Константа

— Знаешь, а ведь это действительно практично, — восторженно проговаривает Зеницу, с интересом листая книгу, — у вас ведь такая короткая память. Изобрести бумагу и записывать на ней мысли и вправду умно! — Ты держишь книгу вверх ногами, — улыбается Танджиро и аккуратно переворачивает сборник детских сказок, легонько касаясь чужих пальцев. — Вот так будет правильней. Тут и картинки есть, кстати. — Невероятно, — повторяет уже который раз Зеницу, хоть и не понимает ни единого иероглифа, но в глазах у него всё равно горит почти что детский восторг, будто маленькому ребёнку впервые дали игрушку. Хотя, по сути, так и есть. — Да ну, какая-то бесполезная фигня, — ворчит Иноске, но вопреки своим словам всё равно с интересом заглядывает Зеницу под руку, пытаясь высмотреть хоть что-то. — Вам что, общения друг с другом не хватает? — У людей много разных мыслей, и у каждого они отличаются, — заботливо разъясняет Танджиро, уже не в первый раз, кстати, — всё хотят ими поделиться, хотя бы так. Разве это плохо? — Игнорируй его, ему просто завидно, что люди хотят друг друга слушать, а его никто слушать не хочет. Иноске начинает пререкаться, а Зеницу ведётся на эту простую провокацию, и Танджиро на это хихикает в ладони, потому что, боже, они старше его и любого человека в мире, а всё равно ведут себя, как маленькие дети. Камадо даже с каким-то умилением смотрит, как те двое рассматривают эту простецкую книгу и крутят её в руках, будто она — самое ценное сокровище всех миров, а не обычные детские сказки с картинками, коих в мире тысячи, если не миллионы. Танджиро нисколько не удивляется, когда они просят его почитать какую-нибудь сказку. Смотрят с таким жгучим интересом в глазах, будто ничего любопытнее в своей жизни не видели, слушают так внимательно, словно от этого зависит их жизнь, и Камадо ну никак не может увидеть в этих двоих могущественных духов — ну точь-в-точь маленькие дети, желающие послушать истории от своих родителей. Юноша иногда и забывает, что общается не с такими же деревенскими мальчишками, как он, а с волшебными существами, живущими с того самого момента, как здесь родился лес, и видели они на своих веках столько невероятных вещей, что обычная книжонка не должна их удивлять, однако она удивляет. И не только она: и деревянные игрушки, и зажимы для белья, и иссиня-чёрные чернила, и даже обычная метёлка их поражает до глубины души. Танджиро каждый раз удивляется неосведомлённости этих духов о человеческом мире и точно так же умиляется их почти что наивным стремлением всё-всё разузнать. Ну точно маленькие дети, которым интересно всё в этом мире. Танджиро читает сказку, а потом ещё одну, после третью, и интерес в чужих светящихся глазах лишь загорается всё ярче. Глаза у них светятся, кстати, буквально: одна пара ярким зелёным светом, будто листва кипарисовика под лучами летнего солнца в зените, а вторая светлым жёлтым, словно солнечные зайцы на бликах волн чистого ручья. Одна маленькая деталь, которая выдаёт в них волшебных существ; днём этот отсвет не так заметен, однако вечером или тёмно-синей ночью они светятся точно как светлячки, даже не отличишь сразу. И имена у них на самом деле не Зеницу и Иноске, это Танджиро их им дал, а им и понравилось. Их настоящие имена непроизносимы для человеческого языка, неуловимы для человеческого уха; юноша слышал лишь шелест ветра, или глухой стук по коре дерева, или неясный рёв животного и крик далёкой птицы. Их настоящий язык — это язык леса, язык всего живого, и Танджиро при всём желании не сможет на нём разговаривать. Зато духи могут разговаривать на человеческом. Такая маленькая радость бессмертного существа, способного понять всё. Но, несмотря на то, что они могут разговаривать на японском, они не понимают многих слов, однако Танджиро терпеливо им всё разъясняет, говорит все существующие синонимы, приводит примеры, и неожиданное понимание на лицах, смешанное с радостью, не сравнится ни с чем. Танджиро даже завидует сам себе: вот они — духи, покровители