Унесённые жизнью

Ярко светило весенние солнце, растапливая снег на крышах домов, вызывая звонкую капель и бурные потоки рек воды на дорогах и тратуарах. Кругом пахло весной, местами снег сошёл, обнажая ещё не сменившуюсю старую траву, земля размокла, превращаясь в вязкую грязь, а деревья, начали вновь оживать после долгой зимней спячки, пуская новые ветки и почки. Клаус неторопливо шёл, смотря себе под ноги и осторожно обходя лужи, а местами и вовсе перепрыгивая их. Края его лёгкого расстёгнутого бежевого плаща развивались на ветру, а небольшие каблуки ботинок, звонко постукивали по ещё сырому асфальту. В последние несколько месяцев всё ярче начинал ощущаться дефицит. Продуктов на полках становилось всё меньше, а нехватка хлеба была на первом месте. Цены на него поднимались, его количество падало, что грозила лишь одним— выдача по талонам. Молоко так же начало медленно исчезать, заодно с мясом. Поэтому борщи Клаус начал готовить без мяса, работать вдвое больше и надеется, что его будущему малышу будет хватать и его грудного молока. Для детей одной из главных сладостей был белый хлеб с маслом или сахаром, становившиеся в последнее время той ещё роскошью. Обещеной Хрущёвым кукурузы, на которые и были направлены все аграрные ресурсы страны, так же не было. И массовое строительство на этом фоне новых домов, угнетало. Грозила советскому народу и денежная реформа. — О, добрый день, Николаус, как дети? — дежурно-вежливым тоном поинтересовалась женщина из соседнего подъезда, мило улыбнувшись и попровив своё длинное жёлтое платье в чёрный горошек. Её волосы были аккуратно уложенные в незамысловатой причёске, а чёрные туфли начищенно блистели. — Просто прекрасно. И вам хорошего дня, Надежда. — Клаус улыбнулся в ответ, перекладывая в другую руку коженный портфель и обходя по бордюру, разлившуюся на всю ширину тратуара, лужу. На детской площадке, скрепя качелями, раскачивались маленькие девочки, весело хохоча, пролитая над землёй в двух метрах. А соседский мальчишка гонял от дворняжки красный резиновый мячик, запинывая его в ещё не растаивший сугроб и отправляя собаку его доставать. У подъездов, на ещё совсем недавно крашеных синих лавочках, сидели бабульки, что-то увлечённо обсуждая и кидая остатки крупы голубям. Запреметив на горизонте Клауса, они дружно поздоровались, как одна улыбнувшись, а после его ухода ещё долго перешёптывались, обсуждая все слухи. Единственное сухое место на «парковке», пустовало — Сегодня Коля уехал на работу на машине, рано утром, предупредив и клюнув Клауса на прощанье. Но бывали и дни, когда автомобиль оставался в распоряжении немца, либо для работы, либо для души. Либо Коля вечером пойдёт выпивать с друзьями, что-то одно из трёх. Помимо их бежевого москвича, во дворе было ещё две машины, но они настолько поздно приезжали и рано уезжали, что Клаус видел их лишь пару раз и то, по случайному стечению обстоятельств. А так в остальном их двор был такой же как тысячу других советских двориков. Со своими бабками, качелями и ежемесячными разборками. Например в прошлом месяце на повестке всех новостей и слухов у бабок, была история о ветренной девчушке, что забеременела «неизвестно от кого» в шестнадцать. Но это «неизвестно от кого», было вполне известно, пусть и не всем. Но дворовые тайны, на то и тайны, что бы оставаться нераскрытыми. «Лишь бы никакой криминальшины» —думал Клаус, обходя подобные обсуждения стороной. Но был конечно один такой, громогласный случай, после которого ещё шпана со всех районов стекалась к ним в двор, поглазеть на красные пятна крови на асфальте. Это был как раз тот случай, «выкинувшейся» девушки из окна. В чьё умышленное самоубийство, Клаус не хотел верить до сих пор. Больно уж она резво и весело болтала с ним за полчаса до случившегося и больно уж сильные следы сопротивление были заметны на её балконе. Но расследования не полиции, не даже газетам