Константа

Зеницу просыпается с мыслью: вот он, последний шанс, не испорть, не сломай, не соверши ошибку — гремит набатом в голове, царапает стенки черепа и лезетлезетлезет наружу, чуть ли не срываясь с языка в пустой потолок. Сердце при одном представлении, как это всё будет вживую, пропускает пару ударов и тут же начинает биться бешеным ритмом, будто бы Зеницу прямо сейчас стоит перед двумя такими необходимыми людьми и открывает рот, чтобы сказать нечто важное. День обещает быть сложным. Зеницу ещё вчера вещи собрал, вот, лежат молчаливым укором возле стенки, напоминают, кричат безмолвно, и Агацума хочет сказать им заткнуться, но это же вещи. Куски ткани с пластиком и немного металлом, бумажки, карандаши-ручки-ластики — всё необходимое для учёбы в престижной школе для престижного мальчика. Зеницу отчего-то тошнит. Он, конечно, не успевает толком умыться и даже позавтракать, как к нему в дом врываются два урагана и сметают на пути абсолютно всё; Шихан, конечно, разрешает этим двум ураганам нагло украсть Зеницу на весь день; Кайгаку, конечно, лишь фыркает и говорит что-то неприятное, на что все трое корчат рожи. Танджиро и Иноске — простецкие деревенские мальчишки, ещё не выросшие толком из битв на палках и лазаний по деревьям, а ещё беспечных шалостей в лесах и кражей сладких ягод с чужих огородов, а у Зеницу выбора-то не было, кроме как бесповоротно и безвозвратно в них влюбиться. Вот так раз — и всё, конечная, одноразовое путешествие без возможности купить билет обратно. Классическая мелодрама из столичного парня и деревенской простушки и их запретной любовью, только девочек тут нет. Было бы, конечно, легче, будь кто-то из них девочкой, однако безумия бы это не уменьшило. Зеницу бесповоротно сошёл с ума. Пытался исправиться, забыть, не чувствовать, однако каждый раз натыкался на бесконечную белую стену, за которой — спокойная, счастливая жизнь без этих отравляющих чувств и за которую перебраться невозможно. Зачем Танджиро и Иноске его влюблённость, если самому Зеницу она ни к чёрту. Вот и молчит целых два года, два безрезультатных, сумасшедших, длинных и одновременно коротких года. А сегодня — последний день, как он здесь. Всё. Больше ничего не будет. Ни краденых ягод, ни лазаний по деревьям, ни пробежкам по лесу, ни волшебных ночей с обсуждением самых разных мыслей — н-и-ч-е-г-о, только лишь безрезультатная учёба в престижной старшей школе для престижных городских мальчиков. Зеницу не знает, радуется он этому или нет. Но в одном он уверен точно: скажет в последнюю минуту о своих чувствах, распрощается навсегда и уедет на поезде в далёкое ничего, пустоту, потому что без них толком не смыслит свою жизнь. Даже писем писать не собирается, потому что надеется, что забудет. Что забудут. Зеницу горько. Весь последний день они проводят так же, как и все остальные: болтаются по деревне, по окраинам, заходят в лес, снова гуляют, заглядывают к матери Танджиро, едят вкуснейший свежайший обед и снова отправляются восвояси. Маются бездельем, общаются ни о чём, и у Зеницу как всегда тянет под солнечным сплетением так болезненно, так привычно, будто бы родился с этим чувством. Так хочется сделать столько вещей: повалить на зелёную траву, зацеловать до саднящих губ, притереться в тёплых тройных объятиях, заснуть вот так и проснуться лишь тогда, когда наконец-то настанет счастливая жизнь, да только априори невозможно. Вот так, несбыточно и неосуществимо, потому что ничего из этого списка не нужно ни Танджиро, ни Иноске. Разве что в траву повалить, но только лишь ради веселья. Б-о-л-ь-н-о. И с языка всё хочет сорваться такое трепетное «люблю», только горло каждый раз спирает, отчего Зеницу и слова вымолвить не может. Разбивается постепенно на мелкие осколки, обрастает ветвистыми колючими трещинами, как старинные вазы со странными узорами