Константа

Нормальные люди на конец третьего года старшей школы волнуются об экзаменах, учёбе, университете и будущем. Зеницу, конечно, тоже об этом волнуется, но по большей части он думает совсем о другом. Он смотрит на Танджиро и Иноске и ловит довольно унылую мысль: а ведь сейчас идут последние месяцы встреч с ними. Зеницу не знает, будет ли он ещё с ними общаться после выпуска — не всем друзьям так везёт, — будет ли вообще видеться с ними и помнить их. Нет, помнить, конечно, будет, а вот другое? Об этом думать грустно. Никто не знает, как у него сложится жизнь после школы, и Зеницу — не исключение. Тяжести добавляет не только тот факт, что Иноске слишком легкомысленно относится ко всему и ему, в принципе, плевать на будущее и что на вопрос «будем ли мы общаться в будущем?» Танджиро со свойственной ему оптимистичностью скажет: «Конечно!», но ещё и тот, что у Зеницу к ним не совсем дружеские чувства. У него нет никакого желания говорить это лично, с глазу на глаз, да и говорить в принципе, просто Агацуму от этих чувств распирает: они одновременно давят наковальней и дарят лёгкость и всё норовят сорваться с кончика языка, благо тот вовремя сжимает зубы до боли в желваках. И если есть шанс, что они более не встретятся после выпуска, то почему бы и не сказать? Несмотря на общее нежелание раскрывать свои чувства, внутри всё равно таится какой-то совсем крохотный огонёк, который каждый раз подстёгивает рассказать. Шепчет такие сладкие фантазии тихо-тихо на ухо, обещает, что станет легче от такой своеобразной исповеди, и Зеницу понимает, что рано или поздно слова всё же сорвутся с языка. Молчать, конечно, безопасно и даже более привычно, но Зеницу просто напросто от этого устал: он всю жизнь молчит. Да и, наверное, всё же легче станет, если он расскажет? В любом случае Зеницу уверен в том, что, если он признается, от него не отвернутся, и это успокаивает. Возможно, будет неловкость, но не более того. В какой-то момент Зеницу узнаёт, что его одноклассницы — две девушки, если быть точнее, — тоже решают признаться кому-то, причём довольно оригинальным способом — записками. Анонимными, ежедневными, с милыми фразами и искренними словами, и поначалу Агацума думает, что это смешная и глупая идея, а потом она застревает в его голове на долгие недели. Жужжит, вертится, крутится и в конце прилипает, как жвачка к волосам, и Зеницу не остаётся ничего, кроме как серьёзно её обдумать и прийти к выводу, что на самом деле это не такая уж и плохая идея. В каком-то смысле даже романтичная и милая, но… Боже. Зеницу умрёт, если всё это будет воплощать в жизнь. Слишком неловко. Но на то эти записки и анонимные, да? Агацума утешает себя этой мыслью и в конце концов сдаётся под напором того самого крохотного огонька, который за это время успевает вырасти и стать громоздким пламенем, требующим к себе внимания, и Зеницу его либо потушит, либо сгорит. Буквально. Зеницу ведь влюблён. Неуклюже, неудачно, с вынужденной мерой скрывать, зато искренне и честно, и Зеницу бы соврал, если сказал, что не наслаждается этим тёплым чувством. Чаще всего, конечно, он испытывает перманентный стыд и желание исчезнуть из-за Танджиро и Иноске и их глупых действий, но это маленькая частичка того острова стабильности, который вырос в результате их взаимоотношений и который стал зоной комфорта Зеницу. В Камадо и Хашибиру невозможно было не влюбиться, и если Агацума поначалу это отрицал, то сейчас принял со всей правдой-истиной, потому что иначе быть не могло. Поэтому с трудом, с длительными внутренними истериками и отрицаниями (потому что глупый-глупый страх никогда никуда не уйдёт) Зеницу всё же решается воплотить идеи с записками в жизнь, только с одним условием, поставленным самому себе: полная конспирация и анонимность. Последнее, что хочет Зеницу, это его раскрытия, а тайно сообщить всё то, что рвётся с языка, ужасно манит и одновременно пугает до одури. Чем пугает — непонятно, но всё равно пугает. Возможно, тем, что всё равно будет шанс, что его попытки скрыть себя развалятся, как карточный домик от маленького ветра. А ещё Зеницу для себя решает, что писать и подкидывать записки он будет не больше, чем полторы недели, потому что если он будет делать это дольше, то многократно возрастёт шанс его раскрытия. Зеницу этого не хочет. Пусть он анонимно сообщит им всё то, что так активно рвётся с языка, освободит самого себя от груза невысказанного и не будет ставить под удар их дружбу. Идеальное преступление. Отправной точкой Зеницу решает выбрать понедельник, когда до выпускных с опасной близостью остаются два месяца. Достаточно времени, чтобы после выбить из головы все лишние мысли. Поэтому с субботы по воскресенье он напряжённо думает, что же, чёрт возьми, написать на двух листочках бумаги; Зеницу считает, что не стоит сразу убивать наповал слащаво-сладкими (едкими?) фразами, которые пишут только по уши влюблённые маленькие девочки в своих первых ежедневниках, да и, если честно, Зеницу вряд ли когда-нибудь такое напишет. Наверное. Только если он не увлечётся. Но он постарается себя контролировать. Хотя в отношении Танджиро и Иноске у Зеницу скорее получится написать оскорбления, но тут он тоже попытается сдержаться. В итоге Агацума останавливается на простецких «очень вкусно готовишь» для Танджиро и «застегни чёртову рубашку» для Иноске, и последнее, если честно, получилось как-то случайно. Не смог Зеницу придумать комплимент, слишком Хашибира далёк от этого своим поведением. В любом случае, эти две фразы довольно… конспиралогичны. Чуть ли не вся школа знает, что семья Камадо заведует пекарней, а выпечку Танджиро пробовала половина учащихся. Для Иноске фраза «застегни рубашку» уже как второе имя, да и это словосочетание он слышит каждый день по несколько раз, так что на Зеницу подозрения пасть не должны. Ещё он пишет эти фразы, видоизменив свой почерк: иероглифы теперь острые, рваные, вытянутые, наклонены чуть вправо, к тому же Зеницу использует твёрдый острый карандаш, отчего линии графита полупрозрачны, почти видны. Достаточно анонимно. Изначально Агацума хотел записки распечатать, но он запоздало понял, что принтера у него нет, а распечатывать в школьной библиотеке или фотосалонах — худшая из возможных идей. За ночь желание писать эти записки умирает и воскресает раз сто, если не больше, и с каждой минутой волнение нарастает, из-за чего Зеницу начинает боятся. Вдруг вся его анонимность рассыпется