Константа

Шинобу что-то говорит, и Зеницу честно пытается её слушать и понимать всё сказанное, однако у него выходит лишь напряжённо смотреть в её сторону и пытаться унять неконтролируемую дрожь по всему телу; пальцы панически сжимаются в потные кулаки на форменных штанах, а в голове гремит набатом мысль о том, что лишь бы никто не заметил его состояния и довольно однозначной проблемы. Зеницу проклинает Танджиро и Иноске на чём свет стоит, просто ненавидит их в данный момент, потому что они буквально заставили его это сделать. Зеницу намеренно упускает тот факт, что тогда у него самого от одного только предложения ноги подкосились в возбуждающем предвкушении, и ломался он только из-за голоса рациональности и логики. Но какая тут к чёрту логика, когда у него в задницу вставлена пробка, а в штанах стоит так, что Зеницу, наверное, встать не сможет. Сидеть на коленях оказывается довольно сложно, когда от любого движения хочется то ли завыть, то ли ударить тех двоих, потому что пробка распирает, двигается, и всё создаётся отвратительное ощущение, что она вот-вот выпадет. Зеницу боится даже дёргаться из-за этого, однако всё равно неконтролируемо дрожит от всей этой странной солянки разнообразных ощущений. Агацума молится, чтобы никто не заметил его однозначно встопорщившихся штанов, хотя отчаянно хочется или прикоснуться к себе, или хотя бы достать эту чёртову пробку. Собрание, кажется, на тему то ли следующих миссий, то ли тренировок — Зеницу благополучно пропустил мимо ушей эту информацию — и присутствуют здесь лишь Шинобу, Ренгоку, Мицури и Канао, не считая его самого, Танджиро и Иноске, однако Зеницу иррационально кажется, что все знают о его состоянии. А как тут не знать: Агацума пытается контролировать своё дыхание, но всё равно часто-часто дышит, комкает пальцами ткань штанов и наверняка краснеет не хуже, чем самые спелые редиски. Я их убью, раздражённо думает Зеницу и сглатывает вязкую слюну, я их просто ненавижу, откуда у них в голове возникла такая мысль, где они вообще умудрились найти эту пробку и уговорить её вставить. Зеницу мельком, даже не поворачивая головы, смотрит вправо, где сидит Танджиро, и случайно ловит его взгляд: обеспокоенный, безмолвно спрашивающий: «всё ли в порядке?», но так же и горячий, почти что обжигающий — такой, каким на него смотрит Танджиро за секунду до впечатывания в стену и глубокого поцелуя. Зеницу немедленно отводит взгляд и ради интереса хочет посмотреть на Иноске, но боится увидеть в зелёных глазах такое же желание, потому что Агацума от этого не сдержится и сбежит. В комнату. Или в ад. Там уж как получится. Ноги затекают, и Зеницу непроизвольно ёрзает, пытаясь принять более удобную позу, но в итоге еле сдерживает свой стон; пробка относительно небольшая, но и не маленькая: достаточного размера и диаметра, чтобы Зеницу был готов в отчаянии скрести короткими ногтями по татами. Агацума поставил Танджиро и Иноске перед фактом: или он сам вставляет эту невесть откуда найденную игрушку, или никто ничего не вставляет. Те с явной неохотой согласились, поэтому Зеницу совершенно не пожалел на себя смазки, однако сейчас это работает в совершенно обратную сторону: внизу всё влажно, склизко и так горячо, что Зеницу прямо сейчас умрёт. Агацума просто ненавидит этих двоих, а ещё себя, потому что какого-то чёрта согласился. Господи. Зеницу видит, как Шинобу заканчивает говорить, как Ренгоку и Мицури встают с колен и низко кланяются, а Канао остаётся сидеть на месте; Зеницу запоздало понимает, что, похоже, собрание кончилось, и даже не знает, радуется он этому или огорчается. Итог собрания остаётся неизвестным, и Зеницу искренне надеется, что хотя бы Танджиро слушал, но ему отчего-то кажется, что у Камадо тоже мысли были не в порядке, а на Иноске он даже не надеется — Хашибира всегда ушами хлопает на таких мероприятиях. Зеницу сглатывает, пытается унять дрожь в коленях и очень неуклюже встаёт, потому что пробка жмёт, ноги будто налиты свинцом, а вставший член явно мешает свободному передвижению. Зеницу почти хныкает и глубоко вдыхает, приходя в себя и концентрируясь на необходимости нормально идти. — Пошли, — неожиданно рычит на ухо Иноске, опаляя горячим дыханием кожу, и крепко хватает Зеницу за плечо. Агацума отчаянно цепляется за чужую руку и тащится за Иноске, опираясь на напряжённое тело. Танджиро материализуется слева и заглядывает Зеницу в глаза, осторожно касаясь плеча и спрашивая: — Ты как? — А сам как думаешь, — на выдохе шипит Зеницу и разрывается между желаниями ударить этих двоих и прижать к ближайшей стене и поцеловать взасос. Зеницу не уверен, что не