были не интересны. Подобное и так, не хило напугало народ, а выяснения обстоятельств и осознания того факта, что убийца бродит где-то поблизости, привело бы народ в настоящий ужас панику. В детстве Клаусу не посчастливилось увидать одного такого «жмурика», повесившегося на люстре в собственной квартире…зрелище было не из приятнейших. Он был весь синий и качался на этой чёртовой красивой люстре, украшенной цветами, как тряпичная кукла. Клаус до сих пор с ужасом вспоминает. Преодолев ещё несколько метров, Клаус зашёл в подъезд, размеренно поднимаясь по лестницам. Всякий раз, когда он был беременным, подъём на пятый этаж превращался в настоящее испытание. А это ещё у него не отекли ноги и живот не слишком большой. На лестничной клетке пахло чьим-то обедом: варёной картошкой и супом. И у самой двери квартиры, Клаус начал наконец ощущать, что что-то не так. Словно что-то незримое изменилось. И это что-то, Клаус нашёл сидящим на своей кухне. — Аня? — Клаус удивлённо окинул взглядом довольно улыбающуюся девушку и пару раз моргнул, стараясь убрать навождение. Но девушка не исчезла, а начала улыбаться лишь шире. — И тебе привет, Клаус. — Я разве забыл закрыть квартиру…? — немец блуждал растерянным взглядом по кухне, стараясь вспомнить закрывал ли он дверь перед уходом. В мозгу всплывала чёткая картинка ключа в замочной скважине. — Закрывал. — Аня тихонько усмехнулась, тряхнул связкой ключей, привлекая внимание Ягера. Дежавю. — Откуда? — глупо спросил Клаус, пялясь на такой же как у него ключ от их с мужем квартиры. Сделала слепок и отплавила? — Коля дал. Я пришла поговорить. — спокойно ответила Ярцева, тряхнув головой. Жизнь с маленьким ребёнком заметно отразилось на ней, фигура чуток испортилась и как бы она не прятала мешки под глазами танальным кремом, их всё же было видно. — Ты выбрала не лучший способ…и подожди, как это «Коля дал»? — между бровей Клауса залегла глубокая морщина. О чём-то подобном Коля даже не заикался. — А вот так, спокойно. Так мы поговорим? — она вопросительно приподняла бровь, старательно попровляя подол серого платья, разглаживая на нём складки. «Нервничает» — про себя заметил Клаус, не понаслышке знакомый с этой особой. Ещё в концлагере, он следил за ней, за её движениями, малейшими изменениями в поведении. Всё это было важно, но он сумел упустить тот момент, когда она сделала слепок ключа от его кабинета и своровала карту. Он был слишком занят другим. Как оказалось сейчас — своим будущим. Клаус тяжело вздохнул, пытаясь подавить желания тут же выставить её за дверь и отобрать ключ. — Хорошо. — он стянул ботинки, с характерным стуком поставив в прихожей и прошёл на кухню, сев напротив Ярцевой за стол. С появлением ключа у Ярцевой и Колей, он разберётся чуть позже. — Давай поговорим. — Клаус качнул головой, старательно давя в себе язвительность и приподнял брови. Это было даже интересно. С того старого -"доброго» времени переводов за столом в его кабинете, они не раз сидели вместе. Но наедине им оставаться ещё не доводилось. Между ними обычно всегда сидел либо Коля, либо кто-нибудь из его бывшего экипажа, отгораживая от потребности что-либо говорить Ане. Все разговоры происходили невзначай, в ходе бурных обслуждений и Клаусу так, по правде говоря, было спокойнее. — Мы с тобой до этого не разу так и не разговаривали… — она начала в своей манере мямлить и наводить Клауса на мысль, что она никак не изменилась. — А это было нужно? — он вздохнул ещё раз, опираясь локтями о стол и поддаваясь вперёд, заглядывая ей глаза. — Думаю, да. — она кивнула, всё ещё стараясь держать маску решительности, но её напуганные глаза выдавали её с головой. — Как бы так тебе объяснить. Ань, ты неплохая девушка и неплохой человек, но по определённым, всем известным нам причинам, ты бывает доставляешь дискомфорт своими неожиданными появлениями в нашей квартире. Я не злопамятнный и не ревнивый, но