Константа

Иноске стащил у девчонок ветку омелы — хиленькую такую, полумёртвую-полуживую, которую стыдно-то в руках держать, однако какая уж попалась на столе. Аой вскипела от злости, когда заметила крадущего омелу Иноске, поэтому он схватил первую, какая попалась, и убежал: Аой в гневе равнозначна апокалипсису или концу света, и если с этим умеет справляться Танджиро, то Хашибира может сделать лишь хуже. Однако теперь у него есть самое главное — чёртова ветка омелы, под которой, согласно традициям, принято… принято… Иноске до сих пор не может поверить, что они встречаются. Вот так просто и обыкновенно, по буквам даже можно разложить: в-с-т-р-е-ч-а-ю-т-с-я, и это не какой-нибудь дурацкий сон или розыгрыш, а реальная ситуация, которая происходит прямо здесь и сейчас. Танджиро и Зеницу и правда любят его, искренне, так же сильно, как и Иноске, хотя, может быть, и поменьше, сам Хашибира в этом не уверен — у него эти чувства хлещут через край, капают огромными каплями на пол и вот-вот смоют его самого. Правда, чаще всего они смывают Танджиро и Зеницу, потому что Иноске под напором этих самых чувств налетает на них двоих ураганом и сгребает в крепкие объятия с чётким намерением никогда более не отпускать. А целоваться с ними восхитительно. Даже лучше, чем восхитительно: идеально, волнующе, прекрасно и все другие похожие друг на друга прилагательные. Иноске никогда бы и не подумал, что это так здорово — целоваться, однако с Танджиро и Зеницу весь мир словно переворачивается вверх тормашками, открываясь с кучи новых, доселе неизвестных сторон. Правда, вместе с этим неожиданно возникает проблема: Иноске до сих пор не уверен, а можно ли. Точнее, сам он понимает, что можно (и даже нужно), и что Танджиро и Зеницу сами тянутся за поцелуями, первыми касаясь губ, однако Иноске всё ещё не решается сам их целовать. Куча глупых мыслей вьются осиным роем в голове, не давая и шанса сделать хоть что-нибудь, и Иноске остаётся лишь подставлять лицо под такие восхитительные касания, умирая от желания поцеловать их самим. Первым потянуться к губам, зарыться руками в волосы, прижать к себе близко, так близко, что… Иноске, если честно, страшится своих желаний: они поглощают без остатка, оседают в голове навязчивой идеей, что невозможно контролировать руки и ноги, и Хашибира замирает от одной мысли, что Танджиро и Зеницу такого напора испугаются. Не убегут, конечно (хоть в этом Хашибира уверен), но вполне могут разорвать эти только-только начавшиеся отношения, оставляя Иноске наедине с этой клокочущей бурей внутри. Он никогда свою проблему полностью не признает и тем более не скажет вслух, но понимание скребётся противными кошками внутри, не давая себя игнорировать. Иноске немного боится, что он тут единственный, у кого такая жуткая буря внутри — всепоглощающая, дикая, необузданная, отдающаяся нервной дрожью в пальцах и которая только и ждёт прорыва плотины. Хашибира, не привыкший сдерживать свои желания и эмоции, впервые сталкивается с подобной необходимостью, и это ощущается до боли неправильно. Он хочет, так сильно хочет не по-дружески касаться Танджиро и Зеницу, целовать их до резей в лёгких, обнимать крепко-крепко и никогда больше не отпускать, но это же слишком, да? Нормальные люди же так сильно этого не хотят? Нормальные люди же не чувствуют эту сумасшедшую бурю? Иноске не знает и не осмеливается спрашивать, да и не у кого, если честно. Поэтому он придумывает гениальный план: если он сам не может заставить себя справиться с этой чертовщиной, то ему помогут обстоятельства, и тут отлично сработает омела, под которой принято целоваться. Иноске просто повесит её где-нибудь в особом месте (и он уже даже знает где), сделает так, чтобы они все трое под неё встали, и первым… поцелует. Если сможет. А он сможет. И таким образом образом решит эту проблему. Иноске, правда, не очень понимает, как это решит его