на фарфоре, ломается неконтролируемо и навсегда. Треск-треск. Как угли в костре. Ломается от каждых улыбок, от случайно пойманных взглядов, от неловких и неожиданных касаний — Зеницу чувствует, как искрит своими чувствами, словно оголённые провода, и ему иррационально кажется, что те оба знают. Догадываются, понимают — не настолько же идиоты, в конце концов, — только не говорят ради чужого блага. Зеницу невероятно страшно, что всё может разрушиться в один момент. Как спичка ломается от двух пальцев, так и их дружба разлетится в щепки от трёх волнительных слов. Но Зеницу всё равно уедет навсегда из этой деревни, так что разрушать-то нечего. Пока, конечно, есть чего, но когда за ним закроются двери поезда — уже нечего. Зеницу, если честно, не хочет, чтобы всё разрушалось. Он слишком привык ко всему этому: к утренним подъёмам, к улыбке Танджиро, к ухмылке Иноске, к их безобидным авантюрам, к их маленьким спорам, к их такому невероятно уютному обществу, в котором Зеницу чувствует себя по-настоящему счастливым. Как жаль, что Зеницу оказался бракованным в их маленькой троице друзей. Вечер наступает неожиданно, отчего все трое быстро бегут к дому Шихана. Зеницу быстро переодевается — эта одежда насквозь пахнет лесом, жёлудями, ягодами с чужих огородов, а ещё почти что неуловимыми, но такими важными запахами Танджиро и Иноске. Как только приедет домой, Зеницу застирает эту одежду и зальёт непозволительно огромным количеством кондиционера, чтобы навсегда вывести запах. Есть даже такое выражение — сжигать мосты, и Зеницу думает, что он это, наверное, и собирается сделать. Опалить беспощадным пламенем все счастливые воспоминания, превратить в пепел все возможности и навсегда уехать в далёкий Токио, чтобы больше никогда ни о чём не вспоминать. Зеницу так невыносимо жить с невыраженными чувствами, но знает ведь, знает, что не взаимно, поэтому они так и остаются тайными, секретными. Запертыми в ящике Пандоры с утерянным ключом, хотя так хочется его открыть. Когда они добираются до станции, то солнце уже садится за горизонт, а до последнего поезда до Токио — минут пять-десять от силы. Зеницу готовится, репетирует в голове такие важные слова, однако сбивается каждый раз на начале, потому что Танджиро с Иноске говорят что-то нелепое или шутят смешно, отчего Зеницу не остаётся ничего, кроме как искренне засмеяться. Все его вещи вошли в одну наплечную сумку, которая лежит сейчас молчаливым укором на каменной плитке маленькой станции без крыши. Сумка напоминает, безмолвно кричит (скажискажискажи), и Зеницу мысленно просит её заткнуться. Ему только лишь пятнадцать, и он знает, что буквально через пару лет его любовная драма будет казаться ему бессмысленной и глупой, однако сейчас у него паника застревает в горле вместе с тревожно бьющимся сердцем: ледяные пальцы дрожат, челюсть сейчас тоже начнёт постукивать, а по шее стекает холодный пот. Нужно сказать, нужно рассказать, да только глотку когти отчаяния стискивают так сильно, что не получается и вздохнуть. И вся эта ситуация кажется чуть ли не решающей в его жизни. Хотя, вполне возможно, что так и есть. Зеницу неожиданно вспоминает, что не сказал кое-чего Танджиро и Иноске. Одну вещь, которую держал до последнего ради их же блага. — Я больше не приеду, — говорит Зеницу никаким голосом, словно бы вещает о том, что завтра будет солнечно или что сейчас на улице маленький ветер. Таким немного безразличным тоном, будто ему всё равно на сказанное, хотя по его слезящимся глазам точно видно, что это не так. Танджиро и Иноске замирают на мучительные секунды — до поезда три минуты, — смотрят непонимающе на Зеницу, и лица у них становятся такими отчаянно-смешными, что Агацума обязательно бы засмеялся, если бы не ситуация. — Как — не приедешь? — спрашивает Танджиро, и от его неверящего голоса сердце