в прах? Он ведь обязательно совершит глупейшую ошибку в его жизни, из-за которой сразу будет понятно авторство записок. Естественно, из-за этого нескончаемого вороха мыслей и страха Зеницу не высыпается и утром с огромным трудом заставляет себя встать с кровати и с ещё большим трудом забрать эти злосчастные записки со стола. Зеницу впервые за всю свою жизнь радуется, что он состоит в комитете морали, потому что это даёт ему великолепную возможность приходить в школу раньше всех и при этом не быть в числе подозреваемых, а Зеницу уверен, что как минимум Иноске будет выяснять авторство записок, хоть с виду и не покажет своего желания. После прихода в школу Зеницу решает спрятать записку для Танджиро в его шкафчик для обуви, а для Иноске — под парту, потому что тот не всегда в этот шкафчик заглядывает. А после наступает паника. Когда Зеницу уже начинает отмечать приходящих в школу, его захлёстывает самыми разнообразными страхами от «я случайно подписал своё имя» до «я по ошибке подложил их кому-то другому», и Агацума еле сдерживается сбежать со своего поста, чтобы забрать эти чёртовы записки, сжечь их и никогда больше не вспоминать. Он трясётся от паники, когда вечно пунктуальный Танджиро приходит вместе с сонной Незуко и приветствует его, так трясётся, что забывает по привычке указать на серьги — чисто формальный жест, который ещё с первого года ничего не значит. Много позже мимо него несётся Иноске, который как всегда вместо приветствия либо таранит Зеницу в спину, либо просто пробегает мимо с неразборчивой фразой, но здесь Агацума просто не успевает запаниковать: Иноске за воротами школы исчезает прежде, чем возникает хоть какая-то логично выстроенная мысль. В оставшиеся минуты до звонка ощущение скорой смерти разрастается по телу колючей проволокой (и почему-то особенно чувствуется в плечах), а когда приходит время идти в класс, то ноги неожиданно становятся ватными. Каким-то чудом Зеницу доходит до помещения и каким-то чудом даже не запинается и не падает, однако посмотреть на Танджиро или Иноске сил не находится. Зеницу пытается себя утешить тем, что даже если он и подписал записки, то там ничего такого нет, а если кинул их не тем, то тоже ничего страшного не произойдёт. В конце концов, там просто невинные фразы, за которые его никто не убьёт. Первый урок проходит как в тумане. Первые секунды перемены — тоже. Звонок отдаётся вибрацией по всему телу вместе со всем тем сумбуром чувств, который обваливается на Зеницу за одно мгновенье, и стоит ему хотя бы попытаться прийти в себя, как он слышит уж очень знакомый голос над ухом. Агацума от него вздрагивает и медленно поворачивает голову, мысленно хороня себя, но вместо воображаемого укора и непонимания видит на лице Танджиро добродушную улыбку и маленькие капли радости на дне радужки, из-за чего Зеницу чуть расслабляется. Не услышав фразы, он переспрашивает: — Что? И голос даже не дрогнул. Этим можно гордиться. — Как-то ты сегодня в облаках летаешь, — замечает Танджиро и садится за парту впереди, хозяин которой куда-то успел уйти. — Не выспался, — уклончиво отвечает Зеницу и даже не врёт: он ведь действительно сегодня плохо спал. — Опять, — с укором смотрит Камадо и через паузу продолжает: — Я сказал, что утром нашёл у себя в шкафчике записку. Вот, смотри. И протягивает руку со сложенной вдвое маленькой бумажкой. Для Зеницу неожиданно легко оказывается сымитировать интерес, разворачивая записку и видя уже знакомые иероглифы. Для убедительности представления он даже читает вслух: — «Очень вкусно готовишь». — Мне кажется, это мило, — улыбается Танджиро, и у Зеницу от такой мягкой улыбки сердце переворачивается кульбитом, — только жаль, что подписи нет. Хотелось бы знать, кто написал. К счастью, ты никогда не узнаешь, думает Зеницу. Танджиро открывает рот для ещё одной фразы, но его резко прерывает Иноске, который вприпрыжку достигает парты Зеницу и решает, что опереться рукой о плечо Танджиро всем своим весом — хорошая идея, из-за чего тот почти что бьётся подбородком о парту. — Что обсуждаете? — с ухмылкой проговаривает Иноске и, не дожидаясь ответа, хватает записку из рук Зеницу. — «Вкусно готовишь». Это кому? — Мне, — недовольно отвечает Танджиро и пытается выбраться из-под нажима Хашибиры, выпрямляясь. — Нашёл сегодня в шкафчике. — А мне тоже сегодня такую дали, — невзначай произносит Иноске, и Зеницу меняет выражение лица на отстранённо-заинтересованное, как будто он о записке не знает. Иноске кривит лицо, словно ест лимон. — Только там была фигня. — Какая? — Не помню. Я уже выкинул. Зеницу еле держится не прыснуть от смеха, потому что это так в духе Иноске. Прекрасно зная о том, что ошибается, Агацума произносит с ухмылкой: — Небось про то, как ты много ешь. Иноске тут же переводит на него недовольный взгляд. — Это претензия? — Это факт. Иноске раздувает ноздри от возмущения и уже напрягается, чтобы, видимо, наброситься на Зеницу, но Танджиро останавливает это нереализованное действие одним движением, аккуратно схватив Хашибиру за плечо. — Не ссорьтесь, — примирительно начинает Камадо. — В конце концов, это просто записка. Зеницу почему-то расстраивает эта фраза, хотя на деле сегодняшние записки и вправду являются просто записками: в них нет ничего важного. Там, если уж быть честным, совсем не то, что хотел сказать Зеницу. Но он наверстает за следующие дни и сделает послания в бумажках особенными. Хотя бы постарается. Весь оставшийся день никто об анонимных посланиях не вспоминает, и это одновременно радует и расстраивает Зеницу, хотя он понимает, что расстраиваться здесь глупо. Было бы в этих записках что-то более важное, они бы вспоминали, верно? Это утешает и звучит правдиво, поэтому вечером того же дня Зеницу долго думает над тем, что же написать на этот раз. Он почти всё учебное время тайком смотрел на друзей, пытаясь зацепиться хоть за что-то, о чём можно было бы упомянуть в записках без вероятности быть пойманным, но ничего не цеплялось. Точнее, буквально каждая часть их внешности и характера цеплялась, однако все они казались не тем, не особенным, не той вещью, о которой Зеницу втайне хотел бы поделиться. Потолок в его комнате до обидного молчалив, и Зеницу решает достать телефон и листать их совместные фотографии: вдруг идея придёт? И она приходит. Только для Иноске, правда, но всё же. Зеницу находит относительно недавно записанное видео, в котором Иноске решает, что пройтись по