закованный чужой властью, личностью не станет без воли повелителя, что с большим интересом будет наполнять предоставленный ему сосуд качествами, способными в результате разрушить ломкую мальчишескую душу. Дариус с неподдельным интересом оглядел предоставленные ему для развлечения фигуры, видя каждую эмоцию на лицах, переполненных тревогой и растерянностью, никто из двоих жертв и не представлял, что ждёт их. — Позволю себе напомнить, — юноша начал издалека, с нахальной усмешкой реагируя на непонимание, — раньше за возлюбленных устраивали дуэли. На смерть. — Он обошёл обоих, наблюдая: как страх переполняет сердце журналиста и покидает разум убийцы. — Готовы ли вы ради того, кого безмерно любите и уважаете, отдать свою жизнь? Я прекрасно вижу, как ты, Харит, мечтаешь самолично убить моего мальчика, представляя в блаженных снах, как лишаешь жизни слабого, безвольного наркомана, вставшего у тебя на пути к моей любви, к одобрению и признанию. А ты, Грейнджер, что сделаешь с тем, кто представляет потенциальную угрозу твоей жизни. — Преступник приобнял любовника за плечо, обдавая драконьим дыханием тонкую шею. — Поверь, этот мальчик не колебался бы ни секунды, позволь я ему нести твою милую головешку, сможешь ли ты сделать это? Потенциальная и настоящая угроза — неотличимы, одна вытекает из другой. Что ты сделаешь с тем, кто пытается отнять меня у тебя, даже если это ребёнок, так ли сильна твоя любовь и верность? — Шептал он на ухо трясущемуся Грейнджеру, осторожно скользя вдоль тонких рук, поглаживая тонкие, ледяные пальцы. — Докажи мне, мальчик, что любишь меня. Без промедления, Харит достал небольшой пистолет, переходя в боевую готовность, тело подрагивало от нетерпения, иллюзорное ощущение контроля над чужой жизнью сводило с ума. Казалось, мальчик спустит курок так и не дождавшись приказа хозяина, человек перед ним вызывал слишком сильную ненависть, насквозь пропитанную ревностью. — И каковы правила, босс? — Едва сдерживая ликующую улыбку, вопросил Харит. В мастерстве киллера он мог сравниться даже со взрослым, опытным наёмником. — Грейнджер выстрелит первым. — Властно, литым из титана голосом, начал Дариус, совершенно не боясь разрушить противоестественные детские чувства, как их обладатель, юноша понимал: в их мире любви не достойны. Разумеется, преступник осведомлён о талантах и страсти к убийствам Харита, а в его сегодняшние планы не входило оплакивать любовника и беспощадно карать ребёнка. — Каков будет этот выстрел — его воля, его решение, но ты стрелять не будешь, поэтому убери игрушку. Реальность, в которой я вас заточил, всего две грани: убийство ради убийства, убийство ради защиты. Покажи мне, Грейнджер, какую из них избрал ты. Убийца покорно исполнил приказ, с трудом проглотив ком обиды, но эмоций проявить не посмел, заведомо зная, в какую игру он вступил, какому демону продал душу за возможность распоряжаться чужими судьбами и какую цену заплатит в случае ошибки. Харит обессилено глянул на дуло пистолета, пугающее своей глубокой чернотой, впервые исход его жизни был в чужих руках, не в тех, о которых грезил мальчик, всего через несколько мгновений, он возможно встретиться с костлявой с ликом того, кто так ненавистен убийце. До текущего момента, Харит сам носил облик смерти, представая перед жертвами обездушенным палачом, чьё лицо открыто перед Богом, которого не существует для тёмного мира, их Бог — они сами, оставившие свет не имеют возможности обратиться к ближнему и просить помощи на небесах, те, если существует Эдемовы врата, закрыты для них. Грейнджер не мог унять усиливающуюся дрожь, оружие в руках его, колыхалось, как на осеннем ветру, никакой из припадков не вызывал столь сильных конвульсий, пробивающих каждую клетку тела. По перепуганному лицу струился ледяной пот, кожа покрылась мурашками, которые, казалось, перекрыли даже уродливые шрамы, усеивающие бледное полотно. Сам Харит испугался, не видя в серых глазах абсолютно ничего, в них — погибшая пустыня, без стремлений, эмоций желаний, та, которую хранят в сердце бесстрастные убийцы, мальчик и помыслить не мог, что скрывалось у журналиста в голове. Питаясь чужим