мне тяжело. Тяжело видеть тебя на пороге своей квартиры, пусть я и знаю, что ты сейчас замужем и родила ребёнка. Мне кажется, что и тебе общение со мной не доставляет удовольствие, у нас много острых углов…нашего прошлого, не дающих хорошего соприкосновения сейчас. Я не просто так тебе сейчас всё это говорю… —Ты меня выгоняешь? — прерывает его Аня, смотря глазами побитой собаки. — Нет. Просто…дают тебе понять, что не готов к общению. Дежурное — да. Ради Коли — да. Можешь изредка торчать в моей квартире, но ко мне, пожалуйста, не лезь. Так более понятно? — Клаус вздыхает, потянувшись и похрустев уже ноющей поясницей. — Полностью. Я хотела извениться. — наконец-то в её глазах по-настоящему мелькнула искра решительности. Так уже лучше. Так уже она больше похожа на девчонку охмурившую танкиста, сперевшую у штандартенфюрера карту и сбежавшую из концлагеря. — За что? Это я на тебя направлял дуло пистолета, а не наоборот. — Клаус снова чувствующий себя весь разговор немецким полковником, старается расслабиться. — Я по сути уводила Колю от тебя и вы из-за меня начали так поздно… встречаться. — она снова дёргает подол платья. — Ага, ходить за ручку и целоваться. Ань… не всё так просто было с самого начала, поэтому ты особо и не мешала. Коле нельзя помешать, если он чего-то по настоящему хочет. Мы были не готовы. К подобному трудно быть готовым. Было слишком много «но», о которых ты знаешь и сама… Ты завалилась ко мне в квартиру что бы извениться? — Клаус вопросительно приподнял бровь, задав давно мучающий его вопрос. — Я думала, что ты по другому не впустишь. — Теперь точно не пущу… И отдай, пожалуйста, ключ. — Клаус протянул руку, требовательно смотря на Ярцева, словно на маленького ребёнка. Девушка помедлив, положил ключ на раскрытую ладонь и тихонько вздохнула. — Только пообещай мне, что впустишь меня к Коле…мы всего лишь друзья, хорошие. Правда. Мы многое пережили вместе. И я не буду к тебе лезть, обещаю. — она как-то незнакомо посмотрела на Клауса, что он даже не мог описать этот взгляд. Коктейль из уверенности, мольбы и лёгкой усмешки. Клаус хитро улыбнулся, но ответил: — Обещаю. Но ответь мне на один вопрос. Аня вопросительно посмотрела на него, понимая ещё сильнее, что не узнаёт этого человека. И не узнаёт очень давно. — Почему Коля дал тебе эти ключи? — Клаус посмотрел на неё испытывающе, как человек готовый охранять и бороться за своё семейное благополучие. — Эта квартира была куплена ещё тогда, когда мы были вместе. И я должна была здесь жить… — С ним. — закончил за неё Клаус, вздохнув. Это не просто говорить о подобных вещах с бывшей твоего мужа. С бывшей претенденткой на твоё место. — С ним… — эхом отозвалась Аня, не смея отрицать элементарные вещи. Да с Колей, да в этой квартире. Но любил бы её Коля дальше? Аня не знает ответа на этот вопрос до сих пор. Чисто по теории, Клаус здесь не причём. Ведь его попусту не было. Никто из них двоих, не Аня, не Коля не знали о его существовании в Ленинграде. Они сами разошлись, сами приняли это решения и стали жить отдельно. Ане не хотелось этого принимать, но она сочувствовала Клаусу с чисто женской стороны. Его по-мотросили и бросили, оставив обременённым ребёнком в лесу. И она это знала и она это допустила. Но она не решилась назвать эту, точную причину, по которой она извинялась сейчас. Не смогла. Было слишком стыдно за себя, за своё поведения, за то, что говорила себе в оправдание, мол: «Если Савельевич не сказал Мыколе, то и мне не надо.» Степан хотя бы помогал. Хотела построить отношения на чужом горе? Нет, скорее просто, эгоистично, хотела любви, принося в жертву, возможно, даже чью-то жизнь…и не одну. У Клауса были все шансы умереть в том же лесу, в котором его и бросили. Подобный поступок не делает её лучше тех же нацистов и она это знает. Поэтому она сидит сейчас здесь и извиняется, пусть и немного не за то, что должна. Вот и всё.