леса, божества, которым молится вся его деревня, существа, всесильные и всемогущие в этом бескрайнем лесу, и разговаривают с ним на равных. Будто они тоже обыкновенные дети, просто не знающие многих вещей. Будто совершенно обычные, смертные люди, которых в этом мире тысячи. Или будто Танджиро — особенный, избранный самими небесами, получивший священную возможность увидеть этих духов. Хотя на деле он просто, будучи маленьким, однажды заблудился в лесу. Совершенно заурядная история знакомства, однако разделившая жизнь Камадо на до и после. — Музыкальные инструменты? — переспрашивает Зеницу, когда однажды Танджиро приносит им сямисэн* и сякухати**, и осторожно смотрит на них, будто от одного взгляда они могут поломаться. — Да, — сияет Камадо, будучи уверенным в том, что им понравится. — Это… такие вещи, которые красиво звучат. Я, правда, не очень умею на них играть, но что-то да могу. — Это как петь ртом, но этими штуками? — недоверчиво косится Иноске, всё норовя выхватить из чужих рук хрупкие инструменты. — Ну, в каком-то смысле да, — улыбается Танджиро, потому что тот всегда понимает чужие слова по-своему, что, однако, не противоречит истинному смыслу. Сначала Камадо решает сыграть на сямисэне отрывок из песни, которому научил его отец, когда ещё был жив, и на удивление пальцы послушно ложатся на струны, будто бы Танджиро играет каждый день по несколько часов. Мелодия выходит узнаваемой, красивой, а не рваной и скрипучей, как это было раньше. Юноша радуется, что у него и вправду получается её сыграть, потому что ему совершенно не хочется ударить в грязь лицом перед духами — в конце концов, это, получается, их первая песня, которую они слышат. Их глаза, кажется, начинают светиться ещё ярче от каждой сыгранной ноты, и Танджиро немного смущается от такого внимания, ведь он играет совершенно посредственно, даже скучно. — Это потрясающе, — честно признаётся Зеницу, когда Танджиро заканчивает песню. — Я даже не знал, что такое возможно. Как люди вообще о таком догадываются?.. — Ну, не так уж и плохо, как я думал, — фыркает Иноске, но Танджиро всё понимает по чужому взгляду. — Хотя я смог бы лучше. Юноша улыбается, искренне радуясь, что им понравилось, а потом его осеняет. — Хотите попробовать? — А можно? — тут же загорается Зеницу и аккуратно берёт сямисэн из чужих рук, копируя позу и положения запястий. А после неуверенно ведёт пальцами по струнам, сыграв, наверное, то, что играют все, держа щипковые инструменты в первый раз. — Ого. А это, оказывается, сложно. Как ты не путаешься в этих нитках? — Они называются струнами, — осторожно поправляет Танджиро. — И это действительно сложно. На таких инструментах мастерства достигают годами. — Да вы просто ничего не умеете, это не может быть сложным! Иноске резко выхватывает сямисэн из некрепкой хватки и небрежно ведёт по струнам всей ладонью; инструмент издаёт настолько жалобный звук, что Танджиро невольно морщится. — Отдай сейчас же! Ты его сломаешь! — вскидывается Зеницу и быстро отбирает сямисэн, спрятав его за спину, будто недовольный Иноске ни за что оттуда его не достанет. — Это не та вещь, которую можно просто поломать! Наверняка она важна Танджиро, правда ведь? — тот переводит взгляд на Камадо, как бы вопрошая, и осторожно отдаёт инструмент обратно. — Это не мой сямисэн, он принадлежит младшему брату, поэтому да, важен. Но если хотите, то я могу принести другой, ничейный, и он станет вашим, — улыбается Танджиро, прибирая инструмент в наскоро сделанный чехол из ткани. — Ничейный? Разве есть ничейные вещи? — спрашивает Иноске, уже хватая в руки сякухати. — Да, — кивает Камадо, внимательно смотря за флейтой в чужих небрежных руках. — У нас есть рынки, на которых можно купить что угодно. Вещи на этих рынках ничейные. Точнее, они принадлежат людям, которые их продают, но они не собираются их держать у себя, поэтому, можно сказать, вещи просто ждут своего хозяина. Танджиро тяжело выдыхает, потому что Зеницу и Иноске смотрят на него непонятливо, с приоткрытым ртом и прищуренным взглядом — он уже пытался объяснить им, что такое деньги и магазины с рынками, зачем им вообще менять вещи на деньги и наоборот, но духи не поняли. Только сказали, что люди странные и постоянно всё усложняют, и Танджиро, немного подумав, согласился с ними. Без денег было бы проще жить, но… непривычно это представлять. На сякухати они реагируют точно так же: восторженно, удивлённо, радостно, точно дети. И снова Танджиро думает, что это не духи, не всемогущие существа из другого мира, а просто деревенские мальчишки, жившие до этого где-то в горах без возможности узнавать новое. Чуть позже Танджиро действительно приносит им сямисэн: совсем новый, красивый, никем не пользованный, и юноша решает научить их музыкальному искусству, потому что… а разве нужны причины? На удивление Зеницу быстро учится играть на инструментах, воспроизводит мелодии чуть ли не с первого раза, а вот Иноске на удивление быстро инструменты ломает. Зато умеет искусно их чинить, и здесь уже удивляются и Танджиро, и Зеницу. В одной вещи, кстати, их мнения абсолютно сходятся: Иноске и Зеницу очень любят слушать истории Танджиро, а Танджиро очень любит слушать их беседы, но не на человеческом языке, а на родном, лесном: когда они тихо перешёптываются шевелением густой кроны листьев, или смеются звонкими бьющимися о камни каплями дождя, или спокойно разговаривают разными звуками живых существ. Танджиро только недавно стал невольным слушателем их тайных бесед, но нисколько не против, потому что это так… невероятно. Будто ты становишься частью чего-то важного, доселе недоступного, такого секретного, о чём немногим позволено даже думать. Танджиро не видит, как раскрываются рты Зеницу и Иноске, просто внутренне чувствует, что вот этот звук — не сам лес, а именно они. И в какой-то момент он засыпает под тихие переливы пения птиц, что на деле является пением Зеницу, и просыпается не на густой мягкой траве, длинной-длинной, что доходит до колен, а на коленях дремлющего Зеницу, при этом чувствуя на животе тёплую тяжесть головы такого же дремлющего Иноске. И от этого внутри что-то начинает трепыхаться взволнованной бабочкой, щекоча тонкими крыльями внутренности, но в то же время сжимается от смутного ощущения неправильности — в конце концов, он обычный деревенский ребёнок, а они два лесных духа. Очень странная… дружба. Хотя Танджиро не уверен, можно ли назвать это дружбой. Нет, конечно, он относится к ним по-дружески, тепло, заботливо, и в глубине души и правда считает их своими друзьями, но могут ли так считать духи? Доступно для них вообще такое чувство, как привязанность? Камадо не знает, хочет узнать, но, если честно, боится. Немножко. Хотя сам не знает, чего именно страшится, однако задать вопрос всё же интересно. Ну, зато Танджиро уверен в одном: духи ему доверяют, причём всецело и искренне, и это можно считать его маленькой победой, потому что поначалу Зеницу и Иноске очень подозрительно к нему относились: не подпускали близко (несмотря на то, что самолично помогли ему выбраться из леса домой), молчали часами напролёт, внимательно вглядываясь в него двумя парами огней, а Танджиро, будучи тогда ребёнком, поставившим себе цель подружиться с ними во что бы то ни стало, разговаривал за троих. И в конце концов это привело к тому, что происходит сейчас. Может быть, личные размышления Танджиро отражаются на его лице или витают в воздухе физическим воплощением, потому что Зеницу однажды задаёт животрепещущий вопрос, будто читает чужие мысли: — А кем мы друг другу приходимся, если брать человеческие мерки? — и смотрит так несерьёзно-задумчиво, словно человек, который размышляет о том, какую рыбу можно купить на ужин. — Ну, мы… знакомые? Друзья? Возлюбленные? Семья? Я, если честно, всё ещё не понимаю, в чём их отличие. Танджиро давно бросил попытки объяснить им многогранные людские взаимоотношения, потому что вне их понятий даже такие обычные слова, как дружба и семья. Для них это нечто чужеродное, странное, которое не имеет аналогов на их родном языке, хотя Танджиро