Hold my hand

Он слышит, как в глубине дома открывается и со скрипом закрывается входная дверь. Шорох снимаемого пальто и шаги по дощатому полу. Сквозняк приносит прохладу и свежесть с улицы. И вот тогда Грелль чувствует его — аромат женских духов, свечей, цветов и новой ткани, — и узнает. Сердце сладко и тоскливо сжимается. Так всегда пахло там, где Грелль любил бывать в той жизни, до слепоты. Шикарное ателье в центре города: метры дорогой и красивейшей ткани, соблазнительно расположившиеся на полках, шкатулки с нитками, перьевая ручка, которой хозяйка записывала мерки в блокноте. Приглушенный золотистый свет от маленьких светильников — раньше Грелль грациозно купался в нем, позволяя сантиметровой портняжной ленте по очереди обвиваться вокруг шеи, плеч, талии, бедер. Потом он долго любовался в высоком зеркале своей точёной фигурой, обхваченной атласом, парчой, бархатом, выслушивая комплименты модистки. Раньше походы туда поднимали настроение, заставляли чувствовать себя уникальным и обворожительным. Сколько Грелль уже там не был? Давно, очень давно. Он даже думал, что забыл о том, как приятно примерять платье за платьем, втайне воображая себя королевой на балу — опасной и властной женщиной, своей красотой привлекающей всеобщее внимание. Думал, что забыл, но первая же робкая весточка из мира прежней жизни всколыхнула в нем приятные воспоминания, затаившиеся на дне, и вызвала сильнейший эмоциональный отклик. Грелль чувствует себя маленьким ребенком, при котором родители случайно проговорились о подарках на Рождество. Гробовщик входит в комнату спокойной и расслабленной походкой. Шлейф знакомых ароматов следует за ним, будто верный пёс. Диван чуть заметно проседает под тяжестью какого-то предмета; Грелль протягивает вперед руку и натыкается на картонный бок большой коробки. — Что там? — интонации голоса заранее полны восхищения. — Не узнаешь, пока не откроешь, — хитро посмеивается Гробовщик, садясь рядом. — Ну же, — нетерпеливо и игриво подтолкнуть коробку ближе. Грелль напряженно облизывает губы и снимает крышку. Внутри — легкое облако шифона, обнимающее тяжелый бархат, расшитый какими-то камнями. Кончики пальцев оглаживают гладкие нежные ленты, затягивающие высокий корсет. Складки, выточки, легкая ткань нижних юбок, сотканная словно из самого воздуха, ласковые волны широких рукавов. — Ох, — сдавленно выдыхает Грелль, вцепляясь в платье обеими руками. — Нравится? — в голосе Гробовщика чувствуется улыбка. — Нужно его примерить. — Оно подойдет. Я знаю, — немного задушенная восторгом пауза. — Всегда мечтал о таком алом платье. — Откуда ты знаешь, какого оно цвета? — осторожный вопрос. — Цвет — это тепло; оно проникает под кожу и согревает. Красный — самый горячий. Я всегда могу чувствовать его, потому что это мой цвет, я его телесное воплощение. Гробовщик не знает, что сказать. Он весь загипнотизирован, заворожен. Ему почему-то кажется, что сидящий рядом с ним жнец вовсе не слеп. Наоборот, он видит больше, чем кто-либо из зрячих, поскольку для него открыта не лживая внешность, а истинное содержание явлений. Это заставляет терять голову, даже просто глядя на Грелля. Его глаза — целый мир. Заброшенная планета. — Мы сегодня идем кое-куда, — говорит наконец-то Гробовщик. — Сюрприз. — Ты поможешь мне собраться? — Разумеется. Черная, как уголь, подводка, черные тени, черная тушь. Сама ночь спустилась на веки, крикливо демонстрируя, что навсегда завладела этими ярко-зелеными глазами. Длинные волосы шелковистым шлейфом закрывают спину. Над правым виском между локонов поселяется живая лилия: дивно пахнущая, с робкими веснушками темно-бордовых точек по белым лепесткам. Платье садится идеально, корсет подчеркивает узкую талию, а полупрозрачные перчатки прикрывают кисти рук. Атласная лента обвивает шею. Грелль чувствует себя в центре смертоносного урагана изысканной красоты. Уже заканчивая собираться, он случайно натыкается на свой очечник, одиноко лежащий на столике в спальне, заброшенный и ненужный. Смерть великая, очки… Необычная форма, модная оправа. Гладкий яркий пластик и холодное стекло. Грелль и забыл о них, об этом необходимом атрибуте каждого уважающего себя шинигами. — Как забавно, — усталая задумчивость. — Что именно? — интересуется Гробовщик, подходя совсем близко и обнимая Грелля за талию. Тепло его ладоней чувствуется даже сквозь слои ткани. — Мы с тобой многим похожи. Почему мне раньше это не приходило в голову? Два жнеца без очков. Два жнеца, живущие в мире смертных. Два жнеца, не