Унесённые жизнью

flashback

Всё вокруг заволокло жгучим дымом и клубящийся пылью. Лёгкие горели, словно раскалённый метал танка, а в горле встал ком. Глаза неприятно жгло, в ушах ещё звенело, от гулкого скрежета каркаса пантеры об брусчатку. Хрипло кашлял под ногами Ягер, тяжело дыша через раз и крепко хватаясь тонкими пальцами за камни мостовой. В воздухе растекался сладковатый аромат крови, смешевающийся с запахом смерти. Игра закончена. Русские победили. Коля стоял, стараясь придти в себя и отдышаться, унять колотящее сердце, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди и снизить градус адреналина. Перед глазами всё плыло и земля так и наровила уйти из под ног. Его качало. Ивушкин осел рядом и неловко, приподнял голову от земли валяющегося рядом немца. Солнце медленно выползало из-за горизонта. Рассвет. Новый день. Ещё один шанс на жизнь. Ещё одна страничка в жизни. В голове всё путалось, сплетаясь в один большой комок. В горле резко пересохло. Под пальцами в саже, чувствовалась кожа бывшего врага, с липкими алыми кровоподтёками. На него взирались два, чертовски синих, глаза, с бесконечной усталостью. Коля особо не церемонясь, сгрёб Ягера в охапку, под его тихое шипение, и уткнулся ему в висок, не сопративляясь желанию внутринего зверя. Короткий ёжик волос щекотал нос, от немца пахло гарью и порохом. Коля уткнулся сильнее, зажмурив глаза, и сминая пальцами грубую ткань армейского кителя. Ягер не шелохнулся, распластавшись на земле. Коля слышал как заходится в быстрых ударах его сердце, и рвано выдохнул. Выглянувший из танка мехвод, тихо скрылся обратно, так и ничего не сказав. Осознание реальности медленно и тягуче возвращалось. Ивушкин открыл глаза, заторможенно осматривая немца и подмечая расплывающиеся алые пятна крови на штанах Ягера. Небольшое на правом бедре, и огромное в зоне паха, между ног. Липкий ужас заполнил сознание. Коля завозился, подминая под себя немца и разглядывая рваную рану на бедре. Из неё двумя ровными струйками текла тёмно-вишнёвая, венозная кровь. Плохо. Очень плохо. Ивушкин аккуратно подогнул раненую ногу в колене, отведя её к животу. Он собирался остановить кровь, и в качестве жгута использовал китель Ягера. Свернув плотную ткань в кулёк, сунул между ногой и пахом, закрепив конечность оборваным куском рубахи, протянутым под коленом и поясницей, и завязаном на узел сбоку. Теперь был шанс, что Ягер истечёт кровью не так быстро и русские успеют найти медицинскую помощь быстрее, чем тот умрёт. Коля аккуратно коснулся паха немца, проверяя на наличие раны и ловя на себе подозрительный взгляд синих глаз. Ягер не дёргался, молча наблюдая, как густая кровь пачкает руки младшего лейтенанта. Осмелев, Ивушкин прошёл вверх, слабо надавив на низ живота... Немец болезненно взвыл, закусив до крови губу, и свёл скулы. Коля отпрянул, неожидавший такой реакции, и виновато глянул на Ягера. "Что-то случилось" — промелькнула мысль в голове лейтенанта и он ещё раз оглядел пах. Открытых ран не было, кровь устрашающе текла между ног, промочив все штаны и растекаясь лужецой по брущатке. Коля нервно соображал и не смог придумать ничего лучше, чем позвать товарищей. Они тихо вылезли из танка, осматривая немца. Степан как-то укоризненно покачал головой, присев рядом с фрицем. А Серафим рвано вздохнул, свёл брови к переносице и тоже молчал. — Мужики? — Коля подал голос, с отчаиньем взглянув на товарищей. — Плохо его дело. — после минутной паузы, тяжело выдохнул Савельевич, стягивая шапку с головы. — Коли кровь не остановим, то он не жилец. Мехвод как-то странно посмотрел на него, вновь вздохнув, и оглядев немца, сжалился, неизвестно от чего. — Бери его Мыкола, да пошли.