кажется, что они всё же есть, просто или уже поменяли своё значение, или не используются вовсе. — Зачем тебе относить к нам эти людские словечки? — фыркает Иноске, лежа в траве, и вертит в руках подобранную с земли палку. — Мы вообще выше этого. — Ну, мне просто интересно, — смущённо проговаривает Зеницу и подбирает под себя ноги, — я хочу разобраться. Да и любопытно, к кому нас относит Танджиро, может, благодаря этому я пойму. — Хотя, знаешь, мне тоже стало интересно, к кому он нас относит, — тут же переворачивается на живот Иноске и смотрит с такой лукавой ухмылкой, будто хитрый лис. — Что? — икает Танджиро больше от внезапности, чем смущения, и пытается справится с внимательным взглядом двух пар глаз. — Если считать по человеческим меркам, мы знакомы с тобой уже три года. Это пока недостаточно для друзей? Или, наоборот, мы уже уже можем считаться семьёй? — задумывается Зеницу, с совершенно серьёзным лицом смотря куда-то на лазурное небо. Танджиро еле сдерживается от неловкого смешка, потому что чужие рассуждения такие… чопорные? Словно Зеницу с помощью математики пытается вычислить то, что математике совершенно неподвластно. — Друзей и семью нельзя вычислить через цифры. Нет, конечно, как долго вы знакомы тоже имеет значение, но не решающее. Друзьями можно стать за пару дней, а можно быть знакомыми годами. — С каждым разом всё сложнее и сложнее, — вздыхает Зеницу. — Почему вы такие сложные? Нет, правда? — Вам, видимо, заняться вообще нечем было, если вы такую ерунду напридумывали, — фыркает Иноске. — Это не ерунда, — хмурится Танджиро и складывает руки на груди, — это очень важная часть нашей жизни. Человек никогда не сможет стать счастливым без других людей, но только если они ему важны. Как раз для обозначения степени важности и придумали такие разные слова. — Ну, может быть, в какой-то степени это и правда удобнее... — Это тупо. Зеницу шикает на Иноске, а Танджиро пытается не рассмеяться, и тут же в голову проскальзывает мысль о том, как сильно он к ним привязался. Если уж на то пошло, то даже, наверное, сильнее, чем… — И всё же, кто мы для тебя? — с неподдельным интересом спрашивает Зеницу, склоняя голову вбок. Юноша замирает. — Я, — теряется он. — Только не смейтесь, ладно? Но я считаю вас своими друзьями. — Почему? — интересуется Иноске, и Танджиро выдыхает. — Ну, мне очень нравится проводить с вами время. Вы многое обо мне знаете, я сам делюсь с вами многими вещами. Мне нравится разговаривать, смеяться, даже просто сидеть в тишине вместе с вами. И я очень счастлив, что могу видеть вас хоть каждый день, потому что вы мне дороги. Не в плане духов, а в плане тех, к кому я привязался. Танджиро чувствует себя нараспашку открытым, но он ни о чём не жалеет. Всё же, даже если они духи, то всегда понимали, что Танджиро человек, верно? Поэтому стыдится человеческих вещей не надо. Да и в чём он точно уверен, так это в том, что Иноске и Зеницу не посчитают это глупостью — то, что связано с Танджиро, они никогда глупостью не считали, хоть и могли пару секунд назад говорить обратное. На самом деле от этой мысли даже становится теплее. — Не, я спрашивал, почему именно друзья? — продолжает допытываться Иноске. — Твоё описание точно так же подходит и под этих… как их там? Что-то на л. А, возлюбленные! — Что-то на л? — фыркает Зеницу. — Нет! — тут же перебивает Танджиро, отчаянно пытаясь не покраснеть. — Нет, мы… мы не можем считаться ими. Пары за руки держатся, целуются, ещё много разных вещей, что не делают друзья… — Типа такого? — Иноске тут же берёт Танджиро за руку, только хватается не за ладонь, а за запястье, зато Зеницу, следуя чужому порыву, осторожно касается пальцев и неуверенно переплетает их со своими, словно сам не понимает, что делает. — Теперь мы можем считаться парой? Танджиро смотрит на свои две занятые руки, переводит взгляд на ждущих хоть какой-то реакции Зеницу и Иноске, и чувствует, как его сердце начинает заходиться бешеным ритмом. — Эм, — запинается тот, ощущая жар на щеках, — зачем вы... — Но ты