проблему, если он даже не может заставить себя поцеловать тех двоих. В собственных мыслях это звучит крайне логично, поэтому Хашибира предпочитает об этом не задумываться. Как уж пойдет, а оно точно пойдёт. Вот он и украл у девчонок омелу, которую они взялись развешивать по всей школе. Ветка, правда, какая-то совсем неказистая и даже уродливая, под которой совсем не хочется целоваться, поэтому Хашибира сейчас штурмует учебники по травологии и колдовству, чтобы найти заклинание, заставляющее омелу расцвести или просто стать красивее. Он бы попросил помощи у всезнайки Зеницу, который точно знает какое-нибудь такое колдовство, но тогда в чём смысл плана, если Агацума будет его знать? Этой ночью наступит Рождество, а Иноске с раннего утра уже пару часов листает учебники в библиотеке. Ужасно скучное занятие, и Хашибира бы прекратил на первой минуте, однако сделать омелу красивой просто необходимо. Правда, сосредоточиться на поиске крайне сложно, потому что в голове всё витают столь отвлекающие мысли и воспоминания-ощущения, каково это — целоваться с ними. От этого по позвоночнику проходит волнительная дрожь, а ещё противный, липкий страх от осознания, насколько Иноске погряз в собственных чувствах. Иноске недовольно захлопывает учебники, не найдя нужной информации, и плетётся обратно в общую комнату Гриффиндора. Он надеется, что в ней никого не будет (из его факультета осталось на Рождество буквально меньше десятка людей) и что он сможет наобум что-нибудь сделать с этой дурацкой омелой. Иноске душит гордость попросить нормальную ветку у Аой, и в то же время хочется настоящее растение, само выросшее в привычных условиях, а не созданное благодаря магии с нуля. Танджиро и Зеницу должны радоваться, что Иноске прилагает такие огромные усилия для подобной мелочи. Хотя, если честно, ради них он многое готов сделать, но говорить им это не собирается. В общей комнате никого не оказывается. Танджиро ещё утром предупредил, что будет занят важными беседами то ли с капитаном команды по квиддичу, то ли с учителем Ренгоку, а Зеницу просто на другом факультете и сидит сейчас, наверное, в круге своих пуффендуйских товарищей. У Иноске есть замечательный шанс довести до идеала состояние омелы, чем он, собственно, и собирается заняться. Сначала он создаёт копию этой ветки, экспериментирует над ней (пару раз случайно взрывает и сжигает, раза два просто заставляет исчезнуть, а один раз почему-то состаривает), но спустя, наверное, десять-двадцать попыток всё же достигает столь желанного результата: омела неожиданно расцветает, становится пышной и густой, с белыми аккуратными ягодками и острыми сочными листьями. Теперь она выглядит восхитительно, даже, наверное, лучше всех вместе взятых омел со стола девчонок, и под такой уж точно не стыдно целоваться. Иноске радостно берёт с собой омелу, быстро добегает до одного особенного места, где они, скорее всего, и будут праздновать Рождество, и прячет там ветку, чтобы никакому постороннему глазу она не была видна. Он возвращается в общую комнату и, ожидая Танджиро и Зеницу, занимается ненавистным ничегонеделаньем в виде катания по полу и смотрением в потолок. На потолке оказываются трещины в виде точной схемы хогвартских подземок, и Иноске думает: забавно. Они втроём ещё в первый год знакомства (это был, кажется, второй курс) обследовали добрую половину замка ценой кучи вычтенных очков факультетов, но это точно стоило того. Зеницу тогда жался к ним от страха, и если раньше это раздражало и бесило, то сейчас у Иноске вызывает лишь довольную ухмылку. Как жаль, что после сотни таких приключений у Агацумы выработалась хоть какая-никакая смелость, что теперь он лишь иногда клацает зубами от дрожи. Хашибира был бы совсем не против вновь вот так ходить по холодным, неприветливым, но жутко интересным подземкам, плотно прижавшись к тем двоим ради спокойствия белобрысого