сделает их последовательно. До их комнаты — два коридора и раздвижная дверь, и это кажется слишком долгим расстоянием, потому что Зеницу точно не выдержит. Танджиро, кажется, прощается со столпами и Канао, благодарит их, но как-то слишком скомканно и рвано, и Зеницу мстительно думает, что тот сейчас очень возбуждён, да и Иноске тоже, судя по его рваным движениям. Значит, у Зеницу есть шанс немного их помучить. Однако этот шанс тут же растворяется, когда, толком не успев зайти в комнату, Иноске нетерпеливо прижимает Зеницу к стене, глубоко целует и поднимает его руки над головой, полностью забирая контроль. Агацума краем сознания слышит задвигающуюся дверь и тут же чувствует горячие губы на своей шее и пальцы на боках. Танджиро рвано и нетерпеливо расстёгивает форму Зеницу, горячо дышит в ухо, а Иноске грубо терзает чужие губы и сильнее зажимает руки. Хашибира отрывается, и Зеницу пытается отдышаться и привести своё сознание в порядок, потому что оно явно сейчас уплывёт, скидывает со своих плеч хаори и расстёгнутую верхнюю рубашку. В такие моменты Зеницу начинает ненавидеть их форму истребителей демонов, потому что слишком, слишком много слоёв одежды, и это слишком долго всё снимать — да Зеницу десять раз успеет кончить, пока он расстегнёт эту дюжину пуговиц с узким отверстием в ткани. Агацума пытается успеть расстегнуть хотя бы ворот второй рубашки, но Танджиро мягко и настойчиво впивается в губы, проводя по ним языком, и у Зеницу замирают пальцы. Камадо сам расстёгивает чужую рубашку, меняет угол наклона головы и прикусывает нижнюю губу, отчего Зеницу почти что стонет. У него до сих пор дрожат колени, и он, наверное, скоро свалится навзничь, если всё так и продолжится. Мышцы непроизвольно сокращаются вокруг пробки, пытаясь её то ли вытолкнуть, то ли захватить глубже, и Зеницу очень хочет заменить её на член. Танджиро вдруг отрывается от него, и Зеницу открывает глаза: Иноске собственнически зажимает подбородок Камадо и целует его. Агацуме совершенно не нравится тот факт, что Танджиро всё ещё в одежде, поэтому негнущимися пальцами пытается расстегнуть пуговицы и прижимается губами к напряжённой шее, проводя по ней языком широкую влажную дорожку. Зеницу чувствует, как по телу Танджиро от этого прокатывается дрожь, и пытается унять пузырящийся внутри восторг, потому что с ним он будет улыбаться весь процесс, а это не очень удобно. У Танджиро под рубашками спрятаны красивая грудь с неровными рубцами шрамов и рельефный пресс, такой, что можно бельё стирать. Зеницу очень любит водить руками по рубцам и царапать короткими ногтями живот, поэтому и совершает эти действия, мягко прикусив мочку уха и горячо выдыхая на неё, отчего Танджиро явно напрягается. Из них троих у Зеницу меньше всего накачан пресс, но это не то, чтобы сильно его волновало: с демонами справляется, а Иноске и Танджиро, кажется, так даже больше нравится. Иноске отрывается от Танджиро с неприличным влажным звуком, громко дышит и меняет положение всей троицы так, что теперь Камадо опирается на стену, а Зеницу крепко зажат между двумя телами. Агацума случайно прижимается пахом к паху Танджиро и не может сдержать сдавленного стона; сейчас он начинает отчётливо чувствовать свое сильное, почти болезненное возбуждение и больше инстинктивно дёргает бёдрами, проезжаясь сквозь ткань двух штанов по члену Танджиро, отчего тот шипит и сжимает в руках тело Зеницу. Иноске всем телом прижимается к Агацуме и тянет на себя, поворачивая его голову и впиваясь в губы. Поцелуй выходит влажным, смазанным и кривоватым, потому что Зеницу совершенно перестаёт соображать и понимать происходящее. Иноске прижимается слишком близко (Зеницу спиной может почувствовать каждую его мышцу), втискивает колено между ног и надавливает так, что пробка входит чуть глубже, отчего Зеницу неконтролируемо и слишком громко стонет в поцелуй. Танджиро покрывает мягкими влажными поцелуями шею, то ли пытаясь успокоить, то ли наоборот усилить возбуждение, но Зеницу понимает одно: он сейчас сгорит. Просто сгорит между двумя невероятно горячими телами, которые творят с ним такие неприличные и невероятные вещи, что Зеницу на следующий день не может смотреть на них без смущения и красных щёк. У него внутри разрастается пламя, и снаружи воздух как будто становится плотным и очень горячим, таким, что невозможно дышать — Иноске прекращает поцелуй, но Зеницу всё равно не может вдохнуть драгоценного кислорода из-за спирающих лёгких. Каждый раз Зеницу чувствует, что вот-вот умрёт, когда они проделывают с ним такие вещи, однако сегодня, конечно, те превзошли сами себя: Зеницу ёрзает, проезжается