же сам сказал, что пары за руки держатся, — не понимает Зеницу. — Значит, теперь мы можем считаться возлюбленными? Разве это не так работает? Они ведь даже не понимают, о чём говорят, думает Танджиро и смущается, аккуратно забирая свои руки из не очень крепкой хватки, на что Зеницу и Иноске реагируют ещё более непонимающим взглядом, однако свои пальцы послушно расслабляют. — Это не так работает, — неловко улыбается Танджиро, даже не представляя, что творится в голове этих двоих, и пытается скрыть румянец на щеках. — Да и зачем вам быть в паре со мной? Быть друзьями не так уж и плохо, как вы можете думать. — Этого недостаточно! — заявляет Иноске так громко, что его голос отдаётся вибрацией в груди. — Ты сам говорил, что первее всех стоит семья, а уже потом остальные. — Да и, вроде, цепочка отношений такая: сначала знакомые, потом друзья, после возлюбленные, а конечное семья, нет? — задумчиво проговаривает Зеницу, продолжая смотреть на Танджиро. — Мы, конечно, не всё понимаем в ваших отношениях, и может мы действительно как-то перегибаем, но… — запинается тот, уже уводя взгляд куда-то вниз, но спустя секунду возвращает, смущённо запинаясь, — т-ты для нас уже стал важен, а раз семья — самое важное в жизни человека, то мне бы хотелось стать для тебя... семьей. Про этого кабана не знаю, его вообще можно убрать, — фыркает Зеницу, однако по его глазам видно, что это обычная шутка. — Эй, а я почему это должен в стороне сидеть? — возмущается Иноске. — Может, я тоже хочу стать семьей! И даже буду важнее, чем ты! Пока они начинают привычно препираться, Танджиро чувствует, как у него спирает горло, а после резко прячет лицо в ладонях, издавая какой-то непонятный гортанный звук в попытке успокоится. Такие слова звучат очень, очень приятно, особенно от духа, но почему Камадо чувствует себя таким счастливым от них? Хотя, глупый вопрос, всё ведь и так ясно. — Танджиро, я что-то не так сказал? — тут же паникует Зеницу, начиная махать руками. — П-прости, я не хотел! Я и правда не знаю, о чём говорю, прости… — Нет-нет-нет, всё хорошо, — проговаривает Танджиро и убирает ладони с лица, чувствуя на губах непрошеную улыбку и то, как почти болезненно сводит от неё скулы и мышцы. — Просто это очень… Я даже не знаю, как это объяснить. Думаю, я просто очень рад. — Я точно не сказал ничего странного?.. — Скорее, люди нечасто такое говорят, — посмеивается Танджиро, улыбаясь всё шире и шире, — так открыто люди не общаются. Они больше намёками или действиями показывают, что хотят стать чем-то большим. — Вы так любите ходить вокруг да около! — цыкает Иноске и вновь берёт Танджиро за запястье. — В чём проблема подойти, вот так взять и сказать, что ты хочешь? Что за трусость? — Тут всё очень сложно, вы, наверное, и не поймёте, — улыбается Танджиро, но на этот раз руку не забирает. — Давайте я вам в следующий раз принесу любовный роман, где в конце герои становятся семьёй? Я не то чтобы люблю такое читать, но, может, вы поймёте, хотите ли такое. — Звучит интересно, — кивает Зеницу. — Приноси! Но моё мнение не изменится, — отрезает Иноске. Танджиро на это улыбчиво щурит глаза, чувствуя под диафрагмой расползающееся длинными ветвями тепло, достигающее даже кончиков пальцев и отдающееся в них мелкими иголками; вместо сердца словно зажёгся маленький костёр, который совершенно не обжигает, только щекочет рёбра иногда выпрыгивающими искрами. И Танджиро даже, если честно, не очень хочет говорить, что статуса семьи можно достигнуть и без романтики, через обычную дружескую привязанность. Это ведь не будет считаться враньём, верно?.. А потом Танджиро находит — по многочисленным советам Незуко, конечно, — одну из интереснейших романтических историй и засовывает к себе в сумку, чтобы позже прочитать её лесным духам. И, может, даже показать. *Сямисэн - трёхструнный щипковый музыкальный инструмент с безладовым грифом и небольшим корпусом. На нём играл Зеницу в арке Красных Фонарей, когда переодевался в девушку; **Сякухати - продольная бамбуковая флейта в Японии.