страхом, Дариус расцветал, восхищаясь собственным творением, не сдерживая властной улыбки он хлопал в ладоши, с упоением наблюдая за тем, как менялись пешки в созданной им реальности. Казалось, в затеянной игре нет ничего, кроме эгоистичных желаний диктатора, коротающего свой досуг, наблюдая за мучениями других, однако, действия юноши носили более глубокий подтекст. Намеренно дав жертве возможность овладеть жизнью того, кто убивает, а последнему — наоборот — стать жертвой собственных грехов, преступник жесточайшим путём заставит обоих измениться, неважно, какой у дуэли будет исход, статичными чувства пешек не останутся. Дариус отчётливо видел проскальзывающие уже сейчас перемены, как колеблется разум обоих, рушатся представления о жизни и идеалы, а все ради потехи одного излишне властного диктатора. — Господин, я… — Задыхаясь, осевшим голосом, молвил Грейнджер, едва ли удерживающий оружие в дрожащей руке, страх полностью овладел им, разрушив те хрупкие остатки души, сохранившиеся после беспробудного серого тумана, где нет места добродетели. Перед глазами юноши расплылся багровый океан, а чёрные небеса озарялись, дьявольскими, сжигающими все вокруг, молниями. Из алого марева тянулись сгнившие, разбухшие до неузнаваемости, конечности погребенных в крови трупов, чьи тела деформированы, искажены, разорванные на куски почерневшей, пропитанной болезненно-желтой жидкостью, плоти. И не осталось в обители костлявой и куска пространства, где не торчал бы из-под кровавого океана, уродливый, без человеческого лица: с разодранным, безгубым ртом, с вытекшими, плавающими рядом, налившимися гноем, глазами, без носа без ушей, с обрывками сальных волос, торчащих из склизкой кожи. И центром созданного большим воображением Ада стал мальчик, чьё лицо более не имеет человеческой формы; оно утоплено в его собственных соках выделяющихся отовсюду, тело его искривляется, как под гидравлическим прессом, чёрные, гнилые кости, брызгая липкой жидкостью, разрывают сворачивающуюся плоть, обожженную сотнями огней. Волна тяжёлой, склизской жижи, с головой накрывает Грейнджера, заполняя его лёгкие стальной водой, болезненно давящей на внутренние органы, вынуждая их набухать с адской, тянущей аноний, а затем — разрываться прямо под кожаным покровом, что покрывается обильными чёрными синяками. Заживо срывают с тела кожи покойники, чьи гнилые руки пробираются сквозь мясо и мышечные ткани, раздирая их, оставляя множество жгучих царапин, тут же гноящихся от заразы, и те, как и конечности покойников наполняются белыми червями, жадно пожирающими ещё живого человека. Мелкие существа быстро проникают в глубь, сливаясь с кровотоком, в то время как костлявые руки разрывают тонкие, фиолетовые вены и сосуды, заставляя переполненную опарышами кровь разбрызгаться в стороны, наполняя бескрайний багровый океан. Тело, как и разум юноши стремительно слабеют, к ощущению дрожи добавляется тошнота, а кровавые картины самоуничтожения не желают покидать пределы воображения, создавая для Грейнджера новую, еще более отвратительную и жестокую реальность. — Стреляй. — Властно произносит Дариус, не повышая голоса, прекрасно зная, что приказ произведёт должный эффект, доводя эмоции до из предела, если будет отдан с пугающим безразличием. Находясь по ту сторону дула, Харит в полной мере осознал свою ничтожность в смертельной игре между теми, кто собирается властвовать над миром, в котором смерть одного убийцы ничего не стоит. В созданной главой Синдиката реальности, мальчик не имел никакого веса, раз Дариус ради удовлетворения собственного эгоизма, позволяет своему сумасшедшему любовнику убить ребенка. Мгновение расползалось на вечность, в глазах Харита застыли слёзы, от беспокойных мыслей перехватывало дыхание, всё тело окаменело, будто мальчик стоял на месте долгие часы без единого движения. Разрорвавший воздух оглушительный выстрел, развеял застывший воздух, сильнее накаляя воцарившуюся в кабинете атмосферу смерти. Пуля со свистом впилась в дверь из прочного свинца, обитую алыми керамическими пластинами, внутри которых чернели высокие цветы, по хрупкому материалу с тишим звоном, поступили трещины. Шум, впившийся