***

В лесу было прохладно и влажно, на стволах деревьев зеленел тёмный мох. Коля вдохнул полной грудью, наслаждаясь вкусом долгожданной свободы и неожиданной лёгкостью, витавшей в воздухе. Зверь внутри устало урчал, морща большой нос. Рядом потрескивал костёр, наполняя стылый воздух теплом и разгоняя вечерние сумерки. Аня готовила есть, варя что-то в небольшом котелке, над огнём, а Степан затянул одну из своих душевных песен. В лесу было тихо, лишь где-то в далеке звонко стрекотали кузнечики. —Посапываешь? — тихо спросил Коля, подходя к привалившемуся к дереву Ягеру. Его нога и пах были крепко перевязаны бинтами, оказавшимися у Ярцевой. Она тоже в тот момент, как-то странно молчала, смотря на немца. Коля чувствовал себя преданным — все товарищи чего-то недоговаривали, как один вздыхая и качая головой. Немец размеренно дышал, его расслабленное лицо, выражало лишь умиротворение. А Коля думал что будет делать с ним дальше. Почему-то жизнь фрица крайне волновала его, но он старательно отгонял от себя непрошенные мысли, сваливая всё на чувство долга и уважение к достойному противнику. Но зверь внутри Ивушкина завывал, коря хозяина, за ложь самому себе. Оставлять Ягера не хотелось, более того, хотелось защищать. Но Аня, так преданно ждущая его и следующая по всюду за ним, путала все мысли. Коля устало сел рядом с немцем, вновь поддаваясь порыву и притягивая его к себе. Ягер разлепил один синий глаз, сонливо взираясь на русского. Его постоянное молчание навеевало необъяснимую тоску. — Что же мне с тобой делать, Николяус? — Ивушкин вздохнул, поглаживая его по больной ноге. Ягер ожидаемо промолчал, снова прикрывая глаза. От него исходило тепло и сонливость. Коля взял его холодные ладони в свои, согревая. Мысли о том что они враги и почему именно Ягера выбрал зверь, часто посещали Николая. Но ответ на него он так и не смог найти. Просто. Просто именно этот фриц понравился внутреннему альфе, заставив довольно вилять хвостом при его виде. Просто так случается. Просто это жизнь. Зверь умеретворённо урчал, прикрыв свои хищные глаза. А ведь Ягер скорее всего тоже был альфой и всё это было так странно-необъяснимо, что хоть на стенку лезь и вой. Коля вновь тяжело вздохнул, рассматривая линии на чужих изящный ладонях, некогда скрытых плотной тканью перчаток. А может и не альфа. Чёрт их знает. Вот только эти изящные ладони убивали, и Ивушкин не сомневался, не одну роту солдат. Просто фрицу как-то с ним не повезло и он фактически всё время проигрывал, уступая такую сладкую победу русскому танкисту. Даже в 41 это трудно было назвать полноценной победой немцев. Разгромленная деревня, перебитые солдаты и шрамы на всё лицо. Появилось даже некое чувство жалости к Ягеру. Но больше всего Колю сейчас волновало другое. Он никак не понимал от чего Ягер такой покладистый. Неужели настолько устал от всего, что ему уже всё равно? Или так он выражает свою благодарность за спасение? Разрешает тискать. Ну Коля и тискал эту хищную киску, как он уверял себя, выполняя желания сугубо своего зверя, а не своё. Ягуар. — Поговори со мной, bitte. — Коля стянул с него фуражку, так неприятно давящую ему на грудь. Немец недовольно поморщился, видимо откидывая попытки заснуть и снова открыл глаза. — Was willst du von mir, Iwuschkin? (Что тебе от меня нужно, Ивушкин?)