забирающие душ. — Парочка исключений из всех правил. Действительно забавно. — Мне жаль, что я не могу видеть тебя сейчас, — невпопад грустно отзывается Грелль. — Не страшно, на мне нет ничего интересного. Я всё такой же, ничуть не изменился. Хочешь посмотреть — просто представь. — Ты ведь улыбаешься, правда? — кончики пальцев, проверяя, касаются чужого лица. — Правда. И раз уж мы и впрямь похожи, как было верно подмечено немного раньше, мне бы хотелось, чтобы ты сейчас делал то же самое. Гробовщик растягивает губы в темной и многообещающей улыбке, и Грелль, даже ничего не видя, тут же идеально её отзеркаливает. *** Он понимает, где они, ещё до того, как такси окончательно останавливается. Оперный театр. Здесь даже воздух пропитан музыкой. Грелль чувствует себя так, словно он попал в сказку. Вечер окутан волшебством; может даже показаться, что ровно в полночь платье вдруг превратится в лохмотья, привезший их водитель — в крысу, а туфелька предательски соскользнет с ноги и останется на лестнице. Но, разумеется, ничего этого не случится. У Золушки не было спутника, готового обо всём позаботиться; она никогда не была в опере и не была слепа, как крот. Грелль идет, с наслаждением вдыхая коктейль ароматов различных духов, прислушиваясь к шороху их платьев и шелесту вежливых разговоров. Он много раз приходил сюда раньше, но только сейчас ему открывается истинная сущность оперного театра, его нутро. Будучи зрячим, Грелль тратил время на рассматривание позолоты, мраморных ступеней, хрустальных люстр и нарядов гостей. Проще говоря, уделял слишком много внимания тому, что не имеет никакого отношения к сути дела. Он оглядывал чужие тряпки вместо того, чтобы внутренне приготовиться к наслаждению музыкой, ощутить трепет и преклониться перед мастерством оперных певцов. Впервые всё настолько открыто перед ним. Мягкость кресла, легкая духота концертного зала, тончайшие переливы сильнейших голосов. Гармония поглощает помещение, здание, город и весь мир. Музыка вливается, в Грелля, как вода, как дорогое шампанское, как коллекционное вино. Она пьянит. Она пронизывает насквозь, эхом отдаваясь в грудной клетке. Она, словно маленький космос, черная дыра, — в ней исчезают время и пространство, грусть и боль, радость и смех, любовь и зависть. Неважно, кто ты, какой ты. Высокие ноты уносят на небеса, а низкие утаскивают за собой глубоко под землю. Легкий шепот пиано, сокрушительные волны крещендо. Мажорные части партитур подобны грому, маршу или счастливому крику; минорные — тайком упавшей слезе и разверзшейся земле под ногами. Грелль растворяется, теряет себя в этом водовороте чистой чувственности, облаченной в звук. Он вдыхает ноты и выдыхает скрипичные ключи, ворох диезов и бемолей. Стук сердца синхронизируется с общим грохотом ударных, ток крови — с непрекращающейся исповедью скрипок. Густой низкий стон виолончелей сладкой патокой льется вниз по горлу. Солистка вытворяет своим голосом что-то невообразимое, пронзая застоявшийся воздух зала острыми трелями, а потом мягко штопая нанесенные раны растянутыми гласными звуками. Грелль чувствует себя другим: более тонким, открытым, восприимчивым. И счастливым. Настолько, что ему хочется громко и со вкусом смеяться, перекрыв музыку, чтобы все вокруг узнали: он счастлив, счастлив, оглушительно счастлив. Он потерял зрение, но не сердце; и оно ещё бьется, ещё чувствует и любит. Оно тает сейчас, растекаясь теплом по ребрам и низу живота. Оно говорит: живи дальше. И не ошибается. Греллю хочется долго бежать — без разницы, в какую сторону, — чтобы почувствовать усталость в мышцах и нехватку воздуха в легких. Попробовать на вкус предоставленную ему свободу выбирать, во что в итоге превратиться: в жалкого слепца или сильного духом победителя. Грелль Сатклифф — это не его зрение. Это не его внешность, не его статус в обществе. Грелль Сатклифф — это вдохновение, творческий беспорядок и яркие чувства; их не уничтожить так просто, в отличие от всего перечисленного ранее. Последний резкий аккорд выстреливает в воздух праздничным салютом, и концертный зал взрывается аплодисментами. Грелль вместе со всеми поднимается со своего места и хлопает так, что начинают болеть ладони. Только что чернильная темнота перестала быть его тюрьмой, превратившись в густую вуаль, целомудренно прикрывающую настоящую красоту от случайных зевак. Её увидит лишь избранный; тот, кто смотрит не глазами. Гробовщик берет Грелля под руку, и они вместе выходят в холл. Уже полночь, но сказка только начинается.