Поколение Расцвета

      На выходе из главного учебного корпуса они разошлись — Дженни побежала к своим, а Хани сослалась на крайнюю необходимость залезть в душ и сменить одежду, потому ушла к общежитиям. Энди остался один, и иного выбора, кроме как чинно последовать на уроки, не оказалось.       Привычно держась боковых аллей и неприметных тропинок, чтобы избежать неприятных встреч, Энди пинал попавшийся под ногу камушек и размышлял, что же дальше делать. Бежать? Он не считал себя настолько безнадёжным идиотом, чтобы всерьёз рассматривать такой вариант. Покинуть территорию школы без учителей было невозможно: спрятанный в теле датчик сразу сдал бы беглеца с потрохами.       Даже если бы они смогли убежать, в Раунд Тауне было бы негде спрятаться. Никто за стенами школы не принял бы их, не помог детям Видевших укрыться от Церкви. Жители нового мира боялись Бога Раскола. Конечно, оставались загадочные Подземелья — пещеры нижних уровней, сеть тоннелей под городами, по слухам, объединяющая их между собой, — но даже Энди Коттон мало что о них знал.       Потому он продолжал думать, беспокойно хватаясь за мысли, отбрасывая одну за другой. Он мог бы сдаться, чтобы не подставлять под удар девчонок. Возможно, именно этого ждали взрослые, рассказав о грядущей психометрике только ему одному. Но подобное благородство раньше и в голову бы ему не пришло, с чего же сейчас вдруг возникли такие мысли?       Он предлагал — Хани делала. Злилась, ворчала, но соглашалась помочь. Ему, Энди Коттону, человеку лишнему в этом закрытом грешно-святом мирке, встречающему по пути только тычки и подножки.       Энди строил стены. Бесконечные, монолитные, как трёхметровый забор вокруг школы имени святой Марии. Снаружи жили люди, ненавидящие тех, кто внутри. Снаружи стен Энди было абсолютно то же самое.       Он надевал поверх прозрачной кожи броню и с радостью бы спрятал под ней беззащитный розовый живот, пульсацию тонких вен, хрупкие птичьи кости. Но Энди строил стены, взращивая за ними тот крохотный кусочек ясного ума и здравой памяти, что считал настоящим собой.       Мир за стеной был предопределён. По праву рождения ему даровали безбедную судьбу, стерильную и гладкую, как зефирные стены изолятора. Изменить что-то он даже не надеялся — заделывал бреши, скалил изнутри зубы, боясь кусаться, клеил на стены снаружи весёленькие обои, чтобы сойти за своего. Носа наружу не показывал: Церковь простит, пока делаешь вид, что безопасен.       Во многом был виноват Клауди. Инцидент в Мэйне, резня в Обители Видевших — Энди был там, видел всё собственными глазами и догадывался, что именно это ужесточило законы, подтолкнуло жителей на дорожку страха. Первый кирпич в основание стен тоже лёг именно тогда.       Добравшись до класса без приключений, Энди занял своё место за партой в дальнем углу, включил монитор и отгородился им от окружающих, наблюдая и анализируя почти машинально, по привычке. О грядущей психометрике явно не сказали публично, иначе многие бы дёргались. Доучившись до одиннадцатого класса, они так и не успели понять, что их внутренние передряги — кто сломал чей-то нос, кто кому отсосал, кто бросил курить, кто допился до чертей — не интересуют взрослых, потому что не пугают их.       Младших проверяли раз в неделю, среднюю школу — дважды в триместр. Старших трогали редко, чётко и внятно предупреждая заранее, и грядущая на следующих выходных психометрика в этом году должна была стать первой. Со стороны казалось бы, такой подход нелогичен, но Энди считал, что никто просто не хотел портить ставший формальностью процесс. Психометрические тесты для переступивших границу переходного возраста были чем-то вроде отметки о чтении лицензионного соглашения. За двадцать лет не возникло ни единого случая, когда способности проявляли себя у кого-то из старшеклассников.       Энди с тоской думал о том, что отдал бы пальму первенства любому подвернувшемуся под руку человеку.       Нет, пожалуй, любому, кроме Хани. Конечно, никто не заслуживал такого, но она не заслуживала в особенности. Если бы Энди верил, что кто-то захочет с ним подружиться, то с радостью стал бы её другом.       Вошёл учитель, класс поднялся с мест отработанным жестом, секундой спустя так же дружно рассевшись обратно. Мыслями находясь далеко не здесь, Энди не сразу сообразил, что один остался на ногах.       Учитель стоял рядом, явно не раз и не два успев обратиться к нему по имени. Весь класс обернулся на них, пялясь с тупым любопытством.       Как давно стены Энди стали давать трещины?       Протянув было руку, чтобы то ли по плечу его похлопать, то ли усадить на место силой, учитель опустил её поспешно и сделал полшага назад.       — Мистер Коттон, вам нужно отдельное приглашение? — спросил он, пряча подрагивающие ладони в карманах брюк.       — Нет, сэр, извините, — Энди глянул косо, улыбнулся безобидно, сел обратно, стараясь спрятаться за монитором.       