Hold my hand

Спустя две недели напротив похоронного бюро останавливается такси. Строго говоря, от телепорта до бюро не так уж и далеко, но, учитывая нынешние обстоятельства, Гробовщику показалось разумным не тратить время и не идти пешком. Он так и сказал: «учитывая нынешние обстоятельства», а Грелль горько усмехнулся и опустил голову, слушая гудение мотора. С того самого момента, как они вышли из госпиталя, он тих и подавлен. До входной двери Гробовщик ведет Грелля за руку, а тот про себя считает шаги, пытаясь не сбиться. Он постепенно приучает себя к мысли, что теперь расстояния превратились для него в цифры, в движение. Уверенная походка исчезла: трудно идти на высоких каблуках, не видя при этом, куда ставишь ногу. — Посиди пока, — говорит Гробовщик. — Скоро будем ужинать, — звук его удаляющихся шагов затихает. В похоронном бюро пахнет домом. Грелль знает, где находится, узнает комнаты по запахам, по воздуху, по тишине, различает мебель и прочие предметы, когда легко, едва касаясь, проводит по ним пальцами, но в то же время ему чудится, будто все это растворяется, переходит во что-то вроде нового измерения, где нет направлений и соотношений. Он заходит в гостиную, по привычке находит на стене выключатель и тут же одергивает себя: лампы ему больше ни к чему. Но, поддаваясь какому-то порыву, всё же несколько раз щелкает плоской клавишей. Ничего — по-прежнему только темнота. По опыту прошлых лет Грелль знает, что, когда гостиная освещена, слышится легкое гудение — бра на стене давно неисправно. Это единственное, что меняется вокруг при щелчке выключателя. Грелль приучает себя к мысли, что свет теперь превратился для него в звук. Коридор — шероховатые от побелки стены и старый деревянный пол. С годами доски прогнили во многих местах, и иногда возникает впечатление, будто идешь по висячему мосту через реку в джунглях; нога, как в кино, проваливается в щель между досками, а злодеи догоняют. Спальня встречает свежим дуновением ветра из открытого окна. Грелль проходит слишком близко к нему — развевающаяся штора касается руки, заставляя вздрогнуть. Становится и смешно, и грустно: теперь что, до конца жизни ходить в темноте, пугаясь трепещущих на ветру занавесок? Жнец, справившийся сразу с тремя демонами и боящийся внезапно подкравшихся штор. Звучит как хорошее начало для анекдота. Трюмо на месте, к оставленным там вещам — косметике, кремам для лица, средствам для укладки волос — никто не прикасался. Грелль вслепую начинает шарить по столику, сбивая тюбики помады и флакончики с лаком для ногтей. Нужный ему крем он находит по форме баночки и по запаху; зачерпывает, с наслаждением втирает в кожу. Она шелушится от недостатка витаминов с того самого пробуждения в госпитале, но немного должного ухода — и всё пройдет. Пройдет… Грелль застывает на месте, как вкопанный. Становится тяжело и даже немного больно дышать. Он вытягивает руку, проводя кончиками пальцев по гладкой поверхности зеркала. Кто отражается в нем? Бледный, растрепанный, кое-как одетый шинигами. Невыразительное из-за отсутствия косметики лицо, выцветшие до розоватого цвета губы. Глаза — прозрачные зеленые лужицы — замерзли, превратившись в лед. Стылый, змеиный взгляд, зафиксированный в одной точке. Грелль Сатклифф — это его внешность. Образ самой очаровательной на свете роковой леди. Красота, которую её обладатель старательно поддерживал всю жизнь. А теперь всё это исчезло под черным покрывалом слепоты без надежды на возвращение. Грелль ничего не видит и не сможет даже ровно накрасить губы в таком состоянии. Он не различит тени для век по цветам, не оценит сочетающиеся друг с другом предметы гардероба, не подберет себе в магазине новый наряд, не сделает больше умопомрачительную высокую прическу. Он даже не увидит, как со временем превратится в обесцвеченное, потерявшее собственное лицо чучело. Один удар кулака — и косметика вихрем слетает со столика. Флаконы, баночки и тюбики стучат стеклянным дождем по полу. Греллю хочется разбить зеркало, услышать, как оно пойдет маленькими трещинками и осыплется сотней блестящих осколков. Хочется вытащить из шкафа всю одежду и поджечь — она больше не пригодится. Узкие брюки-дудочки и жесткие корсеты носят те, кто хочет привлечь к себе внимание. А он отныне — слепец-невидимка. Кто теперь будет бросать на него заинтересованные взгляды, кто будет восхищаться им украдкой? Грелль чувствует себя пленником в собственном теле, которое подвело его, стало бесполезным и уродливым. — Что происходит? — тишину нарушает голос Гробовщика. Звук его шагов медленно приближается. Грелль сейчас невероятно зол на него: зачем спрашивать, если и так знаешь? Ему хочется ответить: «Я ослеп, ты не заметил?» Какой дурацкий вопрос, какая отвратительная ситуация. Секундная вспышка агрессии