Константа

— Не шевелись, — строго говорит Зеницу и сосредоточенно мажет кисточкой по веку. — Я же сказала закрыть глаза! Танджиро приходится закрыть глаза, хотя совсем не хочется (и даже инстинкт самосохранения не помогает): вид склонившейся над ней Зеницу, лицо которой близко-близко, приковывает к себе взгляд так, что даже невозможно моргнуть. Танджиро чуть морщится, но пытается не дёргаться под чёткими и чувствительными нажатиями кисточкой. Зеницу сейчас вроде накладывает им тени, и это, если честно, не очень приятно: тонкое, чувствительное веко отзывается неприятным ощущением, будто по нему… усиленно трут кисточкой. Что, собственно, и происходит. Зеницу чуть дует на лицо, и Танджиро чувствует, как от мягкого напора воздуха шевелятся её ресницы; Агацума чуть отодвигается и говорит: — Открой глаза. Танджиро слушается и, не успев поднять веки, случайно тонет в светло-карих глазах напротив. Зеницу близко, слишком близко, что даже чувствуется тепло от её лица, и это восхитительное ощущение заставляет сердце трепетать длиннокрылой бабочкой. Она совершает кульбит и плюхается куда-то вниз, когда Зеницу вновь наклоняется, мягко проводит мизинцем по коже над веком, горячо выдыхая в щёку, и далеко отодвигается с кивком, обращённым к ней самой. Она рефлекторно сильнее сжимаёт бёдрами — мягкой, голой кожей без капронок — талию, заставляя рвано выдохнуть, и наклоняется уже над Иноске, собираясь заняться её веками. Танджиро и Иноске прижимаются друг к другу плечами и боками так близко, как только позволяют законы мироздания, поэтому Камадо чувствует почти что адское тепло со стороны — Иноске вечно горячая, больше похожая на печку, а не человека, и от её жара можно буквально сплавиться, как железо в кузнице. А ещё термин «горячая» к ней тоже подходит, только уже в несколько другом смысле, более… пошлом. Но какие тут вообще целомудренные мысли, когда на тебе сидит девушка твоей мечты и слева к тебе прижимается тоже девушка твоей мечты? Танджиро, чуть повернув голову для обзора, чувствует, как вздрагивает Иноске, когда Зеницу для удобства кладёт локоть ей на плечо и размашисто проходится кисточкой; как та напрягается, когда Агацума наклоняется чуть ближе, что между их лицами не более пары сантиметров. У Танджиро от этого перехватывает дыхание, потому что вид потрясающий: нервно кусающая губы Иноске и сосредоточенная, ничего не замечающая вокруг Зеницу. У них через час вечеринка (до которой ещё надо доехать), и Зеницу под самый конец уговорила их нанести им макияж — «чтобы меня не позорили!», — а потом заставила их лечь на широкий диван и, притащив с собой всю свою косметичку, оседала их бёдра с какой-то глупой отмазкой, мол, ей так удобнее. Танджиро не понимает, в каком месте это удобней — разве не лучше накрасить их по-отдельности? — однако слова так и не слетели с губ, потому что с бедёр Зеницу пересела на талию и теперь плотно прижимает своими тонкими, но сильными ногами Танджиро к Иноске, а их обеих к дивану. Зеницу выглядит женственней их обеих (особенно на фоне жилистой Иноске), однако сил ей всё равно не занимать, чем она сейчас корыстно пользуется. — Посмотрите на меня, — просит Зеницу, отстраняясь на большое пространство, и внимательно осматривает их лица по очереди. Нахмурившись, она кладёт палетку с тенями куда-то на диван вместе с кисточкой, а после аккуратно, совсем трепетно берёт лица Танджиро и Иноске в руки, наклоняется, отчего Камадо судорожно думает: поцелует? — однако та лишь подтирает большим пальцем кожу под нижним веком, совсем