разрывается на части. — Ты же знаешь, что не умеешь шутить, тупица, — хмурится Иноске, однако всё равно в его глазах плещется почти что незаметная паника. Зеницу опять ломается. До поезда две минуты. Две долгих, невыносимых минуты. — Я не шучу. Я больше не приеду, — повторяет Зеницу и честно пытается контролировать свой голос. — Это был последний день. Всё. Мы больше не увидимся. Никогда. Агацума смотрит в пол, на сумку, на свои начищенные до блеска ботинки, так сильно контрастирующие с грязными сандалями Иноске, и думает, насколько же он здесь лишний в своей чистенькой качественной одежде, которой деревенские изношенные лохмотья далеко не ровня. Зеницу не хочет поднимать голову, потому что увидит Танджиро и Иноске. Их взгляд. Их лица. И всё равно поднимает голову. Само как-то. Почему-то. Неконтролируемо совсем. Танджиро смотрит неверяще, почти отчаянно, широко раскрыв глаза, с приоткрытым ртом и таким растерянным видом, что невольно хочется успокоить и приласкать, как мать успокаивает и ласкает своих расстроенных детей. Танджиро даже не шевелится, даже челюсть его не подрагивает — замер в бесконечную вечность, словно бы время остановилось. Иноске хмурится так, что излом бровей чуть ли не на девяносто градусов, смотрит рассерженно и даже немного обиженно, открывает-закрывает рот как рыба в попытке хоть что-нибудь сказать. Сжимает кулаки до белых костяшек и всё порывается куда-то убежать, только больше похоже на пьяное шатание. Наконец-то произносит излишне громко, излишне грубо и надорвано: — Какого чёрта ты говоришь это нам за две минуты до поезда?! Зеницу жмурится, потому что совсем, совсем не готов к такому разговору, хотя и пытался подготовиться, воспроизводил в голове каждую возможную реплику, разрабатывал собственный беспристрастный ответ и всё равно не справился. Зеницу совсем не хочет их покидать. Только сейчас начинает ощущать это острое пульсирующее в груди желание, но выбора у него нет. Совсем нет. Или так, или никак. Зеницу смотрит в сторону рельс, туда, откуда прибудет поезд. Оранжевое закатное солнце вот-вот зайдёт за горизонт, погрузив весь мир в бесконечную тьму и пронизывающий холод, как если бы отключили электричество. Небо контрастное до боли в глазах: такое голубо-красное, резкое, кажущееся до нелепости одиноким без оранжевого солнца, которое вот-вот исчезнет с горизонта. Одна минута до поезда. Зеницу ёжится, шмыгает с полувсхлипом, потому что нос из-за холодного ветра заложило, и снова возвращает взгляд на друзей. Те выглядят настолько несчастными, что Зеницу ломается. В очередной раз. Тысячный? Миллионный? — Но почему? — совсем отчаянно тянет Танджиро. — Ты же раньше всегда приезжал по каникулам, что не так в этот раз? Да всё, чёрт побери, не так: ваши глаза, ваши лица, улыбки, действия, жесты, характеры, тела, мои чувства к вам — Зеницу хочет прокричать каждое слово им в ухо, отчётливо, с надрывом, так громко, чтобы лопнули барабанные перепонки, но. Внутренности стягивает в такой болезненный тугой узел, что Зеницу почти сгибается пополам. Зеницу открывает рот, чтобы пойти по плану: вот сейчас рассказать о своих чувствах, рассказать всё-всё-всё и сразу убежать в подъехавший поезд. Три обыкновенных действия, которые нужно совершить. Агацума пытается вытолкнуть из глотки хоть какой-то звук, но. Почему-то ничего не получается. Позади слышится стук колёс, словно бы стучат адские барабаны. — Зеницу, пожалуйста, не уходи, — совсем странным голосом говорит Танджиро и подходит на один шаг ближе, отчего Зеницу в ответ на один шаг отходит. — Приезжай хоть изредка. Хоть раз в год. Пожалуйста. Зеницу сглатывает, мотает головой, хватает свою дорожную сумку и отходит на ещё один шаг назад. Чувствует, как у него сердце прямо сейчас выпрыгнет из глотки. — Объясни хотя бы, почему ты больше не собираешься приезжать! — рычит