тазом по двум возбуждениям одновременно в попытке хоть что-то сделать с этой злосчастной пробкой, дышит часто-часто и не знает, куда деть всё своё тело. Вместе с горячим воздухом на Зеницу горячо дышат Иноске и Танджиро, и ему кажется, что он сейчас расплавится. Потечёт, как плавленный сыр на ноже. Так и выходит: ноги перестают его держать, и он медленно скатывается вниз; Танджиро и Иноске опускаются вслед за ним, садятся на пол и продолжают мучать чужую шею, кусая её и облизывая. Зеницу беспомощно цепляется руками за чьи-то плечи и торс — в этой куче тел Агацума не может понять, где его конечности, что уж говорить про чужие — и нервно кусает губы, потому что если он начнёт стонать, то уже не сможет остановиться. Зеницу знает, что от его частых и громких стонов тем двоим окончательно сносит крышу, и это, конечно, провоцирует их троих на совсем дикий и приятный секс, но после него у Зеницу болит всё тело от укусов и неестественных поз, а это последнее, чего он хочет. Иноске ведёт носом от линии роста волос до лопаток, чуть прикусывает кожу на нескольких позвонках и резко вздёргивает за таз, отчего Зеницу падает на Танджиро и случайно надавливает локтями на его бёдра, слыша впереди болезненный вздох. Зеницу хочет извиниться и уже открывает рот, но получается лишь судорожно вдохнуть воздух и непроизвольно дёрнуться назад, потому что Иноске резко, но не до конца вытаскивает пробку, умудрившись до этого незаметно спустить с Зеницу штаны с трусами. У Агацумы дрожат колени, и он честно не знает, сможет ли так выстоять хотя бы пять минут. Танджиро берёт его лицо в ладони и подносит так близко к себе, что Зеницу чувствует горячее дыхание на губах; Иноске пробегает пальцами по ягодицам и вталкивает пробку обратно одним движением, из-за чего Зеницу выгибается дугой и стонет сквозь зубы, но Танджиро почти сразу крадёт стон глубоким поцелуем. Зеницу хочет, чтобы это всё продолжалось дольше и одновременно закончилось побыстрее — подобное удовольствие сладкое, яркое, но почти что болезненное и острое, такое, от которого хочется выть из-за разноцветного и разнообразного калейдоскопа ощущений. Зеницу жмурится до цветных мушек перед глазами, мнёт губы Танджиро и опирается руками на его бёдра, сжимая в руках ткань штанов и терзая её так, что, наверное, скоро порвётся. Зеницу прислоняется лбом ко лбу Танджиро, сипло дышит и честно пытается понять эту ситуацию и куда она в итоге приведёт (а точнее к чему), но мысли совершенно не хотят собираться во что-то стройное и целое: в голове хаос и неразбериха и невозможность нормально думать. Иноске подливает масла в огонь тем, что начинает нарочито медленно, издевательски тянуть пробку к себе, миллиметр за миллиметром, не давая Зеницу и шанса привести в порядок свои мысли. — С-сука, — сипло шипит Зеницу и цедит воздух сквозь зубы, потому что это просто невыносимо. — Да ты издеваешься. Иноске наклоняется вперед, надавливая на спину и заставляя Зеницу прогнуться, и опаляет горячим дыханием ухо: — Но тебе же нравится. Зеницу это крыть нечем, но как-то остроумно ответить не хватает сил и времени, потому что Иноске плотно обхватывает его член и несколько раз проходится ладонью; Зеницу не может сдержаться и сдавленно стонет в лицо Танджиро, инстинктивно дёргая бёдрами. Тот обхватывает лицо Агацумы и коротко целует, проходясь языком по нёбу и прижимаясь до невозможности близко. — Зеницу… Можно мы, — хрипло и тихо говорит Танджиро, щекотно касаясь своими губами чужих. Зеницу не понимает, что от него хочет Камадо, и приоткрывает глаза лишь для того, чтобы утонуть в тёмной радужке и бездонных зрачках напротив, — одновременно? Оба сразу? У Танджиро, кажется, тоже отключён мозг или как минимум центр речи, потому что Зеницу не понимает ни единого его слова и к чему он ведёт. Что одновременно? Что оба и сразу? Видимо, у Иноске и Танджиро один мозг на двоих, потому что Хашибира на эту фразу застывает на пару секунд, а потом совсем тяжело выдыхает и прижимается пахом так, что пробка совсем немного входит обратно. Зеницу резко вдыхает воздух сквозь зубы и еле сдерживается от стона. — В тебя. Сразу. Как в прошлый раз. Ох. Господи, думает Зеницу и чувствует, как в животе завязывается сладко-болезненный узел, а по телу прокатывается новая волна возбуждения и одновременно паники. Господи. Зеницу соврёт, если скажет, что ему абсолютно не нравится эта идея, но после подобного прошлого раза он ходил-то еле-еле, что уж говорить про сидение и бег. От одного воспоминания всё тело начинает саднить, но если вспомнить ощущения до этого… — Вы меня сегодня решили убить, — хрипло заявляет Зеницу