испаряется, уступая место выматывающему отчаянию. Грелль садится на кровать и обнимает себя за плечи. Он думает: что бы сейчас ни случилось, всё окажется неправильным. Но всё равно говорит: — Я больше никогда не увижу себя в зеркале, — напряженные интонации полны горечи. Гробовщик на секунду замирает на месте, а потом садится рядом. Посмеивается тихо, хрипло и очень чувственно. — Не беда. Представь, что теперь я — твоё зеркало, — он обхватывает лицо собеседника ладонями и поглаживает скулы большими пальцами. — Вы прекрасно выглядите, мистер Сатклифф. Даже с шелушащимся носом. И Грелль на удивление себе впервые за последние дни улыбается. — Спасибо, — тихая благодарность. — Не за что. Я в любое время могу сказать тебе то же самое. Обращайся, — целомудренный поцелуй в уголок губ. — А сейчас пошли ужинать. — Хорошо, — соглашается Грелль. Колышущиеся на ветру шторы успевают напоследок приласкать его предплечья, когда он покидает комнату вслед за Гробовщиком, ведущим его за руку. *** Жизнь меняется до неузнаваемости. Гробовщик ловит себя на том, что невольно восхищается тем, как Грелль мало-помалу заново учится существовать в незнакомом мире полной темноты. Он шагами измеряет расстояния между комнатами, старается запомнить размерные соотношения предметов, но все равно иногда просыпает сахар мимо чашки, режется при бритье и сбивает руками вещи, которые Гробовщик передвинул и случайно забыл убрать на место. Первая неделя — самая тяжелая. Любая неудача выводит Грелля из себя, он непредсказуемо реагирует на любые реплики, в которых как-либо упоминается его недуг. Постоянно бьется посуда. В один из дней Грелль дожидается, когда Гробовщик отвлечется на клиентов в похоронном бюро, а сам выскальзывает на улицу и чуть не попадает под колеса какой-то машины. Он то злится на всех вокруг, то сильно мрачнеет и замыкается в себе, не реагируя ни на что. Гробовщик переживает за Грелля с того самого дня, когда он вечером не вернулся домой с работы. Его телефон тогда не отвечал, и Гробовщик позвонил Спирсу, надеясь услышать что-нибудь о штрафных рабочих часах или корпоративной вечеринке, но получил в ответ только немое удивление и напряженное «я проверю все телепорты». Они нашли Грелля по датчику, прикрепленному к Косе каждого сотрудника Управления; диспетчер выглядел так, словно его провернули через мясорубку. Гробовщик оглядел место происшествия и сразу всё понял. Даже не удивился. Он, можно сказать, ожидал чего-то подобного: в последнее время Грелль слишком тяготился своей низкой должностью. Тайком, в одиночку выбраться на опаснейшее задание — вполне в его духе. Ему почему-то никогда не приходило в голову, что он может быть кому-то глубоко небезразличен. В тот вечер Спирс переполошил половину госпиталя и унесся обратно в мир людей, чтобы зачистить следы ночного сражения. Врачи долго колдовали над Греллем, и он, слава Смерти, пришел в себя, но все же слишком дорого заплатил за незаконную вылазку. Слепота забрала у него много повседневных незаменимых радостей. Грелль медленно ходит по комнатам, мрачный, как туча. Гробовщику кажется, что можно физически ощутить неловкую тишину, наполняющую похоронное бюро. Невеселая обреченность. Он не может смириться, он в глубине души надеется на удачу, на могущество медицины. Но с каждым днём надежда становится всё призрачнее, а жизнь — невыносимее. Гробовщик никогда так сильно не жаждал клиентов, способных расплатиться с ним смехом за полезную информацию. Веселье и жизнерадостность — Грелль, кажется, забывает, что это такое. Поэтому ему нужно напомнить. Мало-помалу, заново обучая жить. Как-то вечером Гробовщик говорит: — Если хочешь накраситься, я могу помочь. Грелль тут же поднимает голову, его лицо освещается улыбкой. — Хочу. Сделай меня таким, как раньше. Руки Гробовщика привычны к кисточкам для макияжа, но одно дело — вселять краски в выцветшие лица трупов, и совсем другое — просто подчеркнуть живущую в ком-то соблазнительную красоту. Снова черные, как сажа, накладные ресницы, яркие тени, блестящая помада. Леди Лондона носят подобный макияж на выход, но для Грелля это будничный вариант, у него каждый день был праздником. И будет, обязательно будет. — Идеально, — горячо шепчет Гробовщик, любуясь своей работой. — Мы можем повторить завтра. И послезавтра. Мы сохраним твой красный, Алый жнец. Грелль выглядит как обычно: нарядным и броским, вычурным и привлекательным. Он отчего-то начинает беззвучно плакать, плотно сжав губы. Черные от подводки слезы стекают по щекам. — Я никогда больше не попрошу тебя об этом, но… помоги мне. И не жалей меня. Никогда. — Обещаю. — А я больше не опущусь до жалости к себе. Гробовщик наклоняется и аккуратно стирает салфеткой темные разводы растекшейся туши. Он думает: Грелль бы никогда не позволил