трусишки. Танджиро, кстати, совсем не был против подобного, наоборот говорил, что так безопасней, поэтому второй (после Зеницу) лез в этот плотный комок из тел. Ну вот, Иноске опять думает о них. Опять чувствует эту переполненную чашу. Опять тонет в этих желаниях проводить время вместе, касаться, целоваться, хотя бы просто быть рядом так близко, чтобы ощущать это восхитительное тепло от тел. Иноске вымученно выдыхает в пустую комнату, лежа на мягком ковре, и думает: блин. Тираду мыслей прерывает улыбающийся Танджиро, наконец-то заходящий в комнату и предлагающий искать Зеницу, потому что уже обед и пора бы идти есть, а ещё начинать готовится к Рождеству. Иноске, конечно, сразу же соглашается, и первым делом они идут к общей комнате Пуффендуя, потому что Агацуму можно найти либо там, либо в библиотеке, либо в классе зельеварения. Библиотека сразу отметается, потому что Иноске был там всё утро, а класс зельеварения заперт, поэтому остаётся один вариант — общая комната. К счастью, им везёт, и, когда они подходят к бочкам возле кухни, из комнаты выходит какая-то старшекурсница. Танджиро просит её позвать Зеницу, и она соглашается, а через пять минут перед ними предстаёт сам Агацума: сонный, растрёпанный, недовольный и в жутко растянутом свитере, в котором стыдно-то перед зеркалом вставать. Иноске говорит, что Зеницу выглядит глупо (как и всегда), за что получает немного неудавшийся подзатыльник и недовольный взгляд. На самом деле Зеницу выглядит довольно мило, но Иноске не может удержаться от беззлобных поддёвок, потому что Агацума слишком смешно реагирует. Следующая пара часов проходит непозволительно быстро, пока они трое обедают и гуляют по изученному вдоль и поперек замку. Хотя и не настолько изученному: каждый раз они находят что-то новенькое, когда, казалось бы, уже нечего, но так даже интересней. И веселей, потому что Иноске вечно стремится залезть в каждый тёмный угол, Танджиро за компанию тоже лезет, а Зеницу вытаскивает потом их из неприятностей. Обыкновенные, привычные будни, которые Хашибира обожает. Когда до Рождества остаётся четыре часа, а солнце заходит за размытый горизонт, напоследок опаляя морозными лучами землю, они идут в то самое особенное место. На самом деле, оно не особенное, просто тайное и секретное, о котором знают лишь они трое. Спрятанная малютка-комнатка, которая открывается, если определённым образом постучать по статуе в коридоре на втором этаже, хотя создаётся такое ощущение, будто это не комната, а обыкновенная и забытая со временем кладовка с высокими потолками. Натаскав туда еды с ужина (хотя Зеницу был против), они быстренько украшают комнату под Рождество, колдуя всякие бесполезные, но красивые украшения: снежинки, узоры, сосульки, даже маленькую ёлку, отчего помещение становится по-настоящему волшебным. Танджиро и Зеницу хотят уйти отсюда примерно после полуночи, чтобы ненароком не попасться в уж слишком позднее время, хотя Иноске хотел бы остаться тут на всю ночь — слишком здесь уютно и хорошо, да и они тут втроём, все вместе. Идеально. Пока Танджиро и Зеницу не видят, Иноске с бешено бьющимся сердцем быстро вешает омелу на самый потолок с помощью магии, надеясь, что никто из них этого не заметит. К счастью, они заняты тем, что Зеницу заставляет смешно танцевать бумажных человечков, а Танджиро над этим смеётся и подыгрывает, будто бы находится в театре. И снова у Иноске от этого вида внутри разрастается буря — то самое всепоглощающее нечто, которому уже сложно дать название, но от которого становится невообразимо тепло. Аж пальцы подрагивают от желания подойти и хотя бы обнять. До Рождества остаётся два или полтора часа, и, в принципе, они начинают заниматься всем тем, что обычно делают при таких посиделках: едят, разговаривают, смеются, делают какие-нибудь глупости, только Иноске сидит как на иголках и не может расслабиться. Он сделал всё по