Унесённые жизнью

В квартире было тихо и пахло чистотой. Клаус затеял генеральную уборку, уже перемыв все полы и сейчас старательно разбирал их с Колей, большой шкаф в спальне. Основная секция была занята одеждой: нижнее бельё в ящиках; рубашки, брюки, пиджаки на вешалках. А боковая секция, в виде шкафа пенала, отведена под разного рода вещи, в основном документы, рассортированные и разложенные по полочкам. Всё как любит Клаус. Отдельно папка под каждого члена семьи. Но конечно были и полки с хламом, самые верхние, забиты всем тем, что не нашло себе постоянного места или мелачовкой качующей по всей квартире. Шкаф был здоровым и высоким, упирался в самый потолок, и что бы достать хотя бы до четвёртой полки, требовалась табуретка. Клаус постепенно начал вытаскивать вещи, и на кровать, равномерно, полетели: инструкция к газовой плите, детские рисунки, пару книг, коробка с гайками и болтами. Вата же, в стеклянной банке, была осторожно поставлена на пол, к остаткам 70% спирта, зелёнке и йоду. Так же на полке было найдено пару старых Машинных журналов с выкройками, времён, когда она особо увлеклась шитьём одежды куклам. Несколько потрёпанный толстых конспектов и тетрадок с тонко выведенным, каллиграфическим почерком на обложке "Михаила Ивушкина", конверты с цветастыми немецкими марками, выцветшие поздравительные открытки, со стихами на обороте, от знакомых и близких. С десятку писем на немецком, из родного городка Клауса, где так и живёт его мама. Пару рецептов от врача, кратких записок, телефонных книжек и старых промокашек. Пожалуй, всё это частично хранило воспоминания, поэтому они снова переезжали по квартире, вместо того, что бы наконец-то выйти за её пределы. А может и из-за обострённого чувства бережливости, присущая каждому человеку, прошедшему войну. Но как бы то не было, всё это приводило к одному — захломлению. Типичному хранению давно никому ненужных вещей на полках в шкафах, в кладовках, на балконах и в гаражах. И сколько бы Клаус не пытался всё вычистить, обещая себе на этот раз точно всё повыкидывать, рука вновь не поднималась. Было просто жалко вещи: старую посуду, банки, склянки, ломаные деревянные лопатки, покорно ждущие, когда их наконец починят, множество различных бумаг. Среди всего этого разнообразия, Клаус чуть не вышвернул одну интересную шкатулку, с гжельской росписью, к мусору, вовремя спохватившись. Внутри, под достаточно непростым замком, покоялись на бархатце его знаки отличия, времён второй мировой. Серебряные орлы, пятлицы с лавровыми ветками и погоны. Клаус так и застыл, держа в руках раскрытую шкатулку. Неужто Коля их не сжёг, ещё тогда в лесу, когда Клаус сменил армейскую форму на гражданское? Николаус одновременно с неким трепетом и ужасом рассматривал их, боясь прикасаться, словно в них заключена вся тьма человеческих душ. Словно благородный метал обожёт его руки, оставив навечно ожоги. Ожоги которые покроются язвами прошлого, разнося такой вредоносный вирус, как сожаление. Сожаление об утрате. Сожаление о поражении. Чувство всего поглощающего одиночества и тоски. Бессмысленности. Всё к чему он так рьяно стрямился всю жизнь, всё для чего он рвался в бой, убивая сотню человек, сейчас лежало перед ним, словно донорское сердце, что не пережило транспортировку и уже никогда не будет биться. Совершенно бесполезный груз прошлого, давящие на грудь и не дающий спокойно продохнуть, но когда-то бывший жизненно необходимым. Как и он. Клаус не раз думал о том, что привязался к Ивушкину, а сейчас напоминает ему о войне, но продолжает надеяться, что его не выбросят из жизни так же, как он собирается выбросить всё это добро в реку. Наверное до этого он не мог признать самому себе, что толком то и не жил никогда... Какая это жизнь? Когда вдыхаешь её нотки лишь в боях на фронте, где-нибудь под Москвой, когда всё крутиться вокруг смертей, так подобных жизни. Один умер — один рождён. Шаг назад — шаг вперёд. И не к чему это не приведёт. Когда ты лишь призрачно существуешь, грея в душе надежду на следующий день, замыкая круг каждодневных потребностей — поспать, поесть, поспать — и лишь бы не сдохнуть. Клаус признает, Коля скрасил ему жизнь и рожу, оставив шрамы, ивовыми ветками расходящимися по щеке. Но это лишь фасад, внутри ещё с полсотни шрамов и рубцов, на пальцах и лодыжках, на душе. Пожалуй, на душе было больнее всего. Они там долго заживали, пробивая тело в дрожь, фантомными болями давя на мозг. Но всё в порядке, alles ist gut, подлотали. Вновь склеили солдата рейха. Швы болели так же долго, расходились, кровоточили, беспрестанно о себе напоминая. И в конце концов, Клаус чувствовал себя раздавленным, просто в смятку, в чёртовой пантере. Ну надо же было ноге соскользнуть с бронировоной ступени и полететь в глубь салона. "Надеюсь Коля никогда не чувствовал подобного." Да, бога ради, хватит себе врать! Он страдал не меньше, его пытали, избивали, и ты сам видел его спину. Да столько шрамов, просто не бывает! Они заходят друг на друга, сходясь в белёсой паутине и проходя всю спину. А ты распустил нюни и жалуешься на без проблемную жизнь и царапину длиной в два сантиметра. Какой позор! Да ты ничтожен, рыцарь рейха! Ты должен ему жизнь, свободу... счастье. Счастье что у тебя никогда не было, счастье о котором ты мечтал, но не создавал. Ты и впрямь ивана ждал? Столь упущенных возможностей, расколотых сердец. И лишь один иван. Смешно. И грустно. Люби его, как смел любить всегда. Иного не достоин. Осталось лишь вздохнуть, и продолжать жить дальше.