рядышком с внешним уголком глаза. Отстраняется и одаривает хитрой улыбкой, довольно проговаривая: — Веки готовы. Танджиро хочет сказать, что не только веки готовы, но и она сама: закончилась прямо здесь и прямо сейчас, под напором этой умелой руки и волнующего тепла сбоку. Зеницу берёт палетку с тенями, убирает туда кисточку и громко захлопывает, отчего Танджиро вздрагивает. Она нервно сглатывает, когда Агацума тянется за далеко лежащей косметичкой и почти что ложится на обеих девушек, прижимаясь маленькой грудью к ключицам, и Камадо стоит невероятных усилий, чтобы держать руки при себе, а не прижать их к чужим бёдрам или талии. Достав косметичку, Зеницу садится прямо и начинает в ней рыться, а после с победным видом достаёт какой-то длинный тюбик и убирает упавшую на лицо длинную светлую прядь. — Это тушь, и сейчас будет неприятно, — разъясняет Зеницу, — постарайтесь не дёргаться, иначе всё смажется. И глаза широко раскройте. Агацума открывает тюбик из-под туши со странным чпокающим звуком, наклоняется над Танджиро и делает аккуратный мазок на пробу. Ощущения неприятные, очень хочется закрыть глаза, однако Камадо следует чужому указанию и внимательно вглядывается в сосредоточенное лицо Зеницу. Замечает хитрый рисунок на радужке напротив и начинает думать: а глаза у неё всё же жёлтые или просто светло-карие? То ли из-за света, то ли из-за чего-то ещё, но сейчас у Агацумы радужка тёмная, туманная, цвета иссушённого ячменя, не такая, какая обычно. Танджиро чувствует, как Иноске на них смотрит, и от осознания этого дыхание болезненно-сладко спирает. — Смотри вверх, — отчего-то шепчет Зеницу, и Камадо с трудом отводит взгляд в потолок. Дышится тяжело хотя бы потому, что Танджиро плотно прижимают одновременно к дивану и к Иноске, и если диван — предмет неживой, то каждый вздох Хашибиры, каждое её малейшее движение чётко ощущается и отдаётся дрожью по коже; Зеницу иногда задевает голыми — тоже горячими — коленками локти, и от этого рождаются маленькие электрические разряды. Пока Танджиро пытается не сойти с ума от всех этих ощущений, Зеницу успевает накрасить тушью оба глаза и теперь, отстранившись, довольно смотрит на результат. Камадо моргает, чувствует, как слипаются ресницы, и пытается к этому привыкнуть, потому что очень непривычно ощущать тяжесть на глазах. — Твоя очередь, — совсем хитро улыбается Зеницу и наклоняется уже над Иноске. Та вжимает голову в подушки и опасливо смотрит в сторону чёрной щёточки, однако Агацума решительно ведёт пару раз по ресницам; Иноске от этого вздрагивает. — Не дёргайся, сказала же! — возмущается Зеницу и наваливается на Хашибиру всем телом, прижимая ту к дивану сильнее, чем необходимо, и пытаясь поймать ладонью её лицо. — Как ты этой дрянью красишь свои глаза каждый день? — ворчит Иноске, пытаясь увильнуть от цепких рук. — Молча! — заявляет Агацума и таки ловит чужое лицо, крепко сжимая его в руках. Танджиро улыбается сама себе от этой мелкой перепалки — вечно они вот так, а потом засыпают в обнимку, будто бы не было никаких ссор, — и взгляд сам цепляется за опускающуюся от выдоха грудь Иноске. Она сейчас в излюбленном сером топе, благодаря которому виден каждый мягкий изгиб её тела (особенно выпирающих ребер), и взгляд Танджиро плавно течёт дальше, натыкаясь на бледную кожу бедёр, бесстыдно выглядывающих из-под задравшейся юбки. Слишком короткая, думает Танджиро, даже для ночных вечеринок, и чувствует маленький укол ревности от представления, что какой-нибудь парень или девушка может также заглядывать на