Иноске и приближается ещё на два шага. Над тихой деревней раздаётся адский громогласный вой со стуком колёс: поезд приезжает на перрон, с шипением останавливается и выдыхает так много пара, что Зеницу кашляет. Резкие звуки отрезвляют достаточно, чтобы прийти в себя, но абсолютно недостаточно, чтобы Зеницу перестал паниковать. — Потому что… я… — запинается Зеницу, с паникой переводит взгляд то на Танджиро, то на Иноске, и совсем отчаянно думает: нет, не смогу, не скажу, слишком сложно, нет. — Я вас… Они смотрят пронзительно и внимательно, так, словно бы дальнейшая фраза решит им всю жизнь, и Зеницу почти готов заплакать. От Танджиро и Иноске физически чувствуется непонимание и такая звонкая боль, что Агацума толком не может двинуться, как и хоть что-нибудь сказать; неужели они так сильно не хотят, чтобы Зеницу уезжал, неужели так сильно привязались, что теперь смотрят на него столь болезненно-горько. — Я вас… — снова повторяет Зеницу и неожиданно понимает, что не может продолжить. Никак. Вроде бы так просто сказать одно обыкновенное слово «люблю», хотя бы по буквам произнести, но отчего-то не получается. Зеницу словно перестаёт уметь говорить, превращается в немого, отчаянно желающего рассказать всему миру о своих идеях и мыслях. В груди как назло эта чёртова влюблённость разрастается терновым кустом. Паника собирается неприятным комом в горле, и Зеницу снова смотрит на Танджиро и Иноске. Ловит их взгляды. Почти что видит в их глазных яблоках отражение себя: взъерошенного, испуганного, совсем жалкого. Хотя он так всегда выглядит, если честно. Зеницу делает один маленький шажок назад. Второй. Видит напротив в двух парах глаз отчаяние, смешанное с какой-то другой эмоцией, которую не может расшифровать, и не придумывает ничего лучше, кроме как позорного побега. Он срывается с места, за секунды добирается до лестницы и забегает внутрь поезда под чьё-то отчаянное «стой!», даже не посмотрев напоследок. Он действительно просто сбегает. Зеницу не успевает сесть на своё место, как по иронии судьбы поезд трогается с тяжёлым толчком, отчего Агацума неуклюже плюхается на сидение. Он не сказал. Даже не попрощался нормально. Даже, господи, не сказал обыкновенного «пока». Только сбежал, как последний трус. Зеницу смотрит вникуда, потерянно отдаёт билет кондуктору, так же потерянно забирает обратно и растекается по дивану, смотря в окно. Солнце уже окончательно зашло за горизонт, поэтому вместо знакомых деревьев и природы Зеницу видит лишь отражение себя. Как будто вырубили электричество. Сняли погасшее солнце с неба, как выкрутили бы поломанную лампочку из люстры, вытащили провода из гнёзд, оставляя весь мир без света. Внутри, кажется, окончательно ломается какое-то нечто и тяжело давит осколками; чувства не исчезают, они беснуются внутри недовольным ураганом и хотят вырваться наружу вместе с бесполезным сердцем и бесполезными лёгкими. Зеницу чувствует себя таким жалким, таким незначительным на фоне остального мира, что хочется кричать. Он отчаянно желает остановить поезд, вернуться, клятвенно пообещать, что будет приезжать всегда-всегда, рассказать обо всех своих чувствах — боже, что за глупость: думать, что из-за такой мелочи они от него отвернутся. Не раз говорили, что вместе и навсегда, не раз это доказывали, так почему Зеницу такой идиот? Почему он даже не попрощался нормально, а просто оставил их двоих на перроне? Бросил без ответов? Три — сказать, что уезжает. Два — сказать о своих чувствах. Один — зайти в поезд и уехать. Зеницу сделал лишь два действия, превратив одно в такой пустой ноль. Зеницу прижимается лбом к окну, чувствует, как его разрывает на части. Думает, что теперь уже точно никогда сюда не вернётся, потому что физически не сможет, и очень хочет заплакать. Что он, собственно, и делает, потому что теперь ему ещё хуже.