и сам удивляется, что голос ни разу не дрогнул и не сбился. Какой-то день плотских экспериментов выходит: сначала та чёртова пробка, теперь предложение о двух членах в заднице. — Пожалуйста, Зеницу, — шепчет Танджиро и затягивает того в мягкий поцелуй, водя одной рукой по его груди и второй по щеке, как бы успокаивая таким образом. — Позволишь?.. — Я, — неуверенно начинает Зеницу и прерывается своим же длинным стоном, потому что Иноске снова напирает сзади, нарочно-не нарочно вводя пробку обратно, и целует за ухом. Иноске плотно обхватывает подбородок Зеницу, поворачивает голову к себе и глубоко и влажно целует, совсем не так, как обычно это делает: мягко прикусывает нижнюю губу, засасывает язык и осторожно отстраняется. Так мягко Иноске целуется совсем, совсем редко, и от этого касания у Зеницу снова все внутренности в животе сводит, потому что он не привык получать подобную ласку от Хашибиры. — Мы будем осторожными, — хрипло и на выдохе шепчет Иноске, и Зеницу почти ломается. У Агацумы нет причин не верить этим словам, потому что они никогда не причиняли ему боль во время процесса: да, немного неприятно в начале, но никогда не больно, даже если Зеницу чувствовал, как те сгорают и дрожат от нетерпения. Зеницу облизывает губы, ловит горячий взгляд Иноске и решается, потому что к чёрту завтра и потом, он невыносимо возбуждён сейчас и очень хочет большего, до дрожи хочет. — Только с-смазки побольше возьмите, — сокрушённо выдыхает Зеницу и тут же стонет, потому что Иноске награждает его укусом в шею, а Танджиро — влажным засосом в выступающую косточку ключицы. Иноске медленно, но всё равно резковато достаёт пробку, и Зеницу выдыхает сквозь зубы, чувствуя, как этому неохотно поддаются мышцы; зря он считал, что пробка выпадет, потому что она засела там довольно плотно. Зеницу не успевает смутиться от этих мыслей, как игрушка выскальзывает наружу с влажным звуком. Агацума слышит, как Иноске небрежно роняет её на пол, и хочет обернуться, чтобы посмотреть на предмет своих страданий, но Танджиро не даёт этого сделать: он крепко сжимает чужое лицо в своих ладонях и ведёт губами по линии подбородка, целуя в кадык и в шею. Зеницу морщится от неприятной пустоты сзади и хочет хоть как-то вернуть то ощущение заполненности. Иноске, видимо, физически чувствует это желание, потому что почти сразу засовывает три пальца одновременно вплоть до последней фаланги и толкается пару раз на пробу, один раз случайно задевая ту самую точку, отчего Зеницу сдавленно шипит и прогибается дугой. Ну надо же, почти сразу нашёл. Хотя Танджиро имеет потрясающий талант находить её с первого раза и пальцами, и членом, хоть на шоу талантов отправляй. Зеницу мысленно подмечает, что эта чёртова пробка достаточно сильно ускорила им процесс: он уже растянут, смазка есть, а ещё возбуждение просто невыносимо настолько, что Агацуме кажется, что он умрёт, если не получит разрядку в ближайшие минуты. Он инстинктивно двигает бёдрами навстречу пальцам, сильнее сжимает в ладонях ткань и хочет уронить голову на грудь Танджиро, однако тот не позволяет этого сделать, всё ещё держа чужое лицо в руках. Иноске вытаскивает пальцы с тяжёлым вздохом, отчего Зеницу не может сдержать недовольный стон, и хрипло спрашивает: — Где смазка? Танджиро убирает руки с лица Зеницу (тот сразу роняет голову на плечо) и начинает возиться, по видимому, рукой в кармане штанов или ещё где-то: Зеницу сейчас довольно плохо соображает и с трудом может понять, какие действия кто делает. Иноске перестаёт поддерживать Агацуму за бёдра, поэтому Зеницу чувствует, как его колени медленно разъезжаются в стороны и он неуклюже садится на ноги Танджиро. Пару маленьких мгновений Зеницу пытается привести мысли в порядок и ловит одну, настойчиво лезущую на первый план: а Танджиро-то остаётся совсем без внимания. Зеницу со мстительным удовольствием прикусывает нежную кожу на стыке шеи и ключиц и быстро залезает рукой в чужие штаны, обхватывая ладонью член и двигая ей пару раз. Танджиро от этого захлёбывается стоном (господи, как же Зеницу любит эти звуки), явно не ожидав подобных действий, и откидывает голову назад с рваным выдохом. Агацума второй рукой гладит его живот, пробегается по выступающим подвздошным косточкам пальцами и уже хочет обхватить горячую плоть второй рукой, как Иноске требовательно поворачивает его голову и жарко шепчет в самые губы с ухмылкой: — Грязно играешь, — Хашибира голодно смотрит на него потемневшими от желания зелёными глазами и впивается в губы, удерживая визуальный контакт. Зеницу чувствует, как этот взгляд забирает десять лет от его жизни, как из-за