в уши обеих фигур, заставил их истерически вскрикнуть, отшатнувшись по разные в стороны, непрерывно дыша, стараясь наполнить сжавшиеся от страха лёгкие желанным кислородом. В следующий миг глухо выпал из дрожащих рук пистолет, а за ним рухнул Грейнджер, сглатывая вязкую слюну, откашливаясь ей, мертво-бледное лицо отблескивало от влажных слёз, скатывающихся по щекам. Конечности раздирало от непрекращающихся судорог, пальцами юноша царапал ковёр, выдирая плотные красные ворсинки, дыхание предательски сбивалось, напоминая жалкие попытки утопленника поймать последние крупицы несуществующего воздуха. Пощада — значила победу? Или, наоборот, окончательный крах? Журналисту не хватало мудрости и опыта ответить на дилемму, разыгранную Дариусом, людская психология — непостижимая темень, недоступная тому, кто едва обрёл собственный разум. Харит, пугливо закричав, медленно осел на пол, со страстью поглощая воздух и хлопая глазами, как бы проверяя: жив ли он? Пуля прошла высоко над его головой, он понимал, что неопытность журналиста — не главная причина, почему мальчик выжил, сам Грейнджер не решился прикончить потенциальную угрозу. Журналист пощадил его, доказав самому себе, что не киллер и, тем более, не маньяк, жаждущий чужой крови и боли, что утолит его собственную. Харит откинулся спиной на дверь, упираясь в холодную поверхность затылком, бездумно наблюдая за статичной картиной на потолке. Ощущитив себя беспомощным, слабым, как никогда, мальчик не был в силах даже положить руку на собственное оружие, пальцы предательски дрожали, усиливая чувство страха, которое некогда сам убийца внушал своим жертвам. Произошедшее сегодня напрочь выбило пылкий мальчишеский убивать, а страсть к убийствам сменилась паническим ужасом при одном упоминании костлявой. Когда оба мальчишки пали у ног Дариуса, кабинет наполнил зловещий смех, переполненный презрением к слабым существам, лишённым воли к принятию решения, имея выбор, те не осмелились сделать его, слепо подчиняясь заданным правилам. Подобный исход польстил самолюбию преступника, ещё раз доказав его непоклебимую власть, противостоять которой не способны ни убийцы, ни те, кто на тернистый путь смерти только становится. В противовес эгоизму появились на чаше весов страдания Грейнджера, разрывая на двое разум Дариуса, что на поводу у своей слабости, поддавался влечению к мальчику. Скомкав в объятиях бьющееся тельце, лидер неустанно поглаживал спутавшиеся чёрные волосы, подушечками пальцев смахивая, льющиеся из глаз журналиста, горячие слёзы. Преступник уютно устроился на теплом ковре, с привычной надменной манерой, успокаивал Грейнджера, оттягивающего дрожащими пальцами пиджак, фактически срывая одеяние с плеч, измученное лицо юноша спрятал на груди Дариуса, пачкая слезами алую рубашку, становящуюся бордовой, как венозная кровь, от влаги. — Признаться, я разочарован. — Юноша, не выпуская подчиненного из объятий, обратил ледяной взор на Харита, пытающегося восстановить сбившееся от страха дыхание. — Лик смерти не должен пугать того, кто сам исполняет роль палача. Представлял ли ты в кошмарах лица павших от твоей руки? Наблюдать за тем, как ты быстро ломаешься — невероятно скучно, как может ребёнок, стремящийся к моей любви, быть настолько слабым? — С наигранным сочувствием, продолжил Дариус, демонстивно вздохнув, перебирая пальцами смоляные локоны любовника. — Выражение и излитие сокрытых внутри эмоций — не признак слабости. Оказавшись на противоположной от обыденности стороне, дрожа в страхе, как щенок, загнанный в угол, полное непонимание ситуации и отсутствие всякой воли — слабость, что отныне станет твоим клеймом. В любой игре есть победитель и проигравший, именно твои решения переворачивают её ход. Спросишь, почему проиграл ты, когда живы вы оба, а при идеальном раскладе, Грейнджер должен был убить тебя. Почему он? Не смотря на внушение, давление, созданное мной и неоспоримый факт: моя власть — абсолютна, этот мальчик, выбор сделал сам, не перешёл черту сумасшествия, не поддался страху прошлого и иллюзиям, терзающим его. Безжалостная пытка разума — прекрасный способ избавиться от сомнений. — И