Унесённые жизнью

Ещё несколько лет назад Коля бы сказал, что мало чего боится, наверное только смерти... Но сейчас, вся его жизнь резко поменялась, изменившись полностью и без остатка и дело было не только в взрослении или войне, во всём... Семейная жизнь сильно переставляя приоритеты, переворачивая с ног на голову, всё что до этого казалось крайне важным и необходимым, сейчас было чепухой недостойной внимания. Он встретил войну достаточно молодым и в начале не боялся даже смерти, не щадя себя и рвясь в самое пекло, в одном ватнике и с пистолетом. Сейчас это казалось неимоверно глупым... наверное, потому что ему было, что терять, по-настоящему. Но где бы он был, если бы не его юношеский максимализм и отважность? Неизвестно. Только действуя на одних порывах неприкаянной души, он решился на побег с шестью снарядами, вытащив из мясорубки, именуемой концлагерём, сразу пятеро человек. Да, после этого он повёл себя, мягко говоря, как последняя сволочь, но сейчас не об этом. Сейчас он чертовски сильно боялся потерять свою семью. Своих прекрасных детей, обнимающих его всякий раз, когда он возвращался с работы, мужа, что был для него практически центром этой вселенной. И пусть это звучало так ожидаемо, это было крайне важно. Это и было то самое формирование личности Коли, чувство жизни в полной её мере со всеми вытекающими тревожностями. В какой-то мере Ивушкин даже жалел, что понял всё это слишком поздно, что осознал скоротечность жизни и важность каждого момента, лишь под сорок лет. Теперь для него стояла цель — дать понять эту крайне важную мысль своим детям как можно раньше, не травмируя их психику. Он боялся, что они поймут это через жизненный опыт, похоронив возможно не одного человека. А хоронить больно, горько и неизбежно, Коля, это как никто знал, копая могилы своим павшим товарищам. Но боялся Коля кое-что ещё... Такое, на его взгляд, интимное и крайне личное. Он чертовски боялся родов Клауса, неважно каких по счёту. Тогда, в первый раз, он просто был в смятении глядя, как Клаус от боли завывает, цепляясь до белых пальцев в стол на кухне. Таким Ягера Коля ещё не разу не видел. Обычно тот лишь морщился, дышал тяжело, когда ложные схватки были. Мужик он крепкий, многое пережил, но здесь сдавал перед омежей сущностью. Сдавал, такими глазами на Колю смотрел, что ком поперёк горло вставал и сердце протяжно ухало, падая камнем куда-то в пятки. И ведь не помочь ничем, не облегчить боль, даже часть на себя не перенять. Коля не раз проявлял желание поприсутствовать, но врачи лишь отрицательно качали головой — мол, нечего вам там делать, гражданин, личное это, сокровенное. Омег таких, альфы видеть не должны. А Коля хотел очень поддержать, хоть как-нибудь поучаствовать в процессе появления его ребёнка. И Ягера он уже всяким видел, нечего уже терять. Немец ведь для него столько пережил, думать даже страшно. А тут ещё и это. Он у родильного зала сидел приложившись затылком к холодной стене и жмурился до звёздочек перед глазами, когда Клаус всякий раз просто кричал в голос от боли. Коля как наяву видел огромные слёзы кативщиеся из любимых сердцу голубых глаз. Клаус у него сильный, сильнее намного Коли, раза в три. Страшно Коле было от того, что у Клауса бёдра узкие, и врач качая головой, заявлял, что нужно будет кесарево. Страшно от того, что резус конфликт, от того, что любит, и всё ещё чувствует, щекотившие затылок, дыхание смерти. Степан тогда не меньше его волновался, но пытался всячески это скрыть, стараясь поддержать будущего отца. На выписке все были, весь его частной экипаж и даже Аня. Она тогда виновато улыбнулась, протягивая подарок —новые голубые пелёнки...с овечками. А Коля старался на неё не злиться с волнением ожидая мужа. Мужа? Мужа. Они расписались, когда Клаус был на девятом месяце — что бы ребёнок был рождён в браке. Свадьбу не играли, тихо, с присутствием лишь Колиной мамы, обменялись кольцами. Но мать настаивала на свадьбе и тайном венчании. Что бы всё по-русски, по-православному. И всё равно, что Клаус неизвестно кто по вероисповеданью, то ли католик, то ли протестант. Во время войны была лишь одна религия — вера в жизнь. А кого в кого крестили, уже не важно. Красивая свадьба была, необычная, по меркам советского человека. До сих пор вспоминая, улыбается. Вместо одного большого стола, Клаус предложил расставить по залу десяток отдельных, расположив их кругом и покрыв все белыми скатертями, так, что зал, в сочетании со светлыми стенами и полом, начал тонуть в молочных тонах. Стол молодожёнов был составлен из двух столов и поставлен ближе к стенке, аккуратно украшен несколькими белыми свечами. По распоряжению Клауса алкоголя было немного, воизбежании драк и пьяных дебошей, на все десять столов приходилась две бутылок водки и две шампанского, с учётом, того, что будет достаточно много женщин и детей. Всех собрали, кого только смогли, разве, что со стороны Николауса было пусто... До невозможности больно и правдиво все умерли или просто не могли приехать. У родителей не хватало средств и здоровья, друзей было мало и без возможности связаться. Коле было очень жалко и обидно за жениха. Абсолютно ни-ко-го. Даже коллеги, далеко невежливо отказались идти. Со стороны Коли человек пятьдесят, не меньше, и всё конечно благодаря мамы, которая об этом позаботилась, разослав приглашения всевозможным родственникам. Вследствии чего главной темой обсуждения на свадьбе был Клаус, его внешность, происхождение, национальность, достаточно