Hold my hand

Он не то чтобы очнулся, — его словно ударяет молнией. Тело горит, в венах будто жужжат пчелы. Целый улей, и в придачу тысяча стаканов искристой газировки. Сильно тошнит, и голова просто раскалывается. Грелль краем уха слышит чьи-то голоса: спокойные и ровные интонации, они окутывают серыми комьями тумана и навевают сон. Намного позже возвращается способность различать запахи: средство для дезинфицирования и лекарства. Значит, госпиталь. Грелль снова проваливается в забытье. Он ещё несколько раз ненадолго приходит в себя; просто лежит, глубоко дышит и даже не пытается пошевелиться. Всё болит так, что даже стонать трудно. Иногда рядом кто-то начинает говорить, но Грелль не понимает смысла слов. Окружающий мир отделен от него толстым стеклом, не пропускающим ничего лишнего. Сколько прошло времени, он не знает. Ему страшно. В одно из таких поверхностных пробуждений, Грелль, даже не понимая, слышит ли его кто-нибудь, говорит: — Я не знаю, во сне я или наяву. Кто-то отвечает знакомым голосом: — Это неважно. Греллю хочется рассмеяться от облегчения, но силы снова покидают его. Он долго блуждает во мраке, изредка выныривая на поверхность за глотком свежего воздуха. Во рту привкус желчи сменяется горьким привкусом лекарств, но это мало волнует. Грелль чувствует только усталость, оплетающую его с ног до головы, и сонливость. *** Но однажды утром он просыпается окончательно. Ощущения накрывают его штормовой волной, обрушиваясь без предупреждения. Тепло от мягкого одеяла, жесткость подушки, которую давно никто не взбивал, боль в затекших мышцах. Писк и тихое гудение каких-то медицинских приборов рядом с койкой. Грелль пробует сжать пальцами простынь — получается. Тогда он высвобождает руки из-под одеяла; левую простреливает боль. Грелль проводит по ней ладонью и нащупывает повязку. — Вы очнулись! — незнакомый женский голос. — Сатклифф, как себя чувствуете? — Плохо, — разлепляя засохшие губы. — Сейчас станет полегче, — судя по звукам, медсестра меняет настройки приборов. — Помогите мне сесть, — усталая просьба. — Одну секунду. Щелкает кнопка у изголовья кровати и её спинка чуть приподнимается. Грелль по мере возможности устраивается поудобнее, и спрашивает: — А когда мне снимут повязку? И ещё я хочу зеркало! Сестра, кажется, замирает. Когда она отвечает, голос у неё очень неуверенный: — Повязку? Грелль непонимающе замирает, а затем подносит к лицу руку, предполагая нащупать пальцами шероховатую ткань бинтов, но не находит ничего подобного. Лишь шелушащаяся на переносице кожа. Он переводит руку чуть в сторону, надеясь обнаружить веки закрытыми, но… Глаза, оказывается, открыты. Это поначалу повергает в шок. Чему верить: зрению или осязанию? — Сатклифф, что такое? — рядом звучит обеспокоенный голос. — Я ничего не вижу, — растерянно шепчет Грелль, в панике принимаясь ощупывать лицо обеими руками. — Совсем ничего. — Дайте мне посмотреть, — напряженно прерывает медсестра. Она берет его за подбородок и заставляет повернуть голову. Слышны грохот подкатываемой тележки с медицинскими инструментами, какие-то щелчки, стук откладываемых в сторону предметов. Грелль замирает, изо всех сил стараясь поверить: ему помогут. Сейчас, ещё немного — и зрение вернется, а он потом в глубине души посмеется над своим страхом. Но ничего не происходит. Он чувствует дыхание женщины у себя на лице, может даже представить, как она вглядывается в его глаза, пытаясь понять, что с ним не так. Он чувствует легкий аромат её духов: сирень и что-то ещё, фруктовое. Он чувствует её рядом с собой, но не видит. Вокруг темнота. — Надо позвать врача, — наконец говорит медсестра. — Не волнуйтесь, Сатклифф. Мы выясним, в чем дело, — жалко добавляет она в конце. Греллю хочется закричать. Ему отыскивают коляску и помогают туда пересесть. Потом долго везут по коридорам госпиталя. Поворот, поворот, потом несколько минут только прямо. Грелль чувствует себя беспомощным калекой. Он слушает шорох шин, звуки шагов, голоса медперсонала и других пациентов, вышедших из палат, и со всей силы сжимает руками подлокотники. Ему страшно, безумно страшно поверить в реальность происходящего. Ему кажется, что лучше было и не просыпаться, а остаться там, в забытьи, или умереть на холодном полу заброшенного складского помещения. Ему отчаянно хочется увидеть хоть какой-то свет, но глаза упорно застилает бархатная чернота. Весь мир — цвета сожженной спички. Рядом с этим меркнет даже боль в не заживших до конца ранах. В кабинете врача Грелля подвозят к какому-то устройству; просят положить подбородок на специальный упор, не закрывать глаза и не шевелиться. Долгое-долгое ожидание пугает. — Мистер Сатклифф, — спустя несколько томительных минут озадаченно говорит врач, — я не обнаружил никакой патологии. Для жнеца у вас прекрасные глаза. — Тогда почему я ни черта не вижу? — Мы пока не знаем, можно только предполагать. Страх спазмом сжимает горло. — И? — Думаю, причина может быть в… — неловкая пауза, глубокий вздох. — Вы сражались с очень сильным демоном, Сатклифф. Если предположить, что он был наделен какой-то особой силой… Даже не знаю, никогда не сталкивался с подобным. — Скажите, я буду видеть? — во рту пересыхает. — Не знаю, — честно отвечает тот. — Нам нужно сделать ещё кое-какие анализы, на это потребуется время… Грелль не слушает дальше. Он вспоминает слова противника: «Тебя ослепляет гордыня». Кусочки паззла складываются вместе. Ноги становятся ватными. Мир сотрясается, обрушивается пыльной грудой камней, и Грелля срывает с якорей. Его трясет, как от озноба, он прячет лицо в ладонях. Тяжелые удары сердца гремят в ушах. Грелль не помнит, как его отвозят обратно в палату. Всё теряет смысл. Границы мира размываются: где верх и низ, север и юг? Кто проходит мимо: мужчины или женщины? Ночь или день сейчас? Когда стресс и боль становятся невыносимыми, некоторые люди нарочно устраивают в себе короткое замыкание — боятся, что иначе погибнут. Грелль решает отстраниться от мира, спрятаться в себе и своем горе. Но срывается, когда слышит знакомый голос, зовущий его по имени. Гробовщик здесь: сидит рядом, грея своими руками его руки. И это оказывается самым невыносимым. Грелль представляет, каков он сейчас в чужих глазах: израненный, беспомощный и жалкий. Смертельно бледный, словно воскресший Лазарь. Гробовщик не должен видеть его таким. Только не таким, только не сейчас… — Я ослеп, — отчаянный шепот и охватившая тело дрожь. «Не верю, не верю, не может быть». Из невидящих глаз текут слезы.