плану: взял эту дурацкую омелу, повесил на потолок прямо над ними и… а дальше? Указать на висящую ветку? Подождать, пока кто-нибудь заметит? А если заметят, но делать ничего не будут, тогда в этом случае что? Иноске распирает от желания хоть что-то сделать с этой омелой, и хватает его терпения на минут двадцать, однако эту проблему неожиданно решает Танджиро. Он, смеясь от очередной шутки, откидывает голову назад, смотрит пару мгновений и удивлённо произносит: — Омела? Наступает секундная тишина, от которой сердце пропускает пару ударов. — Омела? — повторяет Зеницу и тоже поднимает голову. — Что она тут делает? — А что обычно делают омелы? — раздражённо вставляет Иноске. Зеницу начинает так удивлённо на него смотреть, что Хашибира хочет того ударить. — Неужто ты повесил омелу? — Неужто я, — передразнивает Иноске и неожиданно понимает, что у него жуть как трясутся руки, а внутри сердце бьётся заполошной птицей, отчаянно пытающейся вырваться из плена грудной клетки. Хашибира сам не понимает, чего он сейчас боится, но волнение и противный страх всё равно сжимают крепкими цепями. Все эти мысли — глупые, дурацкие, бессмысленные — лезут на первый план и мешают всему, что хочет сделать Иноске. — А зачем ты её повесил? — спрашивает Танджиро. — Имею в виду, ты повесил её для… — А для чего ещё вешают омелу? — недовольно ворчит Иноске. Танджиро и Зеницу переглядываются и почему-то начинают улыбаться; Хашибира не понимает, по какой причине здесь можно улыбаться: омела как омела, традиция как традиция, которую уже стоило бы им… исполнить. — Если бы ты хотел просто нас поцеловать, ты бы мог это сделать безо всяких омел, — беззлобно фыркает Зеницу. — Но это всё равно мило, — тепло улыбается Танджиро. — Не могу, — с трудом произносит Иноске, уткнувшись взглядом в пол, потому что он действительно не может просто взять и поцеловать их. Не может и всё. И как объяснить всю эту бурю внутри не понимает, не знает и тоже не может. — Что? — переспрашивает Камадо. Иноске цедит воздух сквозь зубы, собирается с силами и, метнув короткий злой взгляд на эту чёртову омелу, будто бы она корень всех проблем, громко повторяет: — Не могу! Наступает некомфортная (по крайней мере для Иноске) тишина, в которой две пары разноцветных глаз внимательно устремлены на Хашибиру. Ему неприятно быть под таким пристальным вниманием, и очень хочется смахнуть с себя эти цепкие взгляды, будто бы сканирующие его изнутри. — Не можешь что? Целовать? — растерянно спрашивает Танджиро спустя секунды. — Но ты же… Почему не можешь? — Не могу и всё, — ёршится Иноске и вновь смотрит куда-то в пол. Всё идёт не по плану, неконтролируемо устремляется в совершенно противоположную сторону и, кажется, не собирается возвращаться обратно. Вообще-то сейчас Иноске должен был уже целовать их обоих, но он всё ещё сидит на месте и не знает, к чему всё идёт. — У меня вообще такое ощущение, будто это вы не хотите. Или хотите, но не так сильно, как я. — Не так сильно? — переспрашивает Зеницу, переглядывается с Камадо и почему-то начинает смеяться вместе с ним. Тихо, но искренне и тепло, как обычно смеются над милыми и забавными повседневными ситуациями, и Иноске окончательно теряется в происходящем. Что тут вообще такого смешного? Это же наоборот должно их насторожить? Зеницу, немного успокоившись, с довольной улыбкой продолжает: — Скажи, насколько сильные у тебя, ну, ощущения внутри? Иноске немного не понимает вопроса, но всё равно без запинки отвечает: — Сильные. — Настолько, что иногда плохо становится, да? И такое ощущение, что с ума сойдёшь скоро? И внутренности в узел скручиваются? — Да что ты от меня хочешь?! — раздражается Иноске. Зеницу вновь начинает смеяться, только уже как-то не по-доброму, а будто бы с насмешкой, и Иноске это отчего-то злит. Он резко поднимается лишь для того, чтобы повалить Зеницу на пол и добраться руками до его