него в животе всё сдавливает болезненно-возбуждающим узлом, однако он всё равно не убирает руку с члена Танджиро, ритмично скользя по нему. Зеницу чувствует какое-то шевеление сбоку и хочет повернуться, однако Иноске не даёт этого, скользя языком по краешкам губ и прикусывая нижнюю, и отпускает только когда Танджиро мягко отбирает у него Зеницу. Он позади слышит звук открывания тюбика — видимо, Камадо всё-таки нашел смазку и отдал её в руки Иноске, — однако времени на размышления у Зеницу совсем нет, потому что Танджиро втягивает его в новый влажный поцелуй. Зеницу так нравится, что все они трое до безумия любят целоваться: никогда не было и трёх минут без соприкосновения губами, и ему кажется, что если всё-таки они когда-нибудь произойдут, то вселенная схлопнется, потому что это абсолютно неправильно. Зеницу жить не сможет без этого, если честно, поэтому сейчас активно отвечает на поцелуй, напирая на Танджиро. И несдержанно мычит в рот, когда чувствует неожиданные четыре пальца, скользнувшие внутрь с влажным звуком. Иноске снова одним движением поднимает таз, заставляя встать на колени, и Зеницу приходится опереться свободной рукой о пол; Танджиро, кажется, сполз со стены, потому что теперь его голова гораздо ниже, чем была, а ещё он сгибает ноги в коленях и стискивает ими торс Зеницу. Тот разрывает поцелуй, сквозь зубы стонет Танджиро в рот, потому что Иноске задевает пальцами простату, нетерпеливо ими толкается и растопыривает так, что Зеницу выгибается дугой от неповторимых ощущений. Это кажется сладкой пыткой, болезненным наслаждением, которое хочется одновременно побыстрее закончить и никогда не останавливать. Если всё так и продолжится, то Зеницу просто не выдержит. Может, только кончит раньше времени, а может потеряет сознание от таких головокружительных ощущений. Зеницу нисколько не удивится, если так и произойдёт. Видимо, мысли Зеницу витают в тяжелом воздухе вокруг и оседают чётким физическим воплощением, потому что Иноске с влажным звуком достаёт пальцы и рвано, нетерпеливо пытается перевернуть Зеницу на спину, однако тот резко обхватывает руками чужие запястья, не давая этого сделать. — Н-нет, нет, подожди, — на выдохе хрипит Зеницу и выпрямляется, пытаясь замыленным и расплывчатым взглядом увидеть отложенный куда-то на пол тюбик смазки. Находит слева недалеко от себя и берёт его в руки, одновременно с этим пытаясь избавиться от мешающих штанов, гармошкой собранных на щиколотках и икрах. С помощью Иноске всё-таки избавляется, откидывает куда-то вбок одним небрежным движением и дрожащими руками выдавливает на пальцы гелеобразную жидкость. Пока Зеницу растирает смазку между ладонями, Иноске и Танджиро тоже избавляются от злосчастных штанов, при этом случайно друг друга пнув и болезненно охнув. Зеницу не может сдержать смешок, потому что эти два идиота остаются идиотами в любой ситуации, даже во время секса. Видимо, что-то из разряда константы. Но он всё равно любит их именно такими, даже беспросветными дурнями. Особенно беспросветными дурнями. Зеницу обхватывает влажными ладонями две возбуждённые плоти и рвано двигает рукой, больше пытаясь растереть по стволам смазку, чем подарить удовольствие, однако всё равно слышит чей-то сдавленный стон и чьё-то шипение с громким вдохом через зубы. Зеницу не может различить, какой звук кому принадлежит, однако всё равно чувствует восхитительное удовольствие от подобного. Как жаль, что Танджиро и Иноске молчуны, толком не издающие звуки, кроме как громких вздохов, и вырвать у них обоих стоны практически невозможно. Танджиро, кажется, совсем съехал со стены, потому что теперь он лежит на полу, стискивая в руках чужие бёдра, а Иноске прижимается грудью к лопаткам Зеницу, всё ещё сжимая в руках его таз. Зеницу как можно быстрее пытается растирать смазку, неритмично водя ладонями по членам, и это, наверное, не так приятно, как могло бы быть, однако Агацума больше старается для себя (ему ведь потом мучиться с последствиями растянутой задницы), хотя всё равно с обеих сторон слышит громкое рваное дыхание и совсем редкие короткие стоны. Зеницу всё ещё чувствует нерастёртую смазку между пальцами, когда Иноске резко и нетерпеливо переворачивает Агацуму на спину с сиплым выдохом, не давая больше себя мучать. Зеницу роняет голову на пол, чувствуя, как руки Танджиро обхватывают его торс, и очень хочет извиниться за резкость Иноске и свой вес — почти шестьдесят килограмм не чувствуются пушинкой, в конце концов, — однако лёгкие и горло резко спирает, когда Зеницу чувствует две утыкающиеся в задний проход головки. — Готов? — тихо, но чётко спрашивает