Константа

Танджиро никогда бы не подумал, что ему будет настолько хорошо от подобных действий. Скажи ему такое год назад, он бы не поверил и остался в сильном недоумении, потому что он же совсем не такой. Ему же никогда нечто подобное не понравится, он ведь не извращенец или фетишист, — что за глупости и вульгарные мысли? Но кто же знал, что вид Зеницу или Иноске, влажно облизывающих его пальцы с горячим взглядом исподлобья, будет настолько восхитительным, что у Танджиро почти сразу же встаёт. Кто же знал, что Зеницу поначалу робко берёт чужую руку, пробегается пальцами по ладони и ведёт ногтями еле чувствующуюся линию, а потом трепетно кладёт два чужих пальца на чуть высунутый язык и затягивает в рот на одну фалангу. Кто же знал, что уже от этого у Танджиро по спине пробегают мурашки. Зеницу облизывает подушечки пальцев, и рот у него непозволительно горячий и влажный, из-за чего возникает контраст холодной от волнения руки и тёплого-тёплого языка. Тот засасывает внутрь уже на две фаланги, ведёт юрким язычком меж пальцев и одновременно поглаживает двумя свободными руками ладонь; у Зеницу рот очень влажный, и это, наверное, для кого-то было бы противно, но Танджиро от одной только мысли о смазанных тёплой слюной пальцах чувствует, как ему становится плохо. Апогеем сладкой пытки становится момент, когда Зеницу наконец-то поднимает взгляд, и он должен быть смущённым или хотя бы неловким, но он обжигающий, горячий до невозможности. Нет ни единого намёка на смущение, лишь потемневшая до тёмно-карего радужка и сплошная лисья хитрость. Танджиро нервно сглатывает большой ком, застрявший в горле, пока Зеницу продолжает вылизывать его пальцы в своём рту и неотрывно, немигающе смотреть. Танджиро чувствует себя пригвождённым к полу взглядом, чувствует застывшие конечности и гулко бьющееся сердце, чувствует, как ещё немного и отберёт свою руку из сладкого плена, потому что это уже невыносимо. Зеницу поднимает голову, и взгляд уже становится не исподлобья, а откуда-то сверху вниз, и таким обжигающим и до невозможности пылким, что у Танджиро буквально нет сил отнять свою руку. У него в принципе нет сил ни на что, кроме как постоянно громко сглатывать и смотреть на то, как Зеницу самозабвенно вылизывает его пальцы. Он засасывает их чуть глубже, облизывает по всей длине и чуть прикусывает зубами — у Камадо мысли не в порядке от одного ощущения горячего влажного языка, а от зубов случается короткое замыкание в голове. Внутренности связывает сильнейшим узлом, когда Зеницу с томным взглядом пошло приоткрывает рот и мучительно медленно достаёт пальцы изо рта. Танджиро видит блестящие влажные губы, тонкую тянущуюся ниточку слюны, которая почти сразу обрывается, маленькую кромку зубов, кокетливо выглядывающую из-под губ. Чувствует неприятный холодок на пальцах и сильную влажность, а ещё то, насколько сильно у него бьётся сердце и насколько сильно Танджиро сходит с ума, раз его с полоборота заводит нечто подобное. Кто же знал, что Иноске без прелюдий сразу засасывает пальцы в до невозможности горячий рот, засасывает сразу до — господи — последней фаланги и смотрит так вызывающе, словно бы взглядом говорит: ну что, доигрался? Кто же знал, что у Танджиро от подобной резкости и напора дрожь пойдёт по всему телу. Иноске плашмя лижет, не отводит взгляд, ведёт горячим языком по кромке ногтей и по коже на сгибах, даже чуть покусывает. Начинает вот так сразу, с наскока, и у Танджиро нет ни секунды перевести дух и собраться с мыслями. Иноске смотрит сверху вниз, высовывает пальцы изо рта лишь для того, чтобы провести по всей длине языком, почему-то ухмыляется и снова засовывает в рот. Больше похоже на провокацию или игру в кошки-мышки, и Танджиро чувствует себя загнанным в угол. Иноске напирает, заставляет прогнуться назад, приковывает чужой взгляд к себе и вытворяет такие вещи