высокой узкой балке и прыгнуть с неё на крышу низкого здания — замечательная идея, и все попытки его переубедить обернулись крахом. И пока Танджиро в суматохе ещё пытался вправить тому мозги путём бесед, Зеницу просто достал телефон и начал снимать. На удивление Иноске смог, а видео о потенциальной неудаче обернулось просто записанным красивым прыжком. Зеницу как тогда помнит свои волнения по поводу того, что идиот Хашибира мог удариться головой — это, конечно, ничем хорошим бы не закончилось, — а ещё помнит то, что свои волнения Агацума не показал. Кричал какую-то бессмыслицу, точнее, но открыто не показал. Почему бы не написать это в записке? Зеницу повторяет тот специально придуманный почерк и пишет уже более личную фразу: «Прекрати делать необдуманные поступки. Не заставляй меня волноваться». Почему-то эти два предложения Зеницу не особо нравятся, и он понимает почему: примерно такую конструкцию он бы и произнёс в жизни, а это совсем не то, чего Зеницу добивается, поэтому он меняет слова на более незатейливые и непривычные для себя: «Не делай, пожалуйста, необдуманных поступков. Я за тебя волнуюсь». Теперь больше похоже на то, что эти слова написала какая-нибудь стеснительная девочка, но так, наверное, даже лучше. Ну вот, у Зеницу уже возникает желание зачеркнуть к чертям, потому что это звучит как-то слишком открыто. Словно Зеницу произносит эти слова в реальности, прямо в лицо Хашибире и вот-вот получит ответную реакцию, которая не будет представлять из себя ничего хорошего. Агацума пытается гнать эти мысли прочь; он перечитывает записку, убеждается в её относительной анонимности — всё же, любой знает, что Иноске падок на авантюры, — и придвигает к себе уже другой листок бумаги, чистый. Идея рождается неожиданно быстро, в считанные секунды: Танджиро, в отличие от Иноске, обо всех волнуется и заботится, и кто не восхищается этой его чертой характера? Хотя он, конечно, тоже не лучше Хашибиры в плане попадания в неприятности, но ему хотя бы стыдно за это. Да и Иноске тоже в какой-то степени волнуется и заботится, но делает он это в настолько «своей манере», что другой человек об этом никогда не поймёт. Так что Танджиро в этом плане определённо выигрывает. Зеницу вспоминает, что он довольно часто оказывается свидетелем тёплой, семейной жизни семьи Камадо и в частности заботы Танджиро о своих братьях и сёстрах, и Агацума, если честно, иногда тому завидует. Белой, совсем беззлобной завистью; это даже больше радость, смешанная с грустью, потому что у него такого никогда не было и не будет. Но у Зеницу всё равно улыбка сама по себе расцветает от лицезрения таких моментов. Да кто вообще останется равнодушным, смотря на то, как Танджиро играет со своими братьями и сёстрами и искренне любит их? Никто. Поэтому Зеницу, хорошенько подумав над формулировкой, пишет на бумаге следующее: «Я восхищаюсь тем, как ты заботишься о своей семье. Это прекрасно». Смотрит на бумажку пару секунд. И, не удержавшись, с дрожащей рукой несмело добавляет маленькую, почти незаметную приписку: «И ты прекрасен». Зеницу уже сейчас готов сгореть со стыда и пытается не смять бедную бумажку, на всякий случай отложив её на край стола к первой записке. Ну, он же хотел писать там то, что никогда не сказал бы в реальности, верно? Вот и… пишет. Зеницу мельком думает, что в следующий раз надо тоже что-то такое написать для Иноске, потому что он, конечно, идиот, но его тоже можно описать самыми разными красивыми эпитетами. В конце концов, и для Хашибиры Зеницу многое хочет сказать в хорошем смысле, просто эти мысли где-то на самом дне, припрятаны не только ото всех, но и от самого Агацумы. К сожалению, на второй день волнение так никуда и не уходит, но становится чуть поменьше и каким-то… другим. Словно теперь Зеницу беспокоится больше не о том, что его вычислят, а о том, как именно друзья отреагируют на такие послания. Агацуму всё ещё трясёт, когда Танджиро проходит мимо и здоровается вместе с Незуко, и всё ещё не успевает что-либо сообразить, когда Иноске проносится мимо. В попытке успокоить самого себя Зеницу думает, что в их школе Клинка не особо следят за правилами: сам комитет морали, конечно, существует, да и учителя ругаются за нарушения правил, однако всё это больше для галочки, а не реальный способ бороться с нарушителями. Иноске уже третий год ходит без формы и ничего, не исключили. Зеницу вновь положил записку для Танджиро в шкафчик для обуви, а для Иноске — под парту, и Агацума даже жалеет, что не увидит их реакции. Ему, конечно, страшно, но ещё откуда-то появляется азарт, который заставляет кровь кипеть от предвкушения и одновременно паники. Всё равно все эти глупые страхи «а вдруг узнают» и тому подобное остаются и, кажется, не исчезнут никогда, но Зеницу отчаянно цепляется за любое другое чувство, поэтому эти мысли теперь витают где-то на заднем плане. Своеобразная фоновая музыка, которая раздражает и которую никак не отключить. К сожалению, в начале урока она начинает играть громче. Зеницу бросает короткие взгляды на Танджиро и Иноске, которые сидят на других рядах, и пытается углядеть хоть какую-то неестественность или необычность в их позах, показывающую то, что они нашли записки, однако ничего такого нет: Танджиро сосредоточен и пишет что-то в тетради, Иноске занимается бездельем и внимания на учителя не обращает. Совершенно обыкновенная картина, и Зеницу не остаётся ничего, кроме как ждать звонка. Время ползёт даже дольше, чем улитка, а когда звонок таки разносится по всей школе, то у Агацумы резко начинает биться сердце. Какая-то странная паника захлёстывает его на мгновение и тут же отпускает, но не до конца: всё ещё водит острыми когтями по плечам и даёт о себе знать заметной дрожью в пальцах, и Зеницу искренне надеется, что его сейчас сложно прочитать по лицу. Хотя с его-то мимикой… Зеницу встаёт со стула — ему срочно нужно пройтись, — но тут же садится обратно, потому что Иноске налетает на него вихрем и одним движением руки давит на плечо. Агацума шипит, потому что от неожиданности слишком болезненно приземляется на стул, но не успевает даже прийти в себя, как ему в лицо суют маленькую бумажку. — Смотри! — довольно восклицает Иноске и, опасно приближаясь, почти заставляет Зеницу прислониться спиной к окну. — Для начала отлепись от меня, — недовольно ворчит тот и для убедительности отодвигает от себя Иноске. Тот строит недовольную мину, но всё же послушно