какой повод был у вас сомневаться во мне? — Осипшим голосом, вопросил Харит, вспотевшими ладонями цепляясь за гладкую поверхность двери. — Испытывать преданного вам наёмника — не лучшее развлечение. — Убийство ради удовлетворения — этим ты занимался, а верность твоя обусловлена влюблённостью. Я в корне разрушил твоё мировоззрение, более, ты не сможешь наслаждаться страхом в глазах жертвы. Мне нужны наёмники, а не психи. — Последнюю фразу Дариус без обыденного презрения, на секунду открывая перед ребёнком свою человеческую сторону. — Свободен. Не протестуя словам лидера, Харит поспешно удалялся, приходя в себя после произошедшего, игра главы Синдиката на долгое время займёт его мысли и далее станет ключевым фактором в формировании его личности. За что мальчик ценил Дариуса — он не обращает внимание на разницу в возрасте, беря в расчёт исключительно способности, не делая убийце поблажек только потому, что он ребенок. — Я ненавижу боль, господин… — Когда дверь захлопнулась, а по ту сторону можно было разглядеть испуганное лицо секретарши, до сих пор не привыкшей к садистским наклонностям лидера. Грейнджер растаял в чужих руках, с радостью принимая дарованное тело, отвечая хлипкими объятиями. — Убивать всегда так ужасно и больно? Сняться ли вам в кошмарах убитые вами? — Только их призраки. — Безразлично ответил Дариус, будто никогда не был заложником прошлого и не боялся унаследованных от отца дьявольски-рубиновых глаз, что порой приглядывают за расцветшем королём миров. — Я создал в твоем сознании новую мерзкую реальность, захватывающую тебя? — Трупы — обратная сторона убийства, не рассчитав собственных возможностей, прогнешься под волей погибших и станешь их рабом. — Неуверенно ответил журналист, осмелившись поднять покрасневшие глаза на лидера, чьё лицо выражало умиротворение, подкрепленное усталостью. — Мир, где я очутился в решающий момент, существовал задолго до безликих. — Если безумие одолеет тебя, — Дариус опустился к потрескавшимся губам юноши, — я поглощу его полностью, как и всего тебя. Преступник погрузил их в медленный поцелуй, томный и тяжёлый, как и бремя на сердце каждого участника смертельных игр. Мимолетная ласка, концетрирующееся тело двух тел и душ, сплетающихся воедино, служила отдушиной, напоминала о том незримом, что теряешь в погоне за великой целью, построенной из мелких частичек, о существовании которых мгновенно забываешь. Юноша желал вечность терзать израненные губы Грейнджера, трепетно слизывая выступающую кровь, стремясь сделать чужое частью самого себя, с блаженством Дариус представлял, как растворяется в другом человеке, забирает и делит все присущие партнёру. Тонкая грань между полным порабощением журналиста и стремление сохранить его живым, настоящим, свободным, но завимым, видимым для окружающих, но недоступным для них, противоречия любви и эгоизма разрывали главу Синдиката, ослабляли, но делали его способным уничтожить весь мир. Из всех юноша — единственный, кто полюбил в том момент, когда имел на то право, даже если его империя падёт, связей для создания безопасного мира лишь для двоих — у Дариуса хватает. Слушая томные вздохи, идущие прямо в горячий поцелуй, пробуя на вкус соль и кровь, юноша млел от блаженства, прежде никто не пробуждал столько интереса, как беспреспективный, брошенный судьбой мальчик, по глупости отдавший остатки своей любви человеку, её не достойному. Углубляя поцелуй, преступник не желал причинить боль, разрывая вечные раны, наоборот, пытался излечить их своими мягкими губами. Проходясь по телу Грейнджера ладонями, лидер мечтал уничтожить каждву шрам, укращающий бледную кожу, забрать всю боль, что приносят остатки людского зверства. Похоти в осторожных поглаживаниях тонкого тела не было, только любовь воскресшего демона. Приподняв юношу за подбородок, так же томительно медленно разорвав поцелуй, Дариус позволил мальчику секундную передышку, прежде чем вопросил: — Станешь ли ты мне вечным спутником на пути к титулу Бесцветного Короля? — Вы — единственный, кому я подчинюсь добровольно. — Твёрдо ответил журналист, в серых глазах впервые вспыхнул мёртвый огонь жизни, что только началась.