Европейская классика

– Проходите, Николай, не стойте на пороге. Разувайтесь и пойдем в кухню, – пригласил Яков Петрович, раздеваясь до рубашки с жилетом. Николай потоптался на месте, робея от такого радушия, и всё-таки прошёл в комнату, скинув обувь. – Руки помыть у вас можно где? – А, руки, руки, в ванну проходите, полотенце любое, – отозвался Гуро, закатывая рукава. – Не люблю бывать в квартире, но домой с моим графиком попадаю не всегда... М? У вас там что, бритый затылок? Гоголь тщательно вымыл руки, вытер махровым полотенцем. – А что, Яков Петрович, у вас и дом есть? – смутившись, Николай пригладил волосы, длинные, чуть вьющиеся и остриженные сзади под машинку. – Есть, конечно. Мне кажется, зарабатывать деньги и не иметь дом – бессмысленно, – Яков прищурился ласково, разглядывая мальчика без стеснения и забавляясь тем, что сам носит молодецкий андеркат. – Готовы? Что вы хотите поесть? Николай неуклюже сел на табурет, едва его не опрокинув, и признался без обиняков: – Мне неловко, Яков Петрович. Что дадите, то и съем. Это не принципиально. – Ммм... – протянул Яков задумчиво. – Европейскую классику, яхонтовый мой? В ум ничего не идет, сделаю кордон-блю. И хотел еще попробовать чизкейк без выпечки, но он долго будет застывать. Вы сладкое любите? Николай помнил про кордон-блю только, что это какие-то котлеты. – Люблю, – отозвался он не задумываясь, хотя в общем ему было все равно, что есть, у студента выбор не велик. А вот взгляд, на Якова Петровича украдкой устремленный, был восхищенным, полным смутной тревоги и желания. – Тогда, может быть, штрудель? – предложил Гуро невозмутимо. – Это быстро. У Николая засосало под ложечкой. – Да, пожалуйста. – Он помолчал немного, собираясь с силами, и все-таки спросил. – Яков Петрович, зачем вы меня позвали? Неужто только чтобы накормить? – У меня нет семьи, – ответил Гуро просто. – Брат – в Москве, готовить мне решительно некому. Так почему не пригласить умницу и к тому же симпатичного студента Гоголя к себе? Он взял с подоконника несколько яблок и принялся педантично очищать от кожуры и семян, оставляя только аккуратные дольки. Николай почувствовал острый приступ сочувствия и симпатии, незаметно сжал и разжал пальцы. Что-то странное творилось у него внутри. Хотелось приблизиться, коснуться холеных рук Якова Петровича губами. А тот отложил пока яблоки и взялся за муку, яйца и сахар. На глаз отмеряя количество каждого ингредиента в миску, он цокнул на слишком твердое из холодильника масло, но отправил в тесто кусок. – У вас такой вид, Николай, будто вы хотите... сорвать операцию. Засмотревшись на Якова, Николай и думать забыл, что тот собирается готовить – ш... что-то на "ш". Облизнул уголок губ и понял, что почти не моргает, заморгал часто-часто, положил ногу на ногу, стараясь придать положению своему непринужденность. То, как Яков Петрович обращался с продуктами, вызывало у него благоговение и легкий ступор, он не знал, куда руки деть, стянул со стола салфетку и принялся складывать по линии. – Я... нет. Не хочу, – открестился он от подозрений и спросил с надеждой. – Может, помочь вам чем-то? Гуро глянул на мальчика оценивающе, потом брови поднял, дотянулся – и положил перед Гоголем широкую деревянную доску и нож потупее, мысленно готовя себя к беде. Дал Николаю чищеные яблоки и кивнул: – Режьте. Поперек. Такими небольшими кусочками. Взгляд бросил – и руку в миску с тестом запустил. Николай перевел дыхание, успокоенный тем, что чем-то полезен может быть. Ну, не совсем бесполезен. Придвинул к себе доску поближе, чтобы ничего со стола не убежало, и принялся кромсать яблоки. Выходило не слишком аккуратно, но он старался. Нож оставлял на доске царапины, и на последнем яблоке – сорвался, проехался между большим и указательным пальцем. Запоздало почувствовав боль, Николай спешно отдернул руку, чтобы фрукты кровью не залить, и сунул порезанную руку в рот. Пососал и обтер незаметно о рубашку, пока Яков Петрович не заметил. – Вы провокатор, Николенька, – резюмировал Яков, наклонившись ему в самые лихие темные пряди. – А ну дайте взгляну. Взяв запястье Гоголя в твердую, вытертую полотенцем, но все же перемазанную в тесте руку, он поднес ранку к лицу и хмыкнул. – Сполосните. Пластырь в нижнем ящике слева