отодвигается, благодаря чему Зеницу может спокойно вздохнуть: он ненавидит, когда Хашибира вот так запросто рушит его личные границы, потому что это, ну, смущает хотя бы по двум причинам: во-первых, это личное пространство, предназначенное только для хозяина этого пространства, во-вторых, это делает Иноске и он даже не представляет, как это влияет на Агацуму. Зеницу недоверчиво берёт из чужих рук бумажку и только спустя секунду понимает, что это его бумажка, написанная им самим, однако всё равно пытается сохранить то же выражение лица. Зеницу, прочитав надпись, не успевает хоть что-то сказать, как Иноске вырывает записку из рук и ухмыляется. — Завидуешь? — Чему завидовать? — фыркает Зеницу. — Что хотя бы один человек о тебе волноваться начал? — Иди к чёрту, — возмущается Иноске и прячёт записку куда-то в карман брюк. — Тебе-то такого ни разу не писали. Иноске рад записке, про себя повторяет Зеницу, он рад, он рад. Зеницу бы улыбнулся, но не может по понятным причинам. — Ты так радуешься одной маленькой записочке, — Зеницу пытается сделать тон насмешливым, но получается, если честно, больше заботливым. — Это даже грустно в какой-то степени. На самом деле это здорово. Очень здорово. Пусть он и дальше будет радоваться, думает Агацума, и дальше не будет подозревать обо мне. — Вы о записках? — интересуется подошедший Танджиро, и Зеницу вздрагивает от неожиданного голоса сбоку. — Мне вот сегодня тоже ещё одну дали. Она такая хорошая. Хочешь почитать? Зеницу кивает и, когда улыбающийся Танджиро протягивает бумажку, берёт её из чужих рук, раскрывает и прочитывает про себя написанные предложения. И тут же смущается от последнего, отчаянно жалея о том, что он написал такую фразу. Всё же это было слишком. — Мне вот интересно, кто их пишет, — задумчиво произносит Иноске и оглядывает весь класс. Зеницу хочет ответить, что если записки анонимные, то автор хочет остаться в тени, но тут же прерывает себя и чертыхается: он неожиданно понимает, что не знает, как именно ответил бы на такую фразу. Точнее, предполагает, но не будет ли это подозрительным? А если он скажет что-то другое, непривычное, то это точно будет подозрительным. Боже, Зеницу и не предполагал, что конспирация столь сложна. Он думал, что фразы сами по себе придут — они и приходят, но те ли? Правильные ли? — Если записки не подписаны, значит, их автор не хочет быть обнаруженным. Надо уважать чужое желание, — сам того не понимая, спасает ситуацию Танджиро, и Зеницу очень хочет облегчённо выдохнуть, но вновь нельзя. — Согласен с Танджиро, — как бы невзначай произносит тот, просто для того, чтобы вставить своё слово в их разговор. Иноске так резко на него оборачивается, что Зеницу сразу пугается: что-то не то сказал, дал подсказку, ошибся. — Ты! Ты же в комитете стали состоишь, да? — Морали, — неуверенно поправляет Зеницу. — Да плевать. Ты же сюда чуть ли не одновременно с открытием школы приходишь, да? Зеницу уже чувствует, в какую сторону клонит Хашибира. — Иноске, я по утрам вижу более полусотни учащихся. Откуда мне знать, кто из них подсовывает тебе эти записки? Даже если бы знал, то тебе не сказал. — А ты знаешь? — оживляется Иноске, пропуская основную информацию мимо ушей. — Нет! — недовольно восклицает Зеницу и отчего-то раздражается. Хашибира на это поникает, хмурится и вновь поворачивает голову к классу, обводя взглядом одноклассников и определённо сканируя каждого из них. Хотя, он скорее смотрит только на одноклассниц, фыркает про себя Зеницу. — Он ведь не успокоится, да? — измученно спрашивает Агацума у Танджиро. Тот отвечает улыбкой и тихим смешком: — Не думаю. Потом, когда звенит звонок, Зеницу позволяет себе расслабиться: вот теперь в этих записках было написано то, что хочет сказать он сам, и Танджиро с Иноске отреагировали намного лучше. Камадо, правда, ничего толком не сказал про свою записку, но Зеницу весь оставшийся день наблюдает задумчиво-тёплую улыбку Танджиро, и хочется думать, что это от написанных слов. Конечно, всё ещё страшно от того, что они оба прознают — теперь-то риск намного больше, — но страх хотя бы не такой назойливый и всепоглощающий, как в первый день. Тем же вечером Зеницу вновь сидит за столом, крутит карандаш в руках и думает, что написать в этих маленьких, ещё незначительных бумажках. В голове всё бьётся птицей, отчаянно желающей свободу, одно простое слово «нравится», и Зеницу поначалу его отгоняет, а потом сдаётся под столь яростным напором и решает написать о чём-то, что ему нравится в его друзьях. Именно нравится. В романтическом плане. Когда до этого всё время сдерживаешь подобные мысли, потом становится довольно сложно выпустить их наружу: они как зашуганные кошкой мыши, боящиеся выползти из своей норки. Зеницу долго перебирает различные варианты (ни один, если честно, его не удовлетворяет), и спустя долгое время мысль наконец-то приходит к двум вещам: улыбке Танджиро и непосредственности Иноске. В частности, это те черты, от которых Агацума чаще всего осознаёт, что он бесповоротно влюблён. Зеницу вновь утешает себя тем, что записки анонимные, а сам он пишет то, что никогда не сказал бы в живую. Поначалу слова даются сложно, но они уже спустя пару попыток из-под карандаша сами летят, даже толком не успевая формироваться в самой голове, и Зеницу совершенно не замечает, как в процессе письма случайно переходит на свой собственный почерк, из-за чего приходится полностью переписывать. В записке Зеницу признаётся в том, что ему очень нравится улыбка Танджиро, что от неё у него земля уходит из-под ног и что это самое прекрасное, что он видел в своей жизни; что он восхищается прямотой Иноске, что ему нравится его искренность (пусть иногда и грубая) и что он бы никогда эту черту характера Хашибиры не поменял ни на какую другую. Перечитывая собственные предложения, Зеницу понимает, что он просто безнадёжный романтик. Куда ему, черт возьми, с такими поэмами в реальный мир? Только и делать, что сидеть да молчать о своих чувствах, потому что в реальности это звучало бы ужасно странно. Лишь бы Танджиро и Иноске не восприняли этот словесный поток как реальный бред, но выкинуть эти записки Зеницу себе не позволяет, поэтому откладывает их на краешек стола и ложится спать. Паника всё ещё есть. Страх тоже. А ещё есть реакции Иноске и Танджиро на эти записки, которые точно стоят всех потраченных нервов. Зеницу, конечно, вновь не видит их лиц при первом прочтении содержимого бумажек (и никогда не увидит из-за чёртового комитета морали), однако наблюдает последствия: Танджиро весь день улыбается — причём чаще, чем обычно, — а Иноске словно становится более уверенным в своих действиях (хоть у него и никогда не было проблем с неуверенностью в себе). А ещё их выражения лиц более радостные, чем в другие дни. Зеницу неожиданно нравится наблюдать то, как из-за его записок поведение друзей чуточку меняется. Незаметно для чужих глаз, для посторонних, но видно, если знать всю причинно-следственную связь, которую Зеницу знает прекрасно. Может быть, записки — действительно не такая уж и плохая идея. Для четвёртого дня Зеницу решает написать пару слов об их внешности — иногда стоит упомянуть и внешние качества, — но вместо пары слов получаются несколько длинных предложений, которые сократить никак не получится: каждая деталь кажется важной. Зеницу перечитывает записки — боже, он действительно сравнил глаза Танджиро с киноварью, а глаза Иноске с изумрудом? — и начинает испытывать стыд за самого себя. Как же хочется написать что-то более адекватное, и Зеницу действительно пытается переписать, но всё выходит почти таким же. Кажется, Агацума действительно просто безнадёжный, пропащий романтик. Кто его таким полюбит? Уж точно не Иноске с Танджиро. На удивление, в этот раз друзья не спешат поделиться записками, однако их лица всё равно светятся, как лампочки на новогодней гирлянде. Зеницу ждёт первый, второй, третий урок, однако ничего не происходит, и под конец большой перемены как бы невзначай спрашивает, получали ли они сегодня записки. Зеницу надеется, что это не подозрительно, что в иной ситуации он бы точно так же поинтересовался и полюбопытничал; Танджиро и Иноске отвечают, что да, однако о содержимом рассказывать отказываются. Сначала Зеницу чувствует обиду: почему это отказываются, всеми прошлыми записками делились, а тут внезапно тайна; потом до Агацумы доходит, что он сам в этом виноват: сегодняшние записки оказались немного более личными, чем прошлые. Они вот-вот перейдут границу из обыкновенных признаний в настоящее раскрытие сокровенных мыслей, и Зеницу даже становится неловко. Его понемногу заносит со всей этой чепухой с записками, и контролирует он это с трудом — те самые мыши, доселе боявшиеся вылезти из укрытия, сейчас выбегают тысячной стаей так, что их не остановит даже собственная смерть. Танджиро, видимо, проявил свои джентльменские качества, решив не рассказывать о содержимом записки, а у Иноске скорее всего просто взыграли замашки собственника. Он вообще теперь всеми силами пытается показать, что на записки ему плевать, словно их получение — само собой разумеющееся, однако Зеницу под конец учебного дня случайно становится свидетелем, как Иноске с ревностным усердием рассматривает своё отражение в зеркале школьного туалета. Агацума даже замирает от недоумения, а когда осознание ударяет в голову, то внутри всё обмирает, но не болезненно, нет. Все силы Зеницу бросает на то, чтобы уйти незамеченным, а когда опасность минует, то улыбка неконтролируемо расцветает на лице, причём такая, от которой сводит скулы. Боже, неужто Иноске действительно рассматривал свои глаза, потому что Зеницу написал о них в записке? Он чувствует, как от этой мысли предательски краснеют щёки, как внутри резко теплеет какое-то большое щекотное нечто и пузырится почти что детский восторг. Зеницу, конечно, понимал, что его записки будут немного влиять на друзей, но он не ожидал, что это будет настолько… приятно. Теперь уже с лица Зеницу весь день не сходит счастливая и даже, наверное, влюблённая улыбка. Пятый день становится зеркальным отображением предыдущего, и Зеницу понимает, что остановиться будет сложно. Слова появляются сами собой, хочется писать больше и больше, раскрывать то самое тайное, спрятанное глубоко внутри ото всех, потому что анонимность в какой-то степени развращает. Она позволяет писать всё то, что Зеницу никогда в своей жизни не произнёс бы вслух, более того, он даже иногда не позволял себе о таком думать. Но страх быть пойманным, конечно, всё ещё есть. От него не избавишься. В субботу у них проходит фестиваль, который организовывает какой-то из школьных клубов для того, чтобы показать результаты своей деятельности, и, естественно, явка обязательна. Зеницу, если честно, нисколько не удивляется, когда на этот фестиваль Танджиро и Незуко, неловко улыбаясь, приходят вместе со своим младшим братом, потому что тот очень сильно просился пойти вместе с ними. Зеницу сам понимает, что отказать Шигеру очень сложно, потому что он, несмотря на свой малый возраст, отлично умеет уговаривать; странно только, что Танджиро и Незуко со всеми своими братьями и сестрой не пришли. И Зеницу нисколько не удивляется, когда половина их одноклассниц и девушек из параллели с визгом подлетают к Шигеру, потому что «ну он же такой милый мальчик!». Тот смущается такой популярности, но ему явно это нравится, да и не в первый раз такое происходит: Шигеру совсем не редкий гость на школьных мероприятиях. Зеницу просто стоит чуть поодаль, смотрит на эту немногочисленную толпу и пытается не улыбаться, но улыбка всё равно появляется на лице, а ещё пытается не закатить глаза, но тоже не получается: это зрелище уже настолько привычное, что остаётся только хмыкнуть и сказать, что всё как всегда. Иноске, скрестив руки на груди, тоже стоит поодаль рядом с Зеницу, только более явно показывает своё недовольство. Зеницу этому тоже нисколько не удивляется. Зато он удивляется тому, что под конец фестиваля Шигеру, спускаясь по лестнице, поскальзывается, падает на ступеньки и проезжается по ним до самого конца, благо их оставалось штуки три, а не больше. Зеницу замирает от неожиданности, а когда тело вновь начинает его слушаться, то за секунды достигает болезненно стонущего Шигеру и присаживается рядом на корточки. — Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Танджиро, подоспевший к брату раньше всех, и аккуратно подносит к себе его ладони. Шигеру говорит красноречивое «ай», жмурится и мотает головой, мол, не болит, но Танджиро на это хмурится и поднимает голову, чтобы взглянуть на подошедшую Незуко. Та начинает рыться у себя в сумке и достаёт какую-то маленькую бутылку и ватные диски. — Вы носите с собой аптечку? — недоверчиво проговаривает Иноске. Пока Танджиро помогает встать Шигеру и ведёт его до ближайшей лавочки, Незуко с ласковой улыбкой отвечает: — Ты не только