В руках блеснул орёл, Затухшей символ веры. Пора забыть и сжечь мосты, А пепел разнести по миру.

Послышался хлопок входной двери, за ним весёлый голос Николая: — Я вернулся по раньше! Клаус, ты где? — слышно было как он заглядывает на кухню. Ягер смахнул с глаз от чего-то выступившие слёзы, с глухим стуком захлопнул шкатулку, и подняв глаза, увидел мужа в дверях комнаты. Взлохмаченный Коля окинул беглым взглядом спальню, уставившись на супруга. Понял, похоже в чём дело, по красным глазам и ларце в руках. Особенно понял, когда Клаус поддался вперёд, обнимая. Шкатулка отброшена в сторону. Коля в ответ его обнял, успокаивающее поглаживая по спине и шепча едва слышно: — Всё в прошлом, Клаус. И Клаус верил. Клаус всегда верил Коле. А Коля умел спасать Клауса от самого себя и непрошеных воспоминаний. — Давай вместе избавимся от орденов? — он упирается лбом в его лоб, обдавая тёплым дыханием, и прижимая к себе, холодному после улицы, ладонями за талию. Клаус молчит, жассь ближе, и спустя минуты тяжело выдыхает: — Для начала, я всё должен рассказать детям. Они имеют права знать. — Не ты. Мы. — Коля смотрит серьезно, своими серыми глазами с оттенком василька, вселяя уверенность. — Мы. — эхом отзывается Клаус, и не может наглядеться. После 15 лет вместе, только — Мы. —Папа, привет! — тихий голосочек, и из коридора, на них, весь разгаречённый, горящими глазами смотрит Ваня, пытающийся непослушными пальцами развязать узелок подвязок на шапке и наконец снять её. На его маленьких валенках талый снег, а с пальтишка капает вода. Замороженные щёки и уши полыхают красным. — А мы сегодня в садике цветочки рисовали! Хочешь, покажу? — он наивно весело улыбается, махая рукой с цветастым рисунком. — Очень хочу. — Клаус улыбается широко, кратко чмокая Колю в висок и уже более уверенно идя к сынишке. Под самозабвенный лепет Вани, он, сидя на корточках, стягивает с него шапку и валенки, стряхивает снег с пальто. У них всё будет хорошо. А как же иначе? Коля смотрит со стороны и не может наглядеться. Как Клаус нежно зацеловывает маленькие ладошки Вани, согревая их тёплым дыханием. Как Ваня тихо хнычет, так знакомо складывая брови домиком. Как это всё гормонично смотреться, в прихожей, с цветастым дверным ковриком. Всё будет хорошо.