Зеницу. Желания провести рукой по утянутой топом округлой груди и посчитать пальцами рёбра, огладить ладонью бледную кожу и залезть под юбку к самому нижнему белью вспыхивает в сознании неконтролируемым огнём, и Танджиро еле сдерживается всё это не сделать. Она нервно сглатывает, чувствует дрожь в руках и то, как в голове не остаётся ни единой светлой мысли, кроме как волнующего желания повалить обеих девушек на пол и зацеловать, зацеловать до беспамятства, попутно залезая руками в самые неприличные места. —…того? Танджиро стоит огромных усилий выпасть из собственных размышлений и отвести взгляд от чужих частей тел. — Что? — с трудом переспрашивает она, и в горле тут же пересыхает. — Я спрашиваю: это стоило моих страданий? — недовольно ворчит Иноске и внимательно смотрит на Танджиро. Умелые руки Зеницу сумели подчеркнуть все достоинства лица Иноске, и если раньше она выглядела просто очень красиво, то теперь, с мягким румянцем на щеках, с глазами, подчёркнутыми оранжево-коричневыми тенями, длинными чёрными ресницами, выглядит, как сошедшая с обложки журнала супермодель. Танджиро влюбилась не во внешность Иноске, однако абсолютно бесполезно отрицать, что та красивее многих телевизионных звёзд, а с макияжем и вовсе похожа на богиню. В который раз за день нервно сглотнув, Танджиро честно пытается отвести взгляд от чужого лица, но всё тело замирает в бесконтрольном восхищении и любовании. Больше всего приковывают к себе блестящие яркой зеленой большие глаза, красиво подчёркнутые тёмными тенями, и в голове невольно возникает сравнение: цвет радужки точно такой же, как у сочной травы в середине лета: яркий, притягивающий, контрастный на фоне голубого неба, но в данном случае контрастный из-за оранжево-коричневых теней вокруг глаз и чёрных длинных ресниц. — Я, конечно, понимаю, что сделала вас красавицами, — со смешком фыркает Зеницу, — но так долго пялится друг на друга — неприлично. Танджиро отмирает, пару раз моргает, приходя в себя, и с каким-то трепетным волнением осознаёт, что Иноске тоже долго на неё смотрела, заглядывала в самую глубину зрачков. Камадо отводит взгляд на Зеницу, глубоко вдыхает и видит, как от этого чуть поднимается её бедро, как немножко выскальзывает мягкая кожа из-под плена юбки и тени… Танджиро жмурится, искренне надеется, что её терпения хватит до завтрашнего утра — господи, ещё же вечеринка, на которой опять придётся сдерживаться, — но размышления внезапно прерывает тёплая сухая рука на щеке, отчего Танджиро распахивает глаза. Зеницу внимательно смотрит на её губы, ведёт большим пальцем непозволительно близко к ним и задумчиво проговаривает: — Тебе ещё, наверное, помады не хватает… Воображение моментально подсовывает картинку, в которой Зеницу, вопреки своим словам, не красит губы помадой, а просто их целует, смазывает собственным чуть цветным ярким блеском. И наверняка в поцелуе будет какая-то особенная, чуть заметная горечь, потому что вряд ли блески для губ сладкие или хотя бы безвкусные, но от этого представления под рёбрами начинает трепетать волнующее предвкушение. Вот-вот Зеницу наклонится, коснётся своими губами чужих, сомнёт их в нерешительном, как бы вопрошающем жесте, а после зароется пальцами в волосы. И Иноске тут же приластится рядом, не упустив своего шанса, наверняка укусит за мочку уха или проведёт языком по чувствительной шее. Прижмётся совсем близко, стиснет в руках и, может, как в самых-самых смелых фантазиях, тоже поцелует Танджиро одновременно с Зеницу. Кратко — наверняка целоваться втроём