Иноске, наклоняясь над Зеницу и опаляя горячим дыханием губы. Зеницу нервно сглатывает и чувствует неприятный комок паники в горле — у него почему-то всегда так, внезапная нерешительность за секунду до. Танджиро мягко ведёт носом по шее, совсем ласково целует за ухом, пытаясь таким образом успокоить, и это работает: тот комок в глотке неохотно рассасывается, а по телу прокатывается волнительная дрожь. Зеницу жмурит глаза и через несколько секунд неловко кивает, потому что не уверен, что сможет сейчас внятно сказать хоть какую-нибудь фразу. Зеницу резко втягивает воздух через нос, цепляясь пальцами за руки Иноске, и честно пытается расслабиться, но всё тело неконтролируемо напрягается, когда Танджиро и Иноске медленно начинают входить. Ощущение неприятное, саднящее, немного резкое и слишком тянущее, от которого хочется уйти, однако Зеницу так сильно зажат между двух горячих тел, что даже вздохнуть трудно. Агацума так сильно жмурится, что веки начинают болеть, а в уголках глаз скапливаются совершенно непрошеные слёзы, которые Иноске быстро сцеловывает. Они входят достаточно медленно, чтобы боль была терпимой, но она всё равно есть; Иноске и Танджиро ведут губами влажные дорожки по шее, что-то шепчут на ухо, успокаивая, однако Зеницу не может разобрать ни слова и лишь выгибается дугой, с силой вцепляясь в плечи Хашибиры. Самая нелюбимая часть у Зеницу, хотя у кого она вообще любимая. Он пытается сконцентрироваться не на боли, а на бессмысленном шёпоте, ласковых поцелуях в шею, чьей-то грубой на ощупь руке на его члене, медленно скользящей вверх-вниз, мягких ладонях, успокаивающе гуляющих по телу. Когда они оба входят до конца и с мягким толчком останавливаются, Зеницу рвано выдыхает с совсем тихим стоном и откидывает голову назад, открывая глаза и видя светлый потолок перед глазами и тёмные пряди волос по бокам. Зеницу постепенно расслабляется и только сейчас замечает, насколько тяжело и сипло дышат Танджиро и Иноске, словно бы они только что устроили километровый забег и теперь отчаянно пытаются отдышаться. Зеницу косит глаза влево и видит, как Иноске сильно сжимает челюсть с отчётливо проступающими желваками и громко цедит сквозь зубы воздух, опираясь лбом о чужое плечо; Агацума не может повернуть голову так, чтобы увидеть лицо Танджиро, однако чётко чувствует (или слышит?) гулко бьющееся сердце и редкую дрожь, пробирающую всё тело снизу. Зеницу и представить не может, какие, наверное, приятные ощущения от подобной узости и тугости, и моментально краснеет, осознав, о чём он, чёрт возьми, думает. О своей же заднице он думает. Довольно неловко, если честно. В полупустой комнате эхом разносится хор из громких тройных вдохов-выдохов наряду с разрастающимся жаром в, наверное, пятьдесят градусов по Цельсию, и Зеницу чувствует, как на место болезненности постепенно приходит приятная заполненность и робкое желание качнуть бёдрами. Зеницу снова сглатывает скопившуюся слюну и тут же ощущает, как к его шее, ближе к кадыку, прижимаются губы с влажным языком и водят неясные узоры, и Агацума чувствует очередную покатившуюся по телу дрожь. Почему-то подобные ласки ощущаются сильнее, острее и одновременно нежнее в таких моментах. Танджиро с шеи переходит на нежную кожу за ухом, а после — мягкий, совсем невинный (был бы, если бы не два распирающих зад члена) поцелуй в щёку, и Зеницу от этого смущённо жмурится и вновь цепляется руками за плечи Иноске. Боль уходит окончательно, давая место сладкой истоме с подрагивающими от возбуждения конечностями и приятному чувству сильной заполненности, и Зеницу исполняет в реальность то желание качнуть бёдрами навстречу, как бы безмолвно сообщая им обоим, что можно продолжать. Танджиро от этого замирает на секунду и после вжимается носом в чужую шею, а Иноске громко сглатывает и приподнимается на руках. Зеницу случайно, совершенно случайно ловит взгляд Хашибиры и тонет в этих абсолютно тёмных и глубоких глазах, в которых видится лишь желание и что-то тёплое, тягучее, густое-густое, которое проявляется в чужой радужке совсем редко, но от которого внутри всё завязывается очередным узлом. Застыв от взгляда зелёных глаз, Зеницу пропускает тот момент, когда Иноске и Танджиро вновь начинают двигаться, поэтому, рефлекторно откинув голову, не может сдержать протяжного стона от короткого толчка взад-вперед. О, господи. Зеницу до, наверное, будущих синяков вцепляется в плечи Иноске, часто-часто дышит сквозь зубы и выгибается дугой, когда кто-то из них при очередном коротком толчке проезжает членом по той самой точке. Танджиро и Иноске двигаются одновременно, и эта почти что идеальная