— хрипловато и устало проворчал Ягер наконец подавая голос. Коля про себя заметил, что его фамилию у фрица никогда не получилось выговорить правильно, либо он специально шепелявил в отместку за "Николяуса". — Ду вон мир, Ду вон мир — передразнил его Коля — Давай чё нибудь попроще. Я не фирштейн. Немец фыркнул. —Отебись — на ломоном русском отмахнулся он, искренне удивляя Колю. — Тебя это кто мату научил? Неужто Анька?— услышав знакомое имя Клаус похлопал глазами, но вроде примерно поняв смысл, кивнул. — Непристойники, оба. — заключил Коля, хохотнув и подтянув к себе сползшего Ягера за бока, по-обычаю совершенно несопротивлявшегося. Медленно прошёлся руками по рёбрам, разглаживая серую рубашку Ягера, спустился ниже, ощупывая сильно выпирающие косточки бёдра. Со стороны штандартенфюрер казался угловатым, на деле оказавшись плавным и стройным. Живот впалый, лишь к низу непривычно округлый. Бёдра крепкие, Коля бы даже сказал литые, узкие, совершенно не похожие на Аненны, но от этого ещё более желанные. Николай подавил в себе желание спустить ладони на зад. Потом. Это дело тонкое, тут осторожность нужна, а того и глядишь покраснеют ушки немца или леща словишь. Немецкого, звонкого. Коля про себя ухмыльнулся, думая о том, что был бы не против. И с трудом руки оторвал, дабы не натворить чего лишнего. Но Николаус явно истеричкой не был, да и бабой к тому же. Его можно было крепко брать, можно, но от чего-то не хотелось. Ивушкин уткнулся носом в ёжик тёмных волос. Клаус пах едва различимо чем-то нежным и тёплым, таким домашним, так что тоску наводило. Коля принюхатся, вдыхая. Молоко. Деревенское такое, свежее со сладким, тягучим мёдом. Вот же диво. И Коле это не мерещилось, зверь тоже почуял, шмыгая чёрным носышем. Руки коснулось что-то прохладное, обхватывая и обвалакивая холодом. Это Клаус насщупал Колину ладонь, беря её в свою и переплетая пальцы. Поддался. Ответил. Первый шажочек взаимности. Мелочь, а приятно. Пальцы у него длинные и тонкие, бледные, с множеством белёсых шрамиков, а ногти аккуратно подстрижены и ухожены. Костяшки выделялись на общем фоне — разбитые, с кровавыми каростами. Ещё одно подтверждение, что он не глыба льда. Психовал. Из-за него наверное, Николая. Психовал, разбивая их об стенку какого-нибудь очередного штабного кабинета. О трибунале думал, может даже рычал от ярости, обнажая ряд свои белых зубов...с такой забавной щёлочкой. Она тут явно лишней была, как и ямочки на щёках и оттопыренные уши. Коля это всё сразу заметил, впервые вблизи рассмотрев главного врага. Хоть морковку дай, да по голове потрепли. Жаль, что сейчас время такое...все немецкие зайчики, становятся волками. Да вот только уши не отрежешь, а зубы не сдвинешь; клыками вставными не скроешь. И вот эти зайчики в волчьей шкуре идут на войну. Да и чего таить — и русские дети рано взрослеют. Коле себя ребёнком не считал, отнюдь. Ему хоть и 30-ти не было, он себя после семи концлагерей, стариком чувствовал. "Интересно, Ягеру сколько хоть?" Молодой. Но взгляд суровый. Глядишь в эти синие глаза-льдинки и словно всю жизнь видишь. И 41-ый тот, под Нефёдова, и мост, в утренних лучах восходящего солнца. Глядишь ему в глаза...и жить хочется. На зло судьбе и богу. Коле сбежать — было дело принципа; показать этой змеюке, что он тоже бороться умеет, да выигрывать любит. "Змеюка, зайчик, ягуар" — Колю мысленно швыряла из крайности в крайность. Всё не мог он оформить точное имя этому зверю. Собирательный образ, ей богу. Глаза словно отдельно от улыбки, а руки от тела.