неудобно, — но зато так восхитительно… Возвращение в реальность сопровождается резким вдохом и неприятным ощущением, словно бы окатили ледяной водой; Зеницу чуть царапает длинными ногтями кожу, когда убирает руку с лица, и отстраняется, но не настолько, чтобы узор в её глазах перестал быть различимым. — А ты сама-то хочешь помаду? — задумчиво проговаривает Агацума. — Ты и без неё хорошо выглядишь, можно только блеском, но… — Хочет, — неожиданно вставляет Иноске, и Танджиро переводит на неё взгляд. — Мажь. Если до этого у Хашибиры цвет глаз был схож с яркой, сочной травой летом, то сейчас больше похож на потемневшее изумрудное море, замутнённое мягкой тиной и пеной, бездонное; странный блеск в глазах то ли от света, то ли от чего-то ещё слишком похож на мерцающие блики на волнах, и Танджиро понимает, что безвозвратно тонет в этом глубоком море. — Так хочешь? — странным тоном проговаривает Зеницу, и Танджиро больше рефлекторно отводит на ту взгляд. У Агацумы глаза лихорадочно блестят, и отчего-то Камадо кажется, что это из-за предвкушения, или предчувствия, каким выйдет финальный образ. Или же, может, из-за чего-то другого, что почти незаметно перекатывается на самом дне глубоких зрачков, плещется волнами и оседает мелкими каплями на склере. — Можно, — осторожно соглашается Танджиро, сомневаясь в реальности происходящего — атмосфера будто переменилась за пару секунд, стала более тяжелой, чётко ощущаемой, а сейчас давит на грудь вместе с весом чужого тела, разве что давит не неподъёмными камнями, а каким-то сладко-болезненным предвкушением, которое спирает горло и ворочается хитрой змеёй под рёбрами. Танджиро вздрагивает, когда прохладный стик помады касается её губ — боже, когда Зеницу успела достать чёрный гранёный флакон из косметички и раскрыть его? — и вздрагивает во второй раз, когда понимает, что Зеницу прижимается к ней слишком плотно и близко даже для нанесения макияжа другому человеку. И ощущения близости от тела Иноске почему-то резко возросли, стали гораздо ощутимее, горячее, отчего Танджиро чувствует себя тестом, окружённым в печи со всех сторон безжалостным огнём. Взгляд сам по себе опускается вниз, и Камадо видит, как чуть спавшая полупрозрачная блузка Зеницу частично открывает её светло-голубой лифчик с кружевами вокруг чашечек; Камадо честно пытается отвести взгляд, пытается начать дышать нормально, а не через раз с бешено стучащим сердцем, но не получается. В голове набатом стучит мысль: сдерживайся, сдерживайся, не смей, они просто твои подруги, но у Танджиро почти что слезятся глаза от жгучего желания сделать совсем не дружеские вещи. Была бы её воля, она бы, чёрт возьми, прижалась рукой к груди Зеницу, провела ладонью по линии позвоночника, расцепляя застёжку лифчика, притянула к себе девушку за лямки бюстгалтера и влажно, глубоко поцеловала, вылизывая рот с таким остервенением, что сразу было бы ясно, какие у Танджиро намерения. Она бы с громким и неприличным звяканьем пряжки ремня стащила с Иноске штаны, посчитала пальцами рёбра и самыми ногтями прочертила линию по контуру диафрагмы, зная, что Иноске от этого движения прошибает током. Она бы завлекла их обеих в сумасшедший поцелуй, не выпускала из своих объятий ровную и неделимую вечность, всеми силами показывая, насколько сильно Танджиро в них влюбилась. Прежде чем Танджиро понимает, что до полного сумасшествия ей нужна ещё секунда, она резко хватает Зеницу за запястье и отодвигает её руку от своих губ, не позволяя закончить с помадой. Агацума смотрит непонятно, с толикой