синхронность до ужаса пугает. Пугала бы, если бы у Зеницу была хоть какая-то возможность подумать над этим, но сейчас он может лишь концентрироваться на ощущениях и отчаянно пытаться не стонать, иначе им всем окончательно сорвёт крышу. Хотя, наверное, её сорвало ещё давным-давно, когда Танджиро и Иноске впервые поцеловали его. Зеницу бесповоротно проваливается в задаче «быть тихим», когда они оба начинают горячо терзать его шею и ключицы вместе с ускоряющимся темпом толчков. Если до этого Агацума хоть как-то пытался следить, кто что делает, то сейчас не может даже сосредоточиться на этом, абсолютно теряясь между этими восхитительными касаниями. Кто-то влажно, по-собачьи облизывает его шею и после прикусывает, а кто-то крепко прихватывает зубами кожу возле ключиц и проводит по ней языком; кто-то горячо-горячо дышит на ухо и мнёт влажными губами мочку, а кто-то впивается в губы и остервенело мнёт их, собственнически хватая за подбородок. Зеницу глухо мычит в поцелуй, а когда он прерывается, то громко и несдержанно стонет в горячий воздух, потому что те ритмично и совсем беспощадно проезжаются по простате почти при каждом движении. Зеницу чувствует, как глаза начинают щипать от слёз из-за этого абсолютно сумасшедшего калейдоскопа ощущений; его довольно часто пробирает на слёзы во время этого процесса, и Зеницу уже привык, если честно, всё равно ведь плачет по любому поводу. Иноске слизывает солёные капли с висков, целует в уголки глаз и крадёт очередной стон, впиваясь в губы и скользя напористым языком вглубь рта. Темп всё ускоряется, и Зеницу чувствует, что он сейчас умрёт. Умрёт в очередной раз, потому что это чистейшее безумие и сумасшествие, по крайней мере ощущения именно такие: жар от двух тел, рваное и тяжелое дыхание, короткие чужие стоны, звонкие шлепки кожи о кожу, до неприличия растянутый зад и абсолютно дикие ощущения, такие, что хочется безудержно выть от удовольствия, но Зеницу пока не потерял последние остатки самообладания, чтобы издавать такие звуки. Пока не потерял. Зеницу не знает, куда деть руки и ноги, поэтому беспомощно царапает пальцами плечи Иноске и почти что до боли поджимает пальцы на ногах. У Зеницу шея, наверное, к завтрашнему дню будет состоять из одного огромного укуса-засоса, в который слились все маленькие, но что он вообще может сделать, если его начинает дико вести от одного только ощущения губ на шее и вести вдвойне, если это делают Танджиро и Иноске одновременно. Зеницу вообще с ума сходит, когда они начинают его ласкать и трогать в самых невообразимых местах, и он безбожно соврёт, если скажет, что ему это совершенно не нравится. Танджиро и Иноске ритмично вбиваются в Зеницу, не сбиваясь и не уменьшая быстрый темп, и он чувствует, как его тело потряхивает от каждого нетерпеливого и резкого толчка. Зеницу, насколько позволяет узкое пространство между телами, двигается навстречу, дергается от каждого движения, извивается и издаёт несдержанные стоны, терзая собственные губы в бесполезной попытке умолчать, — всё это похоже на безумную, сладко-болезненную пытку, от которой становится физически плохо и одновременно хорошо. Воздуха вокруг совершенно не хватает, так не хватает, что Агацума не может отдышаться и отчаянно пытается хватать ртом воздух. Как же Зеницу горячо. До того горячо, что в ушах раздаётся длинный звон, а внутри всё плавится от бесконтрольного жара и огня. Зеницу жмурится, потому что у него совершенно нет сил открыть глаза: с каждым нетерпеливым толчком темп ускоряется, и совсем скоро он станет совсем невозможным, до того быстрым и невозможным, что Зеницу не выдержит и кончит, даже толком не коснувшись собственного члена. Горячие и совсем тяжёлые хрипы под ухо, иногда срывающиеся на стоны, никак не помогают держать себя в руках. Зеницу, если честно, вообще себя уже не держит: он бесконтрольно хнычет-стонет от каждого толчка, распластывается по Танджиро окончательно и бесстыдно подмахивает бёдрами, делая проникновение ещё глубже и приятнее. Его снова целуют — Зеницу так теряется, что уже даже не может понять, чьи это губы, — снова кусают за шею, снова водят руками по телу, снова убирают слёзы с глаз то языком, то губами (он не может понять точно), снова делают особенно приятные толчки, снова несдержанно и коротко стонут прямо в ухо и раз за разом повторяют все эти действия в разном порядке. Пиздец — нет никакого другого более ёмкого и лаконичного слова, которое бы объяснял происходящее. Зеницу выгибается дугой, насколько позволяет узкое пространство между двумя телами, и чувствует себя на абсолютной болезненно-сладкой грани, такой, когда до срывания