языком, которые, по сути, вытворять уметь не должен. Танджиро при первой встрече с Иноске даже подумать не мог, что тот может вылизать обыкновенные пальцы так, что прошибает тело высоковольтным током. Иноске вот так чередует, высовывает-засовывает, отчего у Танджиро появляются совсем неприличные ассоциации, но мысли даже не успевают сформироваться во что-то цельное и структурное, потому что горячий язык и рот этому абсолютно не способствуют. Иноске лижет так, словно бы сейчас собирается откусить и проглотить, крепко держит ладонь двумя руками и не даёт ни шанса вырваться из мучительного плена. Он ведёт широким языком меж пальцев, прикусывает кожу на фалангах и действует, словно профессиональная ойран с многолетним стажем. Вертит кисть руки для лучшего удобства, наблюдает со сощуренными глазами, и Танджиро не знает, куда ему лучше смотреть: на эту тёмную зелёную радужку без малейшего намёка на целомудренность или влажные двигающиеся губы, в которых то исчезают, то появляются мокрые пальцы. Заканчивает Иноске с укусом, широко открытым ртом, выпуская изо рта пальцы с влажным причмокивающим звуком, и таким возбуждённым, тёмным взглядом, что Танджиро даже забывает к чёртовой матери, как его зовут и кто он такой. Кто же знал, что от вида Иноске и Зеницу, активно вылизывающих его пальцы, словно бы это леденец или мороженое, Танджиро будет настолько возбуждаться. Даже несмотря на низкую чувствительность ладоней из-за постоянных тренировок, Танджиро буквально сходит с ума от такого вида и ощущений. Эти взгляды, влажные звуки, горячие языки и движения — кто же, господи, знал, что Танджиро нечто подобное будет настолько сильно нравиться. Зеницу всегда знал, что у него очень чувствительная шея, но даже не подозревал насколько, пока Танджиро и Иноске этого не показали. Сначала они пробегаются отчего-то холодными пальцами по коже от ключиц до линии челюсти, вызывая дрожь в конечностях, потом просто водят неразборчивые узоры по коже. Две холодные руки, постепенно теплеющие, прижимаются к шее, и Зеницу невольно думает: беззащитен, полностью беззащитен, доверяет им двоим буквально самую важную часть своего тела. Резкий поворот в сторону, щёлчок и всё. Конец. Но поэтому и доверяет, потому что вместо щелчка Танджиро и Иноске гладят кожу, царапают короткими ногтями, задевают дёргающийся кадык и ведут пальцами по выступающим от волнения мышцам. Делают всё то, от чего Зеницу жмурит глаза от удовольствия. Пальцы сменяются губами, и Зеницу откидывает голову и рвано дышит, пока Танджиро и Иноске начинают сладко мучать его шею. Сначала невинные, сухие, еле заметные касания губами, чувствующиеся даже несколько щекотными, которые постепенно превращаются во влажные засосы и обратно. Танджиро сидит сзади, ладонью приподнимает светлые пряди и ведёт дорожку поцелуев по линии роста волос; Иноске напирает спереди, прикусывает нежную кожу за ухом и ведёт носом вниз, ближе к ключицам. Танджиро уже влажно целует надплечье, сжимая в объятиях, а Иноске размашисто лижет выступающие ключицы. Их волосы щекочут шею, провоцируя короткую дрожь, или, может, Зеницу дрожит от этих безумно приятных ощущений. Он рвано и громко выдыхает воздух, чувствует жар обоих тел и не знает, за что схватиться руками, потому что Зеницу не уверен, что он сможет хотя бы сидеть без поддержки. Танджиро нежно целует, мягко прихватывает кожу зубами и тут же зализывает её, ведёт дорожки из настойчивых касаний губами и горячо-горячо дышит в шею. От мягких влажных губ у Зеницу сердце бьётся заполошной птицей и отчаянно пытается вырваться из груди. Танджиро начинает нежно, но под конец всё больше смелеет и напирает: хватает зубами кожу безболезненно, но крепко, оставляет багровеющие бесстыдные засосы и продолжает мучать шею. Иноске ловит губами прыгающий кадык, чуть кусает, лижет выступающий на коже бугор и плашмя ведёт