недоумения, но также и с чем-то тёмным, почти что животным, которое застилает всю радужку тёмно-жёлтым. Танджиро честно пытается прийти в себя, но ничего не получается: почему-то жар от двух тел теперь кажется адским, нестерпимым, и если Камадо в ближайшую минуту не поцелует их двоих, то просто зажарится и умрёт. Боже. Ей срочно… срочно нужно куда-то уйти. В любое пустое место, где можно в одиночестве залезть рукой в трусы и расслабиться, предавшись фантазиям. Иначе она просто взорвётся от напряжения и возбуждения. Тяжёлое дыхание Иноске совершенно не помогает мыслить трезво, а глубокий и тёмный взгляд Зеницу всё портит ещё сильнее. — Ты чего? — спрашивает Агацума и облизывает губы. Специально или нет, но легче не становится от обоих вариантов. — Я… Мне… — сглатывает Танджиро и пытается сложить воедино все раздробленные мысли. Одна упорно лезет на передний план, и в ней далеко не целомудренные вещи. — Мне нужно отойти... В туалет. Ну, Камадо не врёт. Ей действительно нужно в туалет. Только немного по другим причинам. — Пустишь?.. — почти отчаянно просит она и пытается как-то улыбнуться, но больше получается оскал; в подтверждение своей просьбы Танджиро дрожащими руками касается чужого бедра и пытается отодвинуть, чтобы встать, с трудом контролируя собственные пальцы, которые так и тянутся заглянуть под короткую юбку. Зеницу совсем нехорошо на это щурится и напрягает ногу, не давая сдвинуть её и на миллиметр, даже наоборот: прижимает сильнее, столь сильнее, что дышать становится крайне сложно. Вся дыхательная система в принципе отказывает, когда Иноске резко обхватывает пальцами подбородок Танджиро и поворачивает её голову к себе, с тяжёлым придыханием шепчет: — Ну уж нет. И целует. Целует, чёрт возьми, действительно целует, причем не целомудренно-высоко, а влажно, с языком, сразу показывая, что это не детское баловство. Танджиро осознаёт происходящее не сразу, и не сразу понимает, что Иноске держит зрительный контакт, а когда понимание происходящего закрадывается в пустую голову, то начинает почти что отчаянно отвечать на поцелуй. Прижимается ближе, сильнее, тянёт на себя, лишь бы увеличить площадь соприкосновения, и не выдерживает, вмещает в этот поцелуй все свои сдерживаемые до этого момента чувства и желания. И как же восхитительно ощущать такие же чувства и желания в ответ. Поцелуй разрывается несправедливо быстро, и Танджиро очень, очень хочет ещё, поэтому быстро заглатывает воздух и тянется обратно. У поцелуя вкус горьковатый, странный; это всё из-за помады на губах, но так даже лучше, намного лучше, потому что от этой горчинки сносит крышу ещё сильнее. У Иноске взгляд практически нечитабельный, но точно сумасшедший, и прочитать его сложно лишь потому, что на дне зрачков плещется с полсотни разных чувств и эмоций. Господи, думает Танджиро. Лучше, чем в самых смелых мечтах. Единственное, что её сейчас беспокоит, это несправедливо низкий объём её лёгких. Когда уже второй поцелуй прекращается, то Камадо видит размазанную по губам Иноске красную помаду, и от этого вида внутри что-то переворачивается вверх дном и падает вниз, заставляя сжаться все внутренности от восторга. Танджиро не успевает собраться с мыслями, как её голову мягко поворачивает Зеницу и тоже затягивает в поцелуй, только более мягкий, осторожный, даже боязливый. Она проводит языком по контуру губ, пугливо касается кромки зубов и находит пальцами чужую руку, обхватывая ладонь. Танджиро безбожно соврёт, если скажет, что она не плывёт от всего происходящего. Расплывается