всех оставшихся резисторов остаются считанные мгновения. Так, в принципе, и случается. Оргазм настигает его так оглушительно и неожиданно, что Зеницу невольно вгрызается в чужое плечо и протяжно, очень громко стонет, хотя это больше похоже на мычание. Агацума даже, кажется, невольно бьёт острыми пятками поясницу Иноске, однако у него совершенно нет времени и сил подумать об этом: в голове взрываются петарды, по телу проходится неконтролируемая и сильная дрожь, а внизу всё напрягается и сжимается так, что Зеницу выгибается кривым мостом. Где-то на краю сознания он слышит звонкие шипение и рычание над ухом, чувствует, как в него вбиваются ещё пару раз и сильно сжимают в крепких тисках, почти что одновременно кончая со звонкими двойными стонами. Танджиро и Иноске обмякают, и это довольно странное и волнительное ощущение: два подрагивающих члена внутри и тёплая-тёплая сперма, чувствующаяся почти что горячей. На самом деле кончать внутрь — не самая лучшая идея, потому что Зеницу потом полчаса ещё будет вымывать её из себя, однако сейчас у него нет никакой возможности об этом думать, а тепло внутри приятно расслабляет. Зеницу откидывает голову назад, пытаясь отдышаться с бешено стучащим сердцем в глотке, и чувствует приятную слабость по всему телу и иногда проходящую дрожь в конечностях; те двое тоже громко дышат, опаляя дыханием кожу. Танджиро щекочет прядями волос щёку, мягко обнимая, а Иноске прячет лицо, утыкаясь носом в шею и всё ещё стоя на руках. Как у него ещё остаются силы не упасть, совсем медленно и лениво думает Зеницу, хотя так, наверное, даже лучше, потому Танджиро совсем сплющится под таким весом. Проходит какое-то время, когда по комнате перестают разносится громкие и рваные выдохи, а к Зеницу возвращаются привычные мысли вместе с внезапно накатившей усталостью. Он немного двигает бёдрами в попытке размять затёкшие конечности и тут же морщится от неприятных и влажных ощущений, потому что Танджиро и Иноске всё ещё внутри, и Зеницу смущается от этой мысли, хотя такое уже далеко не в первый раз. — Может, вы выйдете из меня? — недовольно бормочет Зеницу и толкает коленями Иноске, заставляя того хотя бы двинуться. — Не хочу, — бескомпромиссно отвечает Иноске, и его голос звучит глухо. — Ты слишком тёплый и узкий. Зеницу не находит слов, чтобы возмутиться, а ещё чувствует, как отчаянно краснеет от этих слов, поэтому просто хватает рукой подбородок Хашибиры и резко отодвигает от себя на полностью выпрямленную руку. Иноске на это мычит недовольное «эй» и пытается лечь обратно; Зеницу слышит сдавленный смешок позади, и думает, что это, наверное, действительно забавно выглядит со стороны. Иноске всё же слушается и медленно выходит из тела с очень смущающим влажным звуком, похожим на причмокивание; Танджиро почти сразу следует за ним, и Зеницу сдавленно шипит и морщится, потому что ощущения не болезненные, но всё равно немного неприятные. Пустота чувствуется странно и до нелепости неправильно, хотя Зеницу знает, что это скоро пройдёт. Он с трудом перекатывается на бок вместе с Иноске, освобождая бедного придавленного Танджиро, и прижимается к двум тёплым телам одновременно. Зеницу понимает, что в ближайшее время совершенно не способен нормально двигаться, потому что всё тело неприятно саднит и тянет. Зеницу чувствует медленно вытекающее из него семя, и это осознание заставляет прокатится волнующую дрожь по телу, однако Агацума пытается пресечь на корню новое возбуждение, потому что на сегодня уже явно хватит. — И как я теперь до ванной дойду, — недовольно ворчит Зеницу, — вы вообще меня не жалеете, господи. Как вы только… Зеницу не успевает договорить, потому что Иноске нагло затыкает его рот поцелуем, сминая и кусая губы и проходясь языком по зубам. — Как же ты любишь ныть, — фыркает Хашибира и отстраняется. Зеницу не успевает открыть рот для ответа, как Танджиро, повернув его голову к себе, мягко целует того в щёку, а после касается чужих губ своими, совсем ласково и нежно облизывая их языком. Зеницу тает от этого прикосновения и чувствует, как всё недовольство сходит на нет. — Мы понесём тебя на руках, если ты этого хочешь, — с улыбкой произносит Танджиро. — Только давай ещё немного полежим. Зеницу соврёт, если скажет, что это предложение ужасно и он скорее на четвереньках поползёт, чем согласится, однако это всё равно звучит неловко. А вдруг кто увидит? Как они это будут объяснять? Но Зеницу согласен немного полежать, потому что ему очень нравится, когда к нему так прижимаются Танджиро и Иноске. Агацума глубоко вздыхает, кивает и довольно жмурится, когда те начинают нежно его целовать.