её будешь с собой носить, когда у тебя столько маленьких детей. И тебе бы, Иноске, тоже стоило. — Шрамы украшают мужчину! — кичится Хашибира, на что Незуко смеётся, а Зеницу лишь закатывает глаза. Агацума понимает, что здесь его помощь будет лишней, потому что для Танджиро обработать ссадины на ладонях — дело совсем обыкновенное и привычное, поэтому просто присаживается рядышком на лавку и наблюдает за процессом, пока Иноске и Незуко болтают о чём-то за их спинами. Зеницу даже от непривычности ситуации думает, что, возможно, стоит пойти к Шинобу, но, видя аккуратные и точные движения Танджиро, понимает ненадобность медика. Шигеру кусает свою губу, пока его брат водит проспиртованным диском по ссадинам, и этот жест скорее от стыда и неловкости, чем от боли; Незуко ласково водит рукой по коротким волосам младшего брата, успокаивая его, и от этой картины у Зеницу щемит сердце. А ещё внутри начинает теплеть какое-то большое нечто, стекать по рёбрам густыми каплями мёда и щекотать под диафрагмой — Агацума поглощается этим нежным-нежным чувством без остатка и в очередной раз понимает, что он просто-напросто влюблён. В конце концов, как ещё можно объяснить это чувство? И вид того, как Танджиро заботливо и любяще ухаживает за братом, заставляет Зеницу искренне и нежно улыбаться. Когда он в воскресенье вечером сидит за столом и думает, что же написать в записках на этот раз, то этот субботний момент приходит в голову почти сразу же. Зеницу с тёплым ощущением правильности пишет о том, что у Танджиро золотые руки во всех смыслах и что он всегда так нежно обо всех заботится — и не только о своей семье. Что эта его черта характера отдавать себя ради других восхищает, но в той же степени и удручает. Жаль, конечно, что Зеницу толком и не увидит реакции тех двоих на свои записки, а это именно то, чего он хотел бы увидеть больше всего. Может быть, они не могут перестать улыбаться, или очень напряжённо всматриваются в бумажку, а в глазах у них калейдоскоп из счастья и радости, или они даже посмеиваются над некоторыми словами, но ласково, смущённо, а не злобно, или после прочтения ещё долго-долго всматриваются в тонкие линии иероглифов, пытаясь осознать реальность слов. Как жаль. И как жаль, что Зеницу не может рассказать им всё это в лицо, без утайки, искренне и честно, потому что кроме неловкой и сочувствующей улыбки с непонимающим взглядом он не получит ничего, что уж говорить про… взаимность. В понедельник же происходит событие, о котором вновь пишет Зеницу в записке, только оно уже больше связано с Иноске. Хашибира приходит в школу невыспавшимся, и Зеницу даже не очень интересно спрашивать, чем тот занимался всю ночь: наверняка тот просто загорелся очередной безумной идеей и пытался реализовать её или же нашёл очередной двухчасовой боевик, а потом ещё один. В любом случае Зеницу вынужден терпеть заторможенного и сонного Иноске, и ладно бы он просто спал на уроках, нет: он действительно спит на уроках, но ещё и нагло дрыхнет во время перемен, повиснув на Зеницу или Танджиро. Ни чувства такта, ни уважения чужого личного пространства, фыркает про себя Зеницу, но плечо не убирает, когда Иноске в очередной раз за день решает использовать эту часть тела как подушку; однако теперь он бесцеремонно пододвигает к себе Танджиро так, что он прижимается к Агацуме плечом, и на эту конструкцию водружает свой подбородок и ещё более бесцеремонно хватает обоих за талию для опоры. У них буквально только-только закончился учебный день, несколько людей всё ещё выходят из кабинета, и Зеницу крайне неловко за это представление (пусть он уже и привык к такому за три года учёбы), но у Иноске попросту нет стыда и совести. Ну и, если честно, это даже немного приятно: чувствовать тепло двух тел, тихий смешок Танджиро и щекочущие шею мягкие пряди, но Зеницу этого никогда не признает. Только если в записках. — Ты ведь в курсе, что мы не подушки? — скептично произносит он и ощущает, как сердце начинает стучать чуть быстрее от всей этой ситуации. Иноске чистый кинестетик, ему вечно нужно прикасаться, ощущать и чувствовать физически, и в этом жесте нет ничего сверхординарного: для Хашибиры это попросту ещё один способ взаимодействия, как слова или жесты. — Вы почти как подушки, — сонно отвечает Иноске, и Зеницу чувствует вибрацию его голоса через плечо. — И вы удобные. Так что помолчите. Зеницу думает, что, наверное, всё же тому можно дать маленькую поблажку и постоять так пару минут, тем более Танджиро так тепло улыбается со смешинками в глазах, когда Агацума в поиске поддержки смотрит на Камадо. И вновь Зеницу безнадёжно тонет в собственных чувствах, а близость Иноске (столь бесцеремонная и совершённая без стыда и совести) только ухудшает всю ситуацию. Как он может не понимать, что от таких ситуаций у Агацумы внутри всё связывается в невообразимо запутанное нечто и болезненно падает вниз, к желудку? Естественно, Агацума в записке для Иноске пишет о том, что он, чёрт возьми, слишком тактильный человек, и это иногда сводит с ума. Особенно когда внезапно, неожиданно, с щекотным дыханием в шею или руками на тех местах, где, по идее, они быть не должны. А ещё пишет о том, что на самом деле это приятно и лучше бы Иноске делал так почаще, но после повторного чтения Зеницу зачёркивает это предложение, потому что оно слишком подозрительно: Хашибира, конечно, много на кого вешается, но не часто, поэтому от такого предложения круг лиц моментально сужается. Анонимность действительно даёт многое, но также и даёт существенные ограничения в разнообразии информации. Таким образом пролетают дни — чего только не было в этих записках, боже, — и Зеницу совершенно не замечает, как те самые условные полторы недели незаметно пролетают и превращаются в две; паника захлёстывает его тут же, однако моментально успокаивается одной простой мыслью, что те двое до сих пор не поняли автора записок. Или притворяются, что не поняли. Тревожность Зеницу иногда становится такой по-дурацки… тревожной и подозрительной. По крайней мере мысль писать и дальше эти записки кажется столь заманчивой, что Зеницу игнорирует голос рационализма, убеждая себя тем, что он ещё не всё рассказал друзьям. Есть ещё множество вещей, о которых он молчал и которые пока что так и не вышли за пределы мыслей, и так хочется продолжить эту маленькую авантюру. Агацума понимает, что рано или поздно его конспирация провалится, но он слишком привык писать