лица, только, правда, Иноске не совсем понимает, зачем: странный, бессмысленный и импульсивный порыв, который возник сначала в руках и ногах, а потом уже в мыслях. Агацума перехватывает чужие руки в довольно жалкой защите и сквозь смех произносит: — Да ты влюбился! — Я и так это знаю! — огрызается Иноске. — Нет-нет, ты меня не понял, — с чёртиками в глазах улыбается Зеницу. — Ты по уши в нас влюбился! Прямо по уши! Иноске почему-то смущается от этой фразы, хотя скорее от того, как она прозвучала: с невероятным довольством и радостью, как говорит маленький ребёнок, которому наконец-то удалось заполучить желанную сладость. Иноске замирает на мгновение, но не успевает хоть что-нибудь сделать, как его руку, которую крепко держит за запястье Зеницу, мягко отводят в бок, выпуская из цепкого плена. Хашибира чувствует переплетение своих и чужих пальцев в тёплый замок и поворачивает голову лишь для того, чтобы утонуть в нежности бордовых глаз напротив. — Всё в порядке, Иноске, — улыбается Танджиро и крепче сжимает пальцы, словно бы доказывает весомость своих слов. — Нет ничего страшного в том, что ты так сильно в нас влюблен. Мы, если честно, тоже очень сильно в тебя влюблены. Иноске не успевает осознать смысла сказанного, как к его щекам прикасаются тёплые ладони и поворачивают его голову обратно. Зеницу мягко-мягко гладит большими пальцами кожу, тянет чужое лицо ближе к себе и улыбается в самые губы, счастливо прикрыв глаза. — Ты такой дурак. Ты всегда дурак, но вот иногда особенно. Иноске хочет возмутиться, но его затыкают самым наглым и самым восхитительным образом: поцелуем. Зеницу целует совсем мягко, почти что целомудренно, ненапористо, но столь трепетно, что у Иноске не остаётся ничего, кроме как с благоговением принять подобный жест. Поцелуй длится совсем немножко, но за эти мгновения Хашибира успевает понять, что… Он, как только Зеницу отстраняется, резко тянет Танджиро к себе, заставляя опуститься того на пол, и сгребает их обоих в крепкие объятия, прижимая к себе настолько сильно, насколько это возможно. Вдыхает этот особенный запах, смешанный из двух совершенно разных, чувствует восхитительное тепло от тел и ощущает такую невообразимую нежность и любовь внутри, что не знает, как её выразить. Хочется сделать одновременно всё, чтобы показать, как сильно он их любит, но это даже физически невозможно. Иноске глубоко вдыхает и понимает, что тонет в ужасно глубокой бездне, которая, возможно, бездонна. А ещё наконец-то понимает, что тонет он не один. Теперь, наверное, он может их поцеловать? Сам? Без омелы? Иноске чуть приподнимает голову, ловит два тёплых-тёплых взгляда, от которых щемит где-то под сердцем, вплетает пальцы в две макушки, запутываясь в волосах, и тянет к себе, чтобы поцеловать. Вот так у них впервые — чтобы все сразу, чтобы втроём, чтобы одновременно, и Иноске очень рад, что именно он это начинает. Целоваться с Танджиро и Зеницу восхитительно. Прекрасно настолько, насколько это возможно или даже невозможно, потому что Иноске буквально сходит с ума от всей той бури чувств, что он ощущает сейчас. Она всё ещё всепоглощающая, дикая, огромная, но теперь Хашибира знает, что он может её выразить через бесконечное множество касаний и в совершенно любое время. Он опять целует их двоих одновременно, потом по отдельности, потом вновь одновременно, передавая в этих касаниях все свои невыраженные желания и чувства, и Танджиро и Зеницу их принимают, все до единого. Иноске осыпает их лица мягкими поцелуями, иногда вновь возвращаясь к губам, чувствуя внутри всепоглощающую любовь, и с каждым разом прижимает к себе сильнее, словно боится отпустить, хотя, наверное, так и есть. Они на эти жесты улыбаются, сами тянут в свои объятия, сами целуют и смотрят так, словно бы Иноске для них — самое важное в этом мире. Иноске уверен, что смотрит на них так же. Вот теперь омела действительно не нужна.