***

Из мыслей Колю вывел вкусный запах еды. Похоже суп готов. Надо было и немца, что ли растолкать...а то тут церемониться не будут, не успел пожрать — голодай. Коля растеряв былую сонливость, весело щёлкнул немца по носу, тот едва заметно завозился. — Гутен Абэн!— не придумав ничего оригинальнее, ляпнул Коля и поддавшись детскому порыву, потёргал Ягера за оттопыренные уши. — Ко-олья — тихо сонливо просипел Клаус, пытаясь увернуться, забавляя Ивушкина этим лишь сильнее. Коля только сейчас заметил, что голос у него хриплый был конечно, и низкий больно очень. — Только не говори, что ты тут болеть собрался. — Коля заметно напрягся, даже уши Николауса отпустил. А причин для хвори было много: начиная с холодной земли и заканчивая перепадами температуры, совокупности с ослабленным иммунитетом. Да и что-то тут не то с Ягером творилось, Колин зверь чуял, да вот сказать не мог. — Я тебя не для этого на мосту спасал, что бы ты у меня тут загнулся от простуды — русский лишь сильнее нахмурился, трогая лоб Ягера. Горячий, хоть чайник кипяти. Приплыли. Коле не оставалось ничего делать, как стянуть с себя куртку и на Клауса накинуть. Зверь ему потерю немца не простит — всю оставшуюся жизнь скулить будет. — Гут, Николяус? — глупый вопрос, но хотелось бы иметь, хоть какую-нибудь обратную связь. — Nain — неожиданно честно, ответил Ягер — Geh nicht.(Не уходи) — хрипло, почти умоляюще попросил он после секундной паузы, цепляясь за руку Коли. И посмотрел на него. Так посмотрел, как смотрят на солдат уходящих на фронт — с тоской и болью. И глаза у него в вечернем сумраке, синевой отливали, глубокие, как две бездонных пропости. Невольного зрителя бы бросило в дрожь, но Коля эти глаза любил. Ему оставалось лишь в который раз удивляться. Русский вздохнув, кивнув, и неловко успокаювающе погладил по голове: — Нихт - так нихт. Ягер от этого лишь сильнее его ладонь в своих сжал. А хватка у него была о-го-го, так что кости трещали, но Ивушкину не до этого совершенно было. Он вновь не знал что делать... По-хорошему — лечить, по-плохому — а по-плохому и обсуждатся не может. Он потом Савельевича попросил воды скипятить и хоть каких-нибудь трав бросить. Объяснять не стал — его дело. Степан просьбу выполнил, и уже через меньше, чем пол часа, Коля поил проблемного немца самодельным "отваром" из листьев близ растущей малины. Душистым таким, что сам невольно облизываться стал и не сдержавшись, отпил. Кислятина. А этот вроде пьёт, не жалуется. Напоить, напоил, а вот не одну ложку еды запихнуть не смог. Не в какую Ягер не соглашался есть, по-детски ворочая голову и хныкая. Брови к переносице собрал, глазки умоляющие сделал, вот тебе и штандартенфюрер СС, танковый ас. — Ну что ты..блин. Ешь, кому говорят! Травить тебя тут никто не собирается.— Николаус сдался, нехотя открывая рот и съедая ложку овсянки. Горячая. Поморщился, но проглотил. Ещё маленькая победа Ивушкина. Сам Коля старательно не обращал внимание на косые взгляды товарищей. "На войне — главное оставаться человеком." Это бы он сказал Степану, Серафиму, Волчку...но не как не Ане. Он не знал, что сказать девушке, которая тебя всем сердцем любит, а ты фрица выхаживаешь. "Прости, я люблю другого"? У них, не смотря на разделение на альф, бет, омег, однополые отношения были не приняты. Здравая часть сознания подсказывала — с Ягером семьи не будет, да и жизни тоже. С Ягером сплошная неизвестность, обречённая на несчастье. Какие дети с фрицем? Он родить не сможет, воспитать тем более. Они оба покалечены войной. Оба сломаны. Чему он сможет научить ребенка? Коля и в себе был не уверен. Оставалась надежда лишь на Аню. У них будет типичная семья и типичные дети. У них всё будет хорошо... Хорошо с бутылкой коньяка в шкафчике и скулящим зверем на задворках сознания. Уныло как-то, но на то она и жизнь.

***

А потом Ягера всю ночь тошнило, выворачивая. Тут уж Коля понял почему он есть не хотел, но делать было нечего, лишь неловко похлопывать по спине, как бы извиняясь.

***

Немец явно родился в рубашке. Пронесло. Выздоровел. Буквально за три дня на ноги встал, в прямом смысле. Вёл себя крайне спокойно, достаточно быстро придя в норму и уже практически без посторонней помощи ходя на свои двух. Первое время в компании стояла напряжённая атмосфера, немца открыто недолюбливали, всячески презерая. Но со временем проведённом в пути, начали находить общий язык. Клаус старался во всём угодить, нередко готовя есть, ходя за водой и хворостом для костра, в целом оказавшись довольно хозяйственным мужиком. Аня принципиально не желала переводить его балаканье, попросту игнорируя немца. Да и в придачу, начала ревновать Колю к нему. Степан смирился с присутствием фрица, изредка с помощью жестов, объясняя тому, что от него требуется. Серафим, будучи самым гуманным, зла на него не таил, помогал, ходя с ним за хворостом и даже о чём-то рассказывал. С ним Ягер выглядел более расслабленным и спокойным. Очнувшийся на второй день Волчок, избрал тактику общения в виде черезмерного потока подколов, что так и сыпал на голову бедного Ягера. Что-что, а едкие фразочки, Ярцева не упускала возможности перевести. Коля смотрел на это и усмехался. Ей богу, как дети малые. А Анька к Коле стала лезть, видать на зло немцу. Целовала открыто, перед костром, вечером, по волосам поглаживала. Сам Коля и непротив был, приятно всё же, да вот только истинных мотивов не видел. А Клаус ворчал в такие моменты себе под нос что-то на немецком и фыркал. Недоволен явно, но от чего-то не претендует.