большой, выпирающий из-под красивого чёрного, застёгнутого лишь на верхнюю пуговицу, пиджака, живот, обтянутый свитером в мелкую вязку и конечно же, маленький, ещё даже не годовалый Мишутка на руках, прижавшийся к папе и положивший головку ему на плечо, слюнявя одежду. Коля смотрел на них и умилялся, вновь поправляя надоедливый галстук из платка, что так и наравил развязаться. Ягер аккуратно придерживал ребёнка, поглаживая его по спине и покачиваясь, параллельно разговаривая с какой-то очередной гостей. Первая часть свадьбы успешно прошла, тосты были сказаны, поцелуй растянулся в три минуты под гул аплодисментов и одобрительного свиста, так что у Клауса покраснели кончики ушей. Он, непривыкший к нравам и обычаям русского человека, впервые был на русской свадьбе, тем более в главной роли, часто смущался, мило краснея и теребя край пиджака, с удивлением глядя на здоровый каравай в руках свекрови. Бедный немец совершенно не ожидал, что Коля, решит понести его на руках к входу в кафе и тихо вскрикнул, когда под его ногами исчезла земля, заливаясь краской лишь сильнее. — Коля, что ты творишь?! Я тяжёлый! — Да брось ты! Лёгкий ты, всё в порядке. Кусал Клаус каравая осторожно, в противовес Коле, что вгрызся, как волк в свою добычу, в бедный хлеб, с размаху отрывав огромный кусок. Смеялись гости долго, гордо заявив, кто в доме хозяин. А Клаус лишь растерянно улыбался, забирая вновь хныкующего сына к себе на руки. Миша всё никак не желал надолго оставаться у кого-то помимо папы на руках. Николай же старался угомонить собственную мать, заверяя её в том, что беспокоиться не о чём и они со всем справятся на их свадьбе. Людмила Геннадьевна понижать градус не собиралась и видимо ещё грела надежды на союз Коли с Аней, раз пригласила вторую. Клаус на это особо никак не реагировал, занимаясь сыном. Миша в целом был тихим ребёнком, просто так не орал, но большое количество чужих людей, на него всё же пагубно влияло. Он что-то бормотал, мякукая и тяня ручку к салфетнице на столе. Клаус улыбнувшись, подал её, следя что бы Миша не попробовал металлическое изделие на вкус. Новая игрушка похоже не особо понравилась Ивушкину-младшему и потреся в руке, он швырнув её на стол с оглушительным писком. — Ну что ты буянишь? — ласково спросил Ягер, отставляя салфетницу подальше и чмокая малыша в макушку. Сынуля потянул свои ручонки к столовым приборам, стараясь уцепить серебренный ножик своей цепкой хваткой маленьких пальчиков. Клаус ловко перехватил инициативу, забирая из-под носа желанную вещь и откладывая ещё дальше, и вместо её суя погремушку. Миша довольно беззубо заулыбавшись начал трести игрушку, попикивая: — Па-...паа — Папа, да? Хочешь к папочке, солнышко? А где наш папа? А вот он! — Клаус заулыбался щербато, ласково мурлыча и передавая подошедшему Коле ребёнка. Коля под заливистый смех малого, подкинул его над головой и посадил к себе на шею. — Клуш, шампанское будешь? Пол-бокальчика? — он заманчиво покачал светло-жёлтую жидкость с игристым пузырьками. — Нет, спасибо. Лучше принеси мне сыра, пожалуйста. — Мышь — хохотнул Коля, держа за ручки Мишу, что бы он не свалился назад. — Ну хоть не крыса и на том спасибо. Неси давай. — поторопил его Клаус, усмехнувшись. Коля шутливо отдал честь и ушёл к столу с экипажом, дабы украсть пару кусочков сыра. И только тогда он услышал, проходя мимо чужих столов бурные обсуждения своего супруга: "— Странный какой... мне кажется он Колей пользуется, фашистам доверять нельзя" "— Морда конечно у него да... Где можно такие шрамы получить?" "— Да понятно, свадьба по залёту! — У него уже есть ребёнок... — Не Колин явно" Ивушкин рефлектно сжал кулаки, совсем позабыв про сыр и сунув притихшего Мишку в руки нечего непонимающему Серафиму, за шиворот вытащив из-за стола, какого-то своего родственника по отцовской линии третьего колена. Дальше было ожидаемое продолжении, закончившиеся чужим разбитым носом и губой, под громкий плач сына. Клаус взволновано подскочил, но был небрежно оттолкнут в сторону и ему оставалось лишь, качая на руках Мишу, наблюдать. Колю с трудом оттащили от растерянного родственника, вытирая второму кровь и прикладывая к носу холодную бутылку. Вот и первая драка, куда же без неё? Клаус неодобрительно качал головой, молча обрабатывая небольшую царапину на лбу мужа, запрокинув ему голову и устроившись между его ног. Коля со взглядом полной досады, обнял за талию Клауса, прижимаясь щёкой к округлому животу, тихо вздыхая. — Как ты? Не тяжело? — тихо подал голос Коля, потеревшись носом о чужой мягкий свитер. — Всё нормально. — приглушённо отозвался немец. — Выглядишь неважно...—осторожно продолжмл Коля, запрокинув голову и заглядывая ему в глаза. Под ними залегли огромные синяки, ставшие уже привычными за последние несколько лет. Сначало первая беременность, потом бессонные ночи... теперь всё по второму кругу, Коле было необъяснимо стыдно. Из-за чего? Сам себе до конца ответить не мог. Николаус лишь устало отмахнулся: — В зале просто душно. — Хочешь выйдем на улицу? — А Миша? — Моя мама с ним посидит. — Скорее поседеет. .... —... Ты молодец. — Warum?* — Потому. — серьёзно ответил Коля, начиная стягивать с Ягера пиджак. Он правда так считал, совершенно не представляя сколько нужно иметь мужества, что бы выдержать всё это. — Клаус... — Мм? — У тебя опять молоко подтекает... — негромко отозвался Ивушкин, проходясь пальцами по мокрым пятнам на чёрном свитере в области груди. — Scheiße