от раковины. Там же, где дезинфицирующие и заживляющие средства. Подумал: хорошо, что средства более явственного эротического толка – не тут. Николай подумал, что ослышался. Затем понял, что нет. Еще спустя пару мгновений – что Яков Петрович оказался непозволительно близко, мягко втек в личное пространство, до краев заполнив его собой. Господи. Какие у него горячие пальцы. Николай нервно кивнул, поднялся неловко, едва не уронив табурет, кинулся к ящику, словно пустяковая ранка угрожала его жизни. Его Николенькой назвали? Николенькой? Криво разорвал пластырь, налепил на царапину. Присутствие Гуро дышало в спину теплом, и мысли неслись все смутные, волнующие. У Якова Петровича на лице невозмутимость, будто не он только что сорвался на ласковое обращение, которым давно называл Гоголя про себя. Он успел взять скалку и тесто раскатал вполне технично, тонко и длинно, в большой прямоугольник. – Изюм вон, на углу стола, будьте так любезны, посыпьте. Им, и яблоками. И сейчас добавим немного ванильного сахара и корицы. Аллергии нет? Николай бочком подобрался, куда было сказано, стараясь не поворачиваться к Якову лицом. Щеки у него красные. Красные наверняка, и он не хотел, чтобы Гуро видел, насколько он разволновался. Гоголь сгреб изюм, воровато отправив пару ягодок в рот, словно птица, и старательно посыпал им тесто, добавив сверху яблок. – Аллергия? Н-нет. Не знаю. Яков Петрович видит всё, но осуждающе не смотрит, улыбается, завершая действо со специями. – Жарко вам, Николай? Может до майки разденетесь – или окно приоткроем? Ловкие руки сворачивают штрудель в рулет, миленькая силиконовая кисточка смазывает поверхность желтком. Гуро педантично моет руки, ставит в духовке режим, противень накрывает бумагой для выпечки. Сгружает посуду в раковину и протирает стол до чистоты. – Итак, курица. Николай мотает головой, хотя ему и правда жарко, а еще – душно. Ворот рубашки, даже расстегнутой, давит на горло. А под рубашкой и нет ничего, только бледное тело с выступающими ребрами, и его он Якову Петровичу не покажет ни за что. Он опускается обратно на табурет и облизывает сладкие пальцы, подолгу посасывая каждый. Нервно постукивает пяткой по полу и наконец выдавливает из себя: – Может, не надо курицу? – Вам ее жаль? Так она уже в виде филе. Поделать уже ничего... не можно. Яков обыкновенным своим жестом на столешницу опирается и голову наклоняет: – Чего ж тогда хотите? Николай слегка улыбается. Затем – увереннее, глядит Якову прямо в глаза. Его охватывает какая-то веселая безбашенная решимость, а Гуро так потрясающе обаятелен и заботлив, что... Будь что будет. Николай подается вперед, торопливо, словно боясь передумать, и целует Якова Петровича в губы. И Гуро ловит, ловко приоткрывая рот, лукавыми своими губами прихватывает чужие, языком, самым кончиком, дразнит внутри. Разок, другой. Носом в кончик носа, размыкает контакт и улыбается: – Что, и вина вам не предложить? Николая пытается ухватить губами чужой насмешливый язык, переводит дыхание и запускает обе руки Якову в волосы, тонкие и мягкие. Сердце бьется так громко, что, наверное, слышно снаружи. Судорожно мотает головой и выдыхает с шальной откровенностью: – Не нужно. Я дурной становлюсь, когда выпью. И засыпаю потом... надолго. И целует снова, по-детски зажмурившись и подавшись вперед всем телом. – А мне казалось, вы по жизни дурите достаточно. Куда больше. Яков обнимает его за талию уверенным теплым жестом, губы мальчику раздвигает и показывает, как надо, страстно, ласково, сейчас – не томительно медленно, сейчас – сладко и колко острым языком. В руках своих поворачивает – и вот уже на чистый стол тощим задом сажает. – Яков Петрович... – Николай едва не стонет, жадно ловя каждый поцелуй, каждое касание губ к губам. Он в свои девятнадцать целовался всего раз или два и никогда не думал, что это может быть настолько приятно. – Яков Петрович... – он держит Гуро за плечи, словно свалиться боится. – Шарлотка... – Штрудель, милый. В шарлотке тесто жидкое, – отзывается Яков, оглаживая худые бочка. – Не сгорит. Стоит на таймере. А вам, яхонтовый мой, гляжу, пришлась по вкусу европейская классика. И, посмеиваясь, накрывает губы Николеньки своими, давая хорошенько распробовать классический французский поцелуй.