языком по линии челюсти, как собака. Горячо дышит в шею, кусает везде и вся, мучает надплечье и ключицы и крепко-крепко держит в руках, словно бы не ограничивает возможности чужих движений, а сам пытается удержаться и не упасть. По крайней мере так кажется Зеницу, потому что у того отчего-то дрожат ладони, что отдаётся даже в цепкой хватке. Зеницу от этих прикосновений горит, сгорает в адском пламени и не думает, что хоть когда-нибудь придёт в норму после такого сумасшествия. У него постоянная дрожь по всему телу от острого возбуждения, отчаянная необходимость то ли всё это прекратить, то ли продолжить до бесконечности. Сколько раз уже такое было, а всё равно, как в первый раз. Зеницу хнычет, когда они почти что одновременно оставляют засосы, и пытается собраться с силами, когда те останавливаются на недолгие секунды и ощутимо выдыхают в шею. Зеницу с одного такого затишья ведёт не хуже, чем с самих касаний, потому что такая тишина со вздохами кажется невероятно интимной и сближающей; он не видит их лиц, взглядов, но и без этого прекрасно знает, какие они сейчас: покрасневшие, горячие, томные, до невозможности возбуждённые, и это работает как спусковой крючок непонятно для чего. Наверное, для всего. Они придвигаются ближе, интимнее, заставляя исчезать кислород в узком пространстве вокруг, и от этого возбуждает не меньше. Они прекрасно знают, что особенно чувствительны кожа за ухом и то мягкое место на стыке шеи и ключиц, поэтому дарят особенное внимание именно этим местам. Танджиро дует на влажную кожу за ухом, заставляя табун мурашек забегать по спине от приятного холодка, коротко целует туда и прикусывает мочку уха. Иноске цепляет передними зубами кожу на надплечье, чуть двигает нижней челюстью вправо-влево, как бы перекатывая кожу на зубах, и это отзывается еле ощутимой болью, однако у Зеницу сейчас то состояние, при котором подобные ощущения делают всё только острее, чувственнее. На самом деле это даже болью назвать трудно, потому что Иноске, конечно, напористый и грубый, но всегда знает границу между наслаждением и болезненным ощущением. Они оба шепчут какие-то непристойности, опаляя уши горячим дыханием, и Зеницу отчаянно краснеет от этого. Подливает масла в огонь его истерзанная поцелуями шея, которая буквально горит от следов губ, языков и зубов, и, боже, Зеницу соврёт, если скажет, что ему это совершенно не нравится. Ему до жути, до безумия нравится вот так: чтобы одновременно, оба сразу, чтобы контрастно, горячо, влажно, чтобы укусы и засосы, чтобы вело до поджимающихся пальцев на ногах, чтобы на завтра не осталось ни одного живого места. От одной такой мысли вкупе с невероятными ощущениями по телу проходится очередная волна дрожи. Возможно, Зеницу немного мазохист, но в такие моменты это его совершенно не волнует. Он может думать только о том, как ему хорошо плавиться и глухо стонать под поцелуями Танджиро и Иноске, как они вытворяют такие восхитительные вещи, как это в принципе чувствуется: приятно, до одури приятно и восхитительно. Зеницу всегда знал, что у него чувствительная шея и что его ведёт от одних только прикосновений к ней, но он никогда бы не подумал, что его будет буквально трясти от возбуждения и восторга, когда Танджиро и Иноске будут подобным образом трогать его шею. Иноске всю жизнь считал, что его потрясающая возможность ощущать мир через тактильность — преимущество перед другими, но это убеждение резко пошатнулось в своей истинности, когда Зеницу и Танджиро начали касаться его по-особенному. Не дружескими объятиями или ободряющими похлопываниями по плечу, а совершенно иначе. Когда, например, Зеницу садится на чужие бёдра, прижимая своим весом к полу, и смотрит с прищуром так внимательно, словно пытается вытянуть душу с самого дна. Не отрывает цепкого взгляда и на пробу касается самыми кончиками пальцев груди. Поначалу