***

Похоже апофиозом обсуждения на свадьбе, стало то что, когда маленький Мишель проснулся и захотел кушать, громко крича и обливаясь горячими слезами, Клаус совершенно спокойно ушёл в тёмный угол зала и начал кормить его грудью. Ох как, тогда Коля ненавидел всех своих родственников, за всю их желчь и пошлость, что он тогда услышал в адрес мужа. "Шл*ха, сразу видно, никого стеснения!" А то, что так делают и женщины, их похоже совершенно не волновало. "Вот это грудь, единичка будет точно!" Это он даже комментировать не хотел. Клаус для него всегда оставался, в первую очередь мужчиной, которого он уважал и любил, и только потом уже омегой. В этот раз он в драку не полез, понимал, бесполезно, только нервы Ягеру потрепает. Из всех, молчали, разве что, его экипаж и их семьи. Смотрели сочувствующе, говорили Клаусу не обращать внимание. Клаус и не обращал. Первый танец молодожён вышел крайне нежным и трогательным, настолько, что даже Людмила Геннадьевна расплакалась. Коля прижав к себе за талию Клауса, медленно вёл, не отрываясь, глядя в его невозможные глаза.

***

Николаус быстро нашёл общий язык с женой Степана, Светой, что поддержала его сильнее всего. Как Коля мельком услышал, у женщины в своё время было проблема с лактацией и сына ей пришлось кормить обычным молоком. Она отчасти восхищалась тем, как Клаус мог быть одновременно бывшим военным, закалённым в боях, чуткой омегой и заботливым родителем. Коля, по правде говоря, тоже этим восхищался, вспоминая, что Клаус заставлял себя бояться и уважать, не применяя насилие и судя по званию штандартенфюрера, его уважал не только Коля. Необыкновенный человек. Нежный. Чего только стоит, то, как он аккуратно придерживая малыша прикладывает его к груди, а тот забавно чмокает губами, ища сосок и беззубо впиваясь в него, с тихим хлюпаньем посасывает, кладя свои крохотные ладошки ему на припухлую, но вполне мужскую грудь. В такие моменты Ягер кажется, максимально расслабленным и умиротворённым, словно святой с икон написанных Серафимом. Полуприкрытые глаза, приоткрытые тонкие губы, лёгкий румянец на щеках, изящность в каждом вздохе и тонкие пальцы поглаживающие по коротким светлым волосам ребёнка. Похоже это и был Колин идеал. В такие моменты он вновь и вновь влюблялся в него, как впервые раз. Ещё при беременности немца, Коля, не сдержавшись, отважился попробовать белое сочащиеся по всем простыням молоко. Оно было крайне безвкусным, и даже противным, а вот грудь Клауса была Коле очень даже по вкусу. Он проходился языком по набухшему соску, вбирая его в рот и медленно посасывал, под тихие стоны мужа. Грудь у Ягера явно болела от переизбытка молока, вытикающем только так. Коля надавил на неё и подавив всякое отвращение, огромными порциями глотал, облизываясь. Клаус протяжно стонал, запустив ладонь в пшеничные волосы и тяня сквозь пальцы светлые пряди, свёл колени от удовольствия. В моменты нежностей и ласки родителей, дети всегда крепко спали, убаюканые вырабатывающимся гормоном, это Коля заметил после рождения второго ребёнка. Ивушкин всегда старался выполнить свой супружеский долг. *Почему?