эти отдушины-исповеди, чтобы по-настоящему задумываться об этом. Да и это ведь ещё не скоро произойдёт, верно? Но это происходит. В середине третьей недели. Очередь убирать помещение класса доходит и до них, и им троим ничего не остаётся, кроме как достать швабры, тряпки и совки и наводить чистоту. Это муторно, долго и трудоёмко, но необходимо; заставить Иноске работать (доброкачественно!) практически невозможно, однако Зеницу с Танджиро создают крайне опасный дуэт для тех, кто избегает своих прямых обязанностей, поэтому Иноске приходится объявить о капитуляции и тоже взяться за швабру. На самом деле убираться, решает Зеницу, с ними не так скучно и трудно, как одному или с другими людьми. Это даже в какой-то степени весело, потому что после уборки (да и во время иногда тоже) они могут поразвлечься и помаяться дурью, а это расслабляет. К сожалению, в последние дни им задавали слишком много домашнего задания, поэтому Зеницу сейчас убирается больше на автомате, всё время пребывая в своих мыслях где-то далеко-далеко. У него не то чтобы нет сил на разговоры, просто иногда бывают моменты, когда лучше помолчать и послушать чужие беседы, чем участвовать в них самому, хоть сейчас Зеницу их толком и не слушает. Поэтому он не сразу соображает, когда Танджиро зовёт его дважды. — Что? — неуверенно переспрашивает Зеницу, оборачиваясь к друзьям. Он просто, если честно, хочет поскорее закончить, уйти домой, написать записки и лечь спать, поэтому на чужие расспросы отвечать совсем неохота. — Можно задать тебе вопрос? — вкрадчиво проговаривает Танджиро и откладывает в сторону тряпку для пыли; Иноске тоже отвлекается от слишком активных действий со шваброй. Зеницу стоило бы напрячься, если честно, но он этого не делает, поэтому просто уставше отвечает: — Какой? — Это же ты нам подкидываешь записки, верно? Зеницу долго всматривается в почему-то ставшие напряжёнными лица Танджиро и Иноске — последний даже хмурится до сильного излома бровей — и не понимает, почему в комнате наступила такая некомфортная тишина. Те даже не моргают, и Зеницу щурится в попытке понять причины столь резкой смены настроения. А спустя пару секунд он осознаёт вопрос. Внутри резко что-то обрывается, словно висящая на тонкой нити наковальня наконец-то падает вниз и приземляется на дно с глухим стуком и вибрацией; пальцы моментально холодеют до состояния ледышек, и Зеницу случайно забывает, как дышать. Твою мать. Твою мать. У него же ничего не отобразилось на лице? Ничего из того ужаса, который сейчас прошибает толстой иглой насквозь? Надо что-то сказать. Надо срочно что-то сказать, иначе молчание будет восприниматься как совершенно очевидное «да», только вот никакие дельные мысли в голову не лезут — внутри звенит натянутой струной пустота, смешанная с паникой. — Я? — удивлённо тянет Зеницу, чтобы хоть как-то растянуть время на обдумывание, но вместо удивлённого тона получается какой-то жалостливый. — Разве я бы стал делать что-то такое? Танджиро и Иноске переглядываются с какими-то странными выражениями лиц, которые Агацума совсем не может интерпретировать. — Вообще-то да, — бескомпромиссно отвечает Хашибира. Твою мать. Зеницу очень, очень хочет заплакать и убежать туда, где его больше никогда в жизни не найдут. Ну вот какого чёрта он не остановился на поставленной одной с половиной неделе? Какого чёрта дальше полез в эти дебри, если знал, что ничем хорошим это не окончится? — Я-я бы… не стал, — голос предательски запинается, и Зеницу отчаянно сжимает в руках швабру, из-за чего даже круглый пластик болезненно впивается в ладонь. И вновь молчание, только оно теперь неверящее, бессловно передающее тот факт, что никто в этой комнате Зеницу не верит. Даже он сам. Твою… мать. — Почему вы вообще так решили? — сглатывает Агацума, по очереди смотря на друзей. — Вы же… не с потолка это взяли. Танджиро набирает воздуха, словно готовится произнесли длинную тираду, и начинает загибать пальцы. Он в принципе выглядит, как какой-то врач, готовящийся разъяснить все аспекты болезни пациенту, и эта ассоциация вызывает нехорошие мурашки. — Во-первых, ты с самого начала начал странно себя вести. Более… нервно, что ли. Во-вторых, ты пару раз в записках отсылался на моменты, которые происходили или только с нами тремя, или в очень узком кругу лиц. В-третьих, ну, Зеницу, это же так на тебя похоже. Ты, когда был влюблён в Незуко, постоянно ей цветы носил и тому подобное. Мне кажется, такие записки как раз по твоей части. Зеницу с позором признаёт, что он облажался. Вслух, конечно, не признается — или, ха-ха, написать в записке? — но внутри он уже обозвал себя всеми возможными синонимами слова «тупица». Танджиро просто разложил его ошибки по фактам, разве что неясно, какие моменты он имел в виду, но спрашивать это сейчас крайне опасно, потому что каждое слово может повлечь за собой неконтролируемые рыдания, а Зеницу не хочет заканчивать вечер в слезах. Хотя он уже в шаге от истерики, если честно. Сам не понимает, на чём держится. — Просто ответь на вопрос, — недовольно басит Иноске и складывает руки на груди. Зеницу переводит на него взгляд и медленно прислоняет швабру к парте. В глазах Иноске мелькает понимание прежде, чем Агацума резко срывается с места, из-за чего он не успевает добежать до дверей, будучи с позором пойманным; Хашибира до боли крепко сжимает его за плечи и тянет за них назад, к Танджиро, и Агацума то ли из-за отчаяния, то ли из-за неприятных ощущений на руках начинает жалобно хныкать. Позорище. Зеницу — одно большое позорище. Он даже не понимает, стоит ли ему ещё сопротивляться или с белым флагом принять поражение. — Только не ной, — морщится Иноске и крепче сжимает руки. — Чёрт, ты уже начал. — А что мне ещё делать, — шмыгает Зеницу, честно пытаясь успокоиться, но неприятное, вязко-густое и липкое чувство разочарования в себе не даёт собраться с силами — Прекрати меня так сжимать! — Да ты опять попытаешься сбежать! Зеницу уже открывает рот, чтобы раздражённо ответить Иноске и продолжить эту перепалку (нужно же хоть как-то выплеснуть эмоции, а в частности злость на себя), но все мысли тут же исчезают, когда он чувствует руки на своём лице, которые требовательно, но аккуратно поворачивают его голову. Зеницу замирает от того, что Танджиро смотрит на него внимательно, немигающе и слишком близко. — Зеницу. Это ты писал нам записки? — медленно проговаривает Камадо, а спустя недолгую паузу добавляет более