робко, почти что пугливо ведёт пятернёй по коже, чуть царапая ногтями, а через пару секунд, осмелев, касается уже всей горячей ладонью. Иноске прошибает дрожь, и хотя это только лишь руки на груди, но у него уже взрываются петарды в голове. Он слишком, слишком сильно ощущает подобные касания к телу, и к счастью (или несчастью?) Зеницу это знает. Он, добавляя вторую руку, пробегается пальцами вниз, обводит дугой солнечное сплетение, задевает бугры мышц пресса и чертит ногтями неясные линии, и Иноске от этого рефлекторно напрягается с громким сглатыванием слюны. Он всё ещё не может отвести взгляд, словно бы Зеницу своими тёмными радужками с огромными зрачками гипнотизирует его, хотя, возможно, так и есть. Иноске боится представить, какое у него самого выражение лица, потому что по собственным ощущениям оно перекошено и явно не от отвращения или подобных глупостей. Юркие пальцы спускаются вниз и с нажимом проводят по рёбрам, остро выступающими под кожей, по тому самому особенно чувствительному месту, из-за чего Иноске почти что скулит. Зеницу царапает кожу поперек, надавливает ногтями на промежутки между рёбер и проводит пальцами вдоль, повторяя линию движения выступающих косточек, и Иноске, почувствовав высоковольтную волну по всему телу, резко хватает чужие запястья и чуть отодвигает от себя. Он наверняка смотрит на Зеницу так, словно загнанная в угол мышь, потому что трогать кожу над рёбрами — грязный, абсолютно грязный ход. Иноске пытается перевести дыхание и хотя бы немного успокоить гулко бьющееся сердце, однако этому мешают остаточные ощущения от чужих пальцев, которые горят адским огнём. Словно бы Зеницу всё ещё поглаживает рёбра пальцами, хотя это не так. Зеницу замирает, тоже громко сглатывает, смотрит совсем тёмным, возбуждённым взглядом, отчего у Иноске внутренности связываются в узел, и тянет пальцы обратно, чуть приподнимаясь с чужих бедёр. У него демоны пляшут в глазах, и Иноске не то чтобы может сопротивляться вот такому Зеницу. Тот сжимает двумя горячими ладонями чужой торс, задевая пальцами кромку меха штанов, наклоняется слишком близко к лицу и выдыхает прямо в губы, смотря сверху вниз. Иноске сам первый тянется за глубоким поцелуем и тут же чувствует, как его перетряхивает от ощущений, когда Зеницу в отместку совсем сильно скребёт ногтями по рёбрам, а второй рукой стискивает подвздошную кость. Перетряхивает так, что отдаётся пламенным ожогом по всему телу, равно как и горят губы от влажного и желанного поцелуя. Или когда, например, уже Иноске сидит на коленях Танджиро и почти что засыпает, а тот вдруг беспричинно ведёт горячими ладонями размашистую линию от подвздошных костей до подмышек. Вся сонливость улетучивается за одно мгновение, оставляя после себя напрягшееся тело и широко раскрытые глаза. Танджиро будто специально ждёт пару секунд, дразня своим бездействием, а потом пробегается пальцами по линии позвоночника, касаясь почти что каждого позвонка. На каком-то из последних, которые уже на пояснице, Иноске резко привстаёт, опираясь на чужие плечи, и сжимает коленями таз, как бы безмолвно предупреждая о точке невозврата. В глазах Танджиро довольство сытого кота, а ещё кое-что горячее, спрятанное на дне, но постепенно всплывающее на поверхность, — все их взгляды становится слишком легко различать после столького времени. Танджиро словно провоцирует, снова пробегаясь пальцами по позвоночнику, однако теперь дугой заворачивает в сторону рёбер и прочерчивает горячую полосу вдоль выступающих костей; Иноске выдыхает сквозь зубы и сильнее сжимает ткань формы в руках: он не знает, благодарить судьбу за столь чувствительное к их касаниям тело, или проклинать её всеми существующими словами. Но Иноске, конечно, не может спорить с тем, что это безумно приятно. Танджиро откидывает голову на стену, умудряясь каким-то неведомым образом при этом смотреть будто бы свысока, когда физически его голова находится ниже, однако в этом взгляде нет ни единой насмешки. Сплошное красно-чёрное и тёпло-жаркое марево, в котором Иноске безнадёжно тонет. Танджиро вновь ведёт ладонями по телу, провоцируя мелкую дрожь, вновь задевает неровный рельеф рёбер, вновь царапает кожу поперек, и Иноске не остаётся ничего, кроме как громко выдохнуть в плотный воздух вокруг и держать чужой взгляд, и это превращается в странное соревнование — кто кого, кто сдастся первым. Он наклоняется вперед, нависая, однако случайно теряет равновесие и резко утыкается лбом в лоб Танджиро, потому что тот уж слишком сильно вжал ладони в рёбра, надавливая согнутыми фалангами пальцев в пространство между косточками. Очередной грязный приём, благодаря которому Танджиро тут же побеждает в этом соревновании. По телу вновь проходится сильная дрожь, которая отдаётся острыми иголками в кончиках пальцев и парой пропущенных ударов сердца. Весь торс горит так, словно бы его обжигают огнём, хотя, наверное, так и есть, потому что ладони у Танджиро действительно горячие. Между их глазами — не более пары сантиметров, из-за чего на чужой радужке отчётливо виден своеобразный тёмный узор. Иноске делает рваный, но глубокий вздох сквозь зубы, перемещает свои руки с плеч на шею и собирается сейчас же отобрать контроль над этой ситуацией, хотя этому, конечно, сильно мешают горячие ладони на груди, лукавый тёмный взгляд напротив и собственные дрожащие от потрясающих ощущений пальцы. Но убеждение в преимуществе ощущений рушится окончательно, когда Танджиро и Зеницу буквально нападают на Иноске своими руками с чёткой целью заставить того возбудиться до звона в ушах и позорного мокрого пятна на штанах. Хотя, наверное, у них никаких корыстных целей нет, но со стороны Иноске эта ситуация так и выглядит: две пары рук, жарко и нетерпеливо блуждающих по телу, обжигающие дыхания на шее и собственная беспомощность, потому что от каждых касаний тело содрогается то маленькой, то сильной волной, и Иноске совершенно не может успокоиться. Он вообще прийти в себя не может от этой болезненно-сладкой пытки — ничем иным, кроме как пыткой, эта ситуация и не является. Ему до жути непривычно ощущать собственное бездействие и обыкновенную невозможность сделать хоть что-то, потому что тело попросту не слушается и не желает совершать никаких движений, кроме как отчаянно выгибаться от жгучих касаний. Иноске краем сознания думает, что вот она, карма или бумеранг судьбы (или как подобный бред ещё называют?) — он любит подобным образом мучить Танджиро и Зеницу, а теперь сам оказался в собственной ловушке. Господи. Танджиро выцеловывает каждый позвонок на спине, а особенно выступающие награждает мягким влажным укусом, поглаживая горячими ладонями напряжённые бока. Зеницу в свою очередь одной рукой или языком повторяет кривые линии шрамов, а второй беспощадно царапает рёбра, надавливая пальцами в промежутки между выступающими косточками. Кто-то из них очерчивает рельеф мышц на спине и груди, а кто-то покрывает влажными засосами кожу. Кто-то совсем обжигающими ладонями стискивает торс, а кто-то игриво пробегается пальцами по выступающим рёбрами и мягко щипает за кожу. Однако они оба делают то, из-за чего Иноске постепенно сходит с ума: касаются всех тех мест, из-за которых начинается почти что судорога, трогают так по-особенному, что впору совершить харакири от невыносимо сладких мук. Иноске всё же приходит к выводу, что это несомненно проклятие, а не преимущество, потому что ощущения от подобных касаний почти что невыносимы. Обжигающие, пламенные, чувственные до большого кома в горле — именно такие, какие Иноске, если честно, и обожает. Хотя, может быть, именно поэтому всё-таки преимущество? Или просто ещё один способ получить восхитительное удовольствие от такого особенного процесса.