ему видеть себя таким, касаться его так, если бы не слепота. Она отдалила их друг от друга, но в то же время в чем-то сблизила. — Из всех жнецов только ты сможешь пройти через что угодно без потерь. Знаешь, почему? Красный есть страсть и энергия. Ты сам — страсть и энергия. Ты и огонь, и кровь, и рассвет, — провести рукой по длинным волосам. — Покажи-ка мне пример для подражания. Грелль вдруг ухмыляется сквозь слезы, решительно и несколько игриво. — Тогда смотри, не отвлекаясь, — твердо говорит он, с силой сжимая в руках тюбик алой помады. Долгий поцелуй скрепляет договор. Они оба очень близко сейчас, и от Сатклиффа сильно пахнет духами, сладкими, как сахарный сироп. Гробовщик поддается внезапному искушению и пытается попробовать их на вкус, медленно проводя языком по шее Грелля — от основания до ямочки за ухом. Тот вздрагивает, резко выдыхает и подается вперед, отчаянно сжимая пальцами ткань серого балахона. И Гробовщик, вглядываясь в незрячие глаза, вдруг с удивлением осознает: это одиночество. Греллю одиноко там, в пустоте и во мраке, без малейшего яркого пятна. Потерянность и смятение. И как никогда хочется убедить его в том, что он и вправду красив. Даже сейчас, особенно сейчас. Однако ему не поднесешь зеркало, не расскажешь об этом словами — все равно получится неубедительно. Но можно показать. Новый поцелуй получается более эмоциональным, раскрепощенным. Губы припухают и становятся податливее, мягче от неспешной ласки. Гробовщик бы с охотой шагнул в огонь, если бы такой ценой мог проникнуть к Греллю, взять за руку и вывести из отчаяния, которое, похоже, оплетает его прочными, как стальной трос, побегами. Грелль сейчас тут, у него в руках, и в то же время где-то далеко. — Ты красивый, — приглушенным шепотом заверяет Гробовщик, неспешно расстегивая пуговицы на атласной блузке и проводя ногтями по обнаженной груди. Красивый… Обтянутые нежной кожей ребра под темными сосками. Выступающие ключицы, угловатые плечи, четко очерченные тазобедренные косточки. Расходящиеся широкими полосками недавно появившиеся розоватые шрамы. Гробовщик целует худые руки, вбирает в рот длинные пальцы, прислушиваясь к мягким ответным стонам. Грелль распаляется быстро; маняще приоткрывает губы, скользит ногтями по чужой спине, управляя вспышками боли: кое-где царапает посильнее, кое-где едва ощутимо. Отвечает на каждую ласку, вкладывая весь свой голод. Стремится выжечь горячей страстью холодную тоску. Он превращается в дикого хищного зверя, оставляя темно-вишневые полукружья укусов на бледной шее. Маленькое сражение с тканью и пуговицами. Когда Гробовщик стаскивает через голову не расстегнутую до конца рубашку, поцелуй прерывается на секунду, но их с Греллем ещё мгновение связывает повисшая в воздухе ниточка слюны. Так близко, что можно дышать дыханием друг друга. Обнаженные тела, кожа к коже. От вкусных бесстыдных стонов болезненно и приятно покалывает кожу, словно под ней движется электричество. Грелль ничего не видит, но из-за этого любое прикосновение воспринимается в десятки раз ярче. Ощущения накрывают с головой, обволакивая шлейфом истинного наслаждения. Хриплые вздохи, текстура кожи, пряный вкус слюны, теплый и возбуждающий запах чужого тела. Пленительный мир тонких удовольствий. Чувства пребывают в полном хаосе. Всё позитивное и негативное смешалось, перетекло из одного в другое, растворившись в окружающем пространстве, как сахар в свежезаваренном чае. Холодные умершие глаза и горячее тело, тяжелая грусть и томное острое желание — игра на контрастах. Грелль и Гробовщик одновременно начинают двигаться, находясь лицом к лицу. Алые и платиновые пряди смешиваются, путаются, окутывают двух любовников разноцветным коконом. Грелль впадает в транс от размеренных движений. Он чувствует, как вопреки всему расслабляется тело, замедляются пульс и дыхание. Спокойствие и робкая радость, а затем — быстро захватывающее напряжение. Вожделенные секунды, когда почти ничто не отделяет от наслаждения. Нет ритма, нет воздуха — Грелль задыхается и отчаянно стонет, вслепую цепляясь за плечи Гробовщика. Он кончает с запрокинутой головой и широко распахнутыми глазами, выгибаясь всем телом. На несколько скупых мгновений кромешная тьма перед глазами становится будто бы не такой уж черной. — Ты красивый, — повторяет Гробовщик, лежа рядом и невесомо касаясь губами щек, лба, подбородка. Нежный покров поцелуев. — Я верю, — расслабленно отзывается Грелль, изо всех сил стараясь не думать ни о чем. — Всё будет хорошо, вот увидишь. — Знаю. В любом случае, я не собираюсь сдаваться. Ночь накрывает город, принеся с собой сильный ветер с запада. Ветер звенит стеклами, скрипит оконными створками и подкидывает шторы, похожие на что-то живое, что никак не может оторваться, вырваться на свободу и улететь.