***

К стрекотанию Ягера Коля как-то уже привык, даже вникать начал, частично понимая. Да и сам Клаус делал дохлые попытки заговорить на великом русском. Конечно получалось так себе, звуки он съедал, ударения не в то место ставил, но что старался, похвально. Да и в целом немец, относился ко всем достаточно лояльно, учитывая вражду до этого. Стёпу уважал, может побоивался даже, ловил на полуслове, не перечил. Тащил всё что тот прикажет, говорил при нём не громко, и никогда не возмущался. Хороший мальчик. С Анькой тоже осторожным был, стараясь девушке на глаза лишний раз не попадаться, насколько это было возможно на очередной опушке во время привала. Чуял он её ревность, исходящую тёмной аурой и растикающийся в разные стороны. С Серафимом и Волчком было всё предельно просто. А вот с Колей он так щебетал, словно и не на немецком вовсе. Ресницами своими густыми хлопал, глазки строил, в порцию еды ему докладывал и улыбался много, щёлочкой между зубов своей светя. Если посудить, то точно так же как в кабинете, в том чёртовом, в концлагере, из которого они так старательно бежали, что даже не заметили, как забрали его частичку. Можно даже сказать — главную частичку. Штандартенфюрера собственной персоны, для каждодневного напоминания. В подарок от судьбы. Но Коля особо не жаловался, не на что было, ну не на хорошие же отношение, в самом деле? Фриц ему даже как-то раз ягод приволок, сладких, таких что детство сразу вспоминается. К ним бы ещё молочка, ох.. Малинка, земляничка, свежая, лесная, пусть и не родных земель, а вкусно. Коля тогда подавил желание его в щёчку поцеловать, больно он довольный и смущённый стоял. А дело было в Аньке, она транкливизатором выступала, каждый раз о себе негласно напоминая, когда Коля немца хотел потискать. Но Коля был бы не Колей, если бы не попробовал в тихоря, в тайне даже от самого немца, поцеловать его ночью. Но Ягер, падла, глазёнки, открыл, проснулся. Да возьми и ответь, сминая его губы своими и забавно причмокивая. Закинул ноги к Ивушкину на бёдра, сцепляя их, и руками шею обвив, повис. Коля еле от него отвязался, отталкивая. Ягер тогда долго ещё ходил, обижался.

***

Всё шло к одному, что их пути, как бы то не хотелось, расходились. Но Николай для себя уже всё давно решил, складывая в отдельный мешок банку тушёнки и ножик. Ягер смотрел на него взглядом побитой собаки. Не понимает ведь ничего, да чует неладное. Чует, что бросают его тут, в дремучем русском лесу на самой границе. Бросают как ненужного щенка, что топить не стали лишь по прихоти маленького ребёнка. А этот самый ребёнок наигрался, нового зверька завёл. Обидно было до жути. Клаус чувствовал себя униженым и преданным — невольно соглашаясь с тихим шипением Ярцевой в его сторону —"Шлюха". Самая настоящая. Сам виноват, сам ноги раздвигал. До прыгался, зайчик, столкнулся с утренним токсикозом. И резко невесело стало, понял что любовь к морковке до добра не доведёт. А чего он хотел? Любви до гроба? Счастливой жизни? Он то понимал, мужика ребёнком надолго не удержишь, провальный способ. Понимал, да грел в душе последнюю надежду на взаимность, как бы между прочим бросив: "Ich habe ein Kind" и с волнением заглянул Коле в глаза, в ожидании ответа. — Киндер? Ухты. Сколько хоть ему, да как зовут? — Коля усмехнулся, хлопнув его по плечу. Он явно не так понял слова Клауса. — Не знал что ты у нас папаша. Это был провал. Клаус тогда лишь отмахнулся, желание что-то объяснять не было. Его и так постоянно мутило. От всего. От русской речи, успевшей надоесть за несколько недель дороги, от тушёнки, от леса, от не смешных шуток Волчка, от косых взглядов Ярцевой, от странности Николая и правильности Серафима. Даже от ненужного участия Степана. Фу. Аж передёргивало. Живот тянуло, грудь болела, пульсировав. Тело словно было не его — ощущение не из приятных, тем более для человека любящего контроль. Поэтому провожал он экипаж, долгим, выжидающим взглядом, пока они не скрылись за горизонтом. Ну хоть оставили пожрать. Тушёнки хватит на три дня, пока она окончательно не испортиться. Неожиданно стало страшно. Впервые за всё время, после дуэли на мосту. Пора жить дальше. Но только как, если забрали жизненно важное звено?