Началось: его боятся. Взрослые знают всё обо всём или, по крайней мере, думают, что знают. О вчерашнем событии уже всем известно. Почему же его тогда вообще выпустили из изолятора? Почему сказали о психометрике, хотя остальных держат в неведении? Возможно ли, что они ждут, пока он поделится с девочками полученной информацией, и если да, то зачем?       Давать ему фору, рассчитывая, что он скажет другим… или зная, что не скажет? А фора ли это вообще?       Мысли рвались в голове экспансивными пулями, превращая воспалённый от переживаний мозг в крошево. Энди чувствовал, что добром ничего не кончится. Времени почти не осталось, Бог Раскола исчерпал все запасы своего терпения, весёленькие обои слезали лохмотьями, обнажая унылый бетон и колючую проволоку оскаленных зубов.       Времени не осталось, но он продолжал сидеть на уроке, жать кнопки, отвечая на тест по пройденной теме, звонко и без запинки читать вслух домашку, хотя в глаза её не видел вчера, провалявшись в изоляторе весь вечер.       К концу урока начали дрожать руки. Он стучал пальцами по краю стола, отбивая мелодию из популярной рекламы, обводил по контуру клавиатуру, стирал невидимую пыль с рамки монитора… что угодно, лишь бы отвлечься от растущей тревоги. Всё, что Энди так бережно и экономно позаимствовал у Дженни утром, кончилось, истратившись на нервотрёпку ожидания и притворства.       На перемене он жался к стене, перебежками добираясь до нужного кабинета. У дверей стояли три девчонки из кружка рукоделия, их было легко опознать по торчащим из бокового кармана рюкзаков спицам. Одна яростно трясла перед лицом подруг незаконченной вышивкой с ликом кого-то из апостолов.       — Блин, да проще всех святых убедить в том, что я девственница, чем вышить этот чёртов нимб! — услышал Энди краем уха.       Заметив его, девчонки заткнулись и отошли от дверей.       — Не смотрите на него, это тот чудик, что к Флинту вчера полез, — раздались шепотки. — Ненормальный…       Энди не удержался и помахал им рукой, сопровождая жест самой многозначительной из улыбок. Видимо, что-то в ней было решительно не так: лица девчонок перекосило, как от зубной боли.       Иногда он казался себе бессмертным. Остальное время он в этом не сомневался.       После пятого урока он столкнулся с Дженни. Та тёрлась в толпе одноклассников, разом вылившихся из класса в коридор, переполняя его гвалтом. Энди благоразумно отошёл в сторонку, боясь не столько за себя — быть раздавленным толпой десятиклашек было бы, конечно, грустно, — сколько за них.       Всё торопливей билось сердце, дыхание гналось за ним, не успевая. Свободный воротник рубашки начал давить на шею. Смахнув со лба выступивший пот, Энди привалился к стене, пытаясь понять — это он качается или коридор вокруг.       Что-то подобное происходило вечером того дня, когда он пытался завязать разговор со старостой. Сутки сдерживаясь без чужой энергии, тогда он сорвался, лишив несчастную сознания. Если бы не Хани…       Стиснув зубы, Энди отчаянно ловил ускользающий контроль.       Дженни закружилась рядом, покинув тут же начавших коситься с подозрением одноклассников.       — Ты какой-то зелёный, — сказала она. — На воздух выйдем?       — Возможно, стоит, — кивнул Энди. — Только сделай-ка два шага в сторону, чтобы без последствий.       Дженни покорно пошла чуть позади. Помолчав пару секунд, словно для приличия, она заблестела глазами, расцвела улыбкой дошкольницы и засыпала Энди вопросами:       — Как думаешь, если ты сразу двоих коснешься, тебя на обоих хватит? А если троих? А сколько у тебя разом было? Как думаешь, сколько твой максимум?       — Ты не чувствуешь в своих вопросах двусмысленности? — поморщился Энди. — Без контекста совсем плохо звучит.       — Да ну тебя, — захихикала Дженни. — Ладно, а как думаешь, если Хани — сверхпроводник, то может ли существовать человек-изолятор? Кто-нибудь с настолько стабильной системой этого самого, как его там, синтеза АТФ, что твоя способность на нём не сработает?       — Давай ты помолчишь, пока мы не выйдем на улицу? — попросил Энди.       — Тогда иди быстрее.       Почти вслепую спускаясь по лестницам, Энди ухитрился ни с кем не столкнуться. Кто-то окликнул его с другого конца коридора на первом этаже, но он побоялся останавливаться. Выбравшись на улицу, он добрался до ближайшей скамейки и рухнул на неё, чувствуя, как подкашиваются ноги.       Контроль таял снежинкой в горячем судорожном дыхании. Перед глазами всё плыло.       Видимо, настала пора привыкать, что когда ситуация кажется неприятной, это значит, скоро всё станет ещё на порядок хуже.       — Я же говорила, что задницей чую перемены, — сказала Дженни, садясь на другой край скамейки.       — Симптомы по нарастающей, — без выражения ответил Энди. — И не линейно, в геометрической прогрессии. Такого раньше не было.       — Я могу чем-то помочь? — обеспокоилась Дженни.       — Не подпускай ко мне Хани.