по дивану, распластывается безжизненной массой, которая с удовольствием готова раствориться в Зеницу и Иноске. Поцелуй с Агацумой тоже чуть горьковатый из-за блеска, но теперь чувствуется отчетливый цитрусовый (мандарины?) оттенок в запахе, и Танджиро не понимает: то ли духи, то ли блеск с таким запахом, но от него всё становится лишь в разы лучше, острее, прекраснее. Зеницу отстраняется, дышит часто-часто и смотрит шальным взглядом, провоцирующе облизывая губы, и прижимается к двум телам так близко, так сильно, что буквально ложится на Танджиро и Иноске. Шепчет горячо-горячо, опаляя дыханием ухо, и у Камадо от этого шёпота внутри что-то натягивается и отдаётся дрожью по всему телу, а в частности внизу живота. — Никуда я тебя не отпущу, — Зеницу в доказательство слов сжимает чужую руку и прижимает к своей шее, горячо выдыхая в щёку и совсем не целомудренно покрывая влажными поцелуями скулу, а после чуть отстраняется и шепчет уже на ухо Иноске. — И тебя я тоже никуда не отпущу. Танджиро на каком-то ментальном уровне чувствует, как напрягается Иноске и громко выдыхает, и видит, что Зеницу крадёт этот громкий вдох, касаясь чужих губ. Танджиро не может оторвать взгляда от этого действия, лишь чувствует внутри бушующие, всепоглощающие чувства и предвкушение, потому что Агацума и Хашибира целуются горячо и рвано, нетерпеливо, и Иноске точно пытается ту сожрать. Танджиро даже почему-то облизывает губы и сглатывает, смотря на блестящие от слюны рты с иногда мелькающими белым зубами, и ощущает сильный мандраж в руках. А ещё то, насколько она хочет Зеницу и Иноске. До ужаса хочет. До сводящих в судороге мышц. До помутнения разума. До поджимающихся от удовольствия пальцев ног. Боже. Танджиро исполняет то, от чего изнывала весь этот вечер: прикасается пальцами к бедру Зеницу и бесстыдно залезает ими под юбку, медленно скользя по коже к нижнему белью. Та от этого прикосновения вздрагивает, как осиновый лист, и прерывает поцелуй, тяжело выдыхая в воздух. Резко хватает рукой запястье Танджиро и совершенно недвусмысленно переводит её ладонь сразу к ягодице, из-за чего пальцы случайно проскальзывают под кромку трусов. Танджиро от такого жеста перетряхивает жарким возбуждением, и она вновь тянется к Зеницу за поцелуем, который та охотно дарит; Камадо чувствует, что Агацума тоже хватает руку Хашибиры и тоже недвусмысленно прижимает к своему телу, безмолвно разрешая трогать им везде, где только вздумается, и тут же стонет в поцелуй, когда Иноске, видимо, задевает какой-то особенно чувствительный участок кожи. Танджиро честно не думала, что может возбудиться ещё больше, однако эта ситуация доказывает иное. А ещё у Иноске две руки, поэтому вторую, свободную, она резво и нагло засовывает под резинку домашних шорт Танджиро, перед этим задрав её футболку и пробежав пальцами по выступающим тазовым косточкам, заставляя вздрагивать от каждого прикосновения, потому что у Танджиро там одни эрогенные зоны. Никаких связных мыслей в голове. Никаких. Сплошной полигон воображаемых картинок и жгучих желаний, которые, кажется, теперь можно воплотить в жизнь. Когда Зеницу начинает водить руками по их телам, залезая к Танджиро под футболку и оглаживая пальцами кожу под косточкой бюстгальтера, Камадо думает: к чёрту вечеринку, они сегодня никуда не поедут, и затягивает Агацуму в новый влажный поцелуй, который опять выходит излишне эмоциональным и чувственным, при этом она царапает негнущимися пальцами рёбра Иноске. К чёрту вечеринку. Сегодня у них троих она будет явно получше.