мягко: — Просто ответь «да» или «нет». Зеницу долго смотрит в глаза Танджиро, пытается разглядеть там хоть какую-то эмоцию, но сил нет даже на это, поэтому Агацума глубоко вздыхает и зажмуривает глаза. Отчего-то становится больно от всего происходящего: почему они его не отпускают, почему тут держат, почему вообще его держат, словно бы… словно бы… — Прекратите издеваться надо мной, — убитым голосом произносит Зеницу, теперь уже боясь открывать глаза. — Вы и так уже всё поняли… Зеницу ещё хочет добавить, чтобы они его отпустили, но фраза почему-то так и застревает в горле, из-за чего предложение кажется рваным и неоконченным. Неприятное чувство беззащитности и неизвестности давит так сильно, что если бы не Иноске, то Агацума точно бы свалился навзничь, протирая оставшиеся места класса уже не тряпками со швабрами, а собственным телом. Ну, а на что он ещё остаётся годен, если так позорно попался на том, на чём сильнее всего старался не попасться. Неожиданно Зеницу чувствует, как Танджиро утыкается переносицей в его надплечье и начинает искренне, но тихо смеяться, по-доброму и беззлобно, как обычно смеются над забавной и незначительной ситуацией; удивление становится ещё больше, когда уже с другой стороны Иноске кладёт подбородок на плечо и издаёт смешок. Зеницу, открывая глаза, совсем перестаёт понимать происходящее, когда его начинают обнимать Танджиро и Иноске. — Что… — бормочет он, пытаясь не фыркать от того, что пряди их волос щекочут его шею. — Ты нас прости, Зеницу, что мы так набросились на тебя, — голос Танджиро звучит глухо, но даже так можно почувствовать, что тот улыбается, — мы просто не знали, как ты отреагируешь. Ты же у нас пугливый. Сознание моментально цепляется за частичку «у нас», и примерно на этом моменте Зеницу начинает думать, что он сошёл с ума, потому что происходящее кажется каким-то нереальным и странным. — И что бы ты сейчас делал, если бы я тебя не поймал? — самодовольно ухмыляется Иноске и крепче сжимает Зеницу. — Ревел бы где-нибудь в туалете, а завтра в школе бы вообще не появился. И хрен тебя отыщешь потом. — Да объясните мне, что происходит, — совсем жалко лепечет Агацума, теряясь в этом сборище тел. Какой-то новый уровень издевательств? Жестоко… Когда Танджиро и Иноске практически одновременно целуют Зеницу — первый в щёку, а второй в шею, — то его буквально встряхивает от неожиданности и неверия, а когда они делают это ещё раз, прижимаясь ещё сильнее и дольше, то Зеницу начинает мутить. — Автор слащавых записок будет с нами встречаться? — насмешливо, но всё же тепло говорит Иноске, и Зеницу, когда осознаёт смысл фразы, тут же забывает необходимость дышать. — Ты серь… Зеницу закончить фразу не успевает, потому что Танджиро неожиданно целует того в губы — мягко, ласково, словно через это касание безмолвно обещает. Правда, Зеницу не понимает, что именно, но это и не важно, потому что он буквально млеет в этих двойных объятиях. Танджиро, чуть отстранившись, находит руки Агацумы и поднимает их на уровень груди, переплетая пальцы. — Мы сами недавно только поняли, что ты эти записки писал. Точнее, понял я, а Иноске случайно дал мне подсказку. Соображать становится значительно сложнее, когда Хашибира с явной улыбкой целует (пытается) шею, щёки, висок, и хоть он просто касается губами, у Зеницу всё равно создаётся ощущение, будто тот его не целует, а пытается съесть или слизать. — Но записки и вправду очень милые, — тепло-тепло улыбается Танджиро, даже, наверное, счастливо, и сильнее сжимает пальцы. Зеницу всё ещё не может поверить в происходящее, однако он чувствует, как паника постепенно растворяется и на её место приходит медленно разливающееся по телу расслабление, заставляющее малу-помалу осознавать всю ситуацию. А ещё Зеницу понимает, что ему очень нравится вот так — замок из пальцев с Танджиро и щекочущий дыханием шею Иноске. Как будто так и надо. — И всё равно они слащавые, — заявляет Хашибира и утыкается носом в надплечье. — Ты больше меня им радовался, — ласково смеётся Танджиро, и у Зеницу опять внутри что-то падает вниз, сорвавшись с верёвки, только на этот раз не болезненно, а сладко, приятно. — Да ты не лучше! Сам потом лез ко мне обжиматься, как будто это я их писал. — Да, — Зеницу сам не ожидал, что он вслух скажет это слово — оно было в мыслях и само почему-то слетело с кончика языка. Танджиро переводит на него вопросительный взгляд. — Что «да»? Говорить всё это оказывается всё же сложнее, чем писать, поэтому Зеницу смущается. — Я согласен, ну… встречаться?.. Иноске фыркает от этого предложения, а Танджиро начинает счастливо улыбаться, хотя он, если честно, и не переставал. Наверняка Иноске тоже широко улыбается, только Зеницу этого не видит, разве что чувствует щекотку от его волос и дыхания. — Только вы скажите мне, что это за моменты были в записках? — Ну, — задумчиво тянет Танджиро, — я имел в виду два момента, хотя мне кажется, там их было больше. Но первый явно отсылал к тому дню, когда Шигеру упал. Тогда с нами были только я, Незуко, Иноске, Шигеру и ты, так что здесь было нетрудно предположить. Второй был в записке для Иноске, где ты писал, что он на всех виснет. Но вот так виснет-то он только на нас, если ты не замечал, — теперь Танджиро улыбается уже совсем хитро и лукаво. — Но… — пытается как-то отрицать Зеницу, но в голову ничего не приходит. — Но вы же всё равно не могли быть уверены на сто процентов, что это я? — Не были, — кивает Танджиро. — Но вариантов у нас не оставалось. Поначалу думали, что Канао, она же тоже стеснительная, но… Всё же мы надеялись, что это ты. — И хорошо, что не она, — бескомпромиссно заявляет Иноске. — Ты в сто раз лучше, чем она. И впивается в губы, причём так, что у Зеницу всё внутри спирает: уж очень довольно, с наслаждением, словно тот не целует, а ест какое-то пирожное или деликатес, до которого долгое время не мог добраться. Зеницу пытается хоть как-то ответить, но в большей степени он пытается не улыбаться, потому что счастье начинает захлёстывать с головой. Танджиро мягко касается губами где-то за ухом, и от таких двойных ощущений по всему телу бегут мурашки от восторга. Пока Зеницу может мыслить (а ему кажется, что совсем скоро от осознания он соображать перестанет), он соглашается с тем, что, наверное, ради этого стоило так ошибиться в собственных просчётах. На следующий день Зеницу улыбается, когда обнаруживает у себя в шкафчике для обуви две анонимные записки.