***

      Добравшись до своей комнаты, первым делом Хани прямо на пол сбросила куртку, щёлкнула кнопкой чайника и, вытащив из шкафа чистую одежду, сбежала в душ.       Тратить на мытьё больше получаса в общежитии не разрешалось, но даже из позволенных тридцати минут десять Хани привыкла просто стоять, закрыв глаза, слушая гулкую тишину общей женской душевой сквозь водяные струи. Спиной прислоняясь к прохладному кафелю полузакрытой кабинки, она обхватывала себя за плечи, направляя лейку душа на грудь, ощущая тепло не только кожей, точно согреваясь где-то внутри.       Вернувшись в комнату, распустив тёмные влажные волосы по лежащему на плечах полотенцу, заварив исполинских размеров кружку чая из уже подостывшего чайника, Хани с ногами забралась на кровать и задумалась.       Энди вёл себя странно, если она вообще могла считать что-то странным, не зная его обычного поведения. Боялся того, что вчера случилось? Может, что-то узнал в изоляторе?       Хани хотелось верить, что любой стоящей информацией он бы поделился с ней, не как с другом, нет — как с человеком, волей-неволей втянутым в происходящее. Энди Коттон, каким он был один на один, без давления ненавидящей толпы, интересовал её, но убедить себя, что она тоже может кому-то быть интересна, без оглядки на всю историю с «суперспособностями», пока не получалось.       Вмешательство Дженни в происходящее тоже добавляло сложностей, а та ещё предлагала посвятить во всё стороннего человека, парня из баскетбольной команды, с которым никто из них троих толком не был знаком.       И без них ничего хорошего не происходило. Если Хани действительно вдруг обрела способности, как у одного из Золотого Процента, если грядущая через две недели психометрика покажет хоть намёк на такое развитие событий, их с Энди ждала транспортировка в Центр. Этого стоило бояться минимум потому, что известно о Центре было угрожающе мало. Потому Хани потихоньку перенимала страх Энди, тоже им наполняясь.       Размышляя, пока не опустела кружка, Хани убрала её на тумбочку у кровати и, едва та стукнула донышком о пластик, поняла: главное беспокойство вызывало совсем иное.       Рядом с ней были люди. Она ждала ланча с каким-то предвкушением, потому что до того ни разу никто не назначал ей встречи. Те редкие знакомства, что случались в начальной школе, почему-то быстро себя исчерпывали, не оставив в памяти заметных следов, одно только недоумение. В средней уже никто не пытался, точно она обрела суперспособности ещё тогда, обратившись в настоящую невидимку.       Хани была уверена в том, что абсолютно не умеет сходиться с людьми. В собственной безнадёжности она убеждалась каждый раз, как съезжала очередная соседка по комнате. Люди требовали от неё невозможного: она не знала, как поддержать беседу, когда высказать сочувствие, где проявить инициативу, и понятия не имела, откуда люди получают эти знания.       А ещё окружающие постоянно касались друг друга. Опекуны Хани даже между собой ограничивались рукопожатием при встрече и сдержанным хлопком по плечу в качестве редкой похвалы. Прикосновения без нужды, вне сложившихся ритуалов, вроде приветствия, были непонятны Хани, потому она предпочитала их избегать.       Возможно, потому легко вышло с Энди — уж им-то друг друга трогать было решительно противопоказано. И, наверное, потому пока не выходило с Дженни, вмешивающейся в личное пространство с бесцеремонностью тарана.       Высушив волосы и собрав их в две тяжёлые косы, Хани натянула школьный свитер и неизменную длинную юбку, взяла куртку и вышла в коридор. Уроки были безнадёжно пропущены, но впереди ждала встреча с Энди и Дженни, а затем ланч — любимый час в расписании.       На первом этаже было неожиданно людно. Обойдя душную толпу, окружающую какую-то сцену, Хани только понадеялась, чтобы происходящее никак не касалось их с Энди. Уже протиснувшись к дверям, она обернулась на ругань.       Главным действующим лицом, как и вчера, вновь был Флинт, но в этот раз он стоял с лицом побитой шавки, бубня что-то себе под нос, сгорбленный и ставший будто меньше ростом, а перед ним шумела и стучала каблуками в пол светловолосая девушка из группы поддержки.       За спиной Флинта вновь стоял всё тот же высокий темнокожий парень из баскетбольной команды. Как и Флинт, он носил поверх формы спортивный бомбер, закатывая рукава до локтей, но выглядел в нём, как карандаш в стакане, до того он был высоким и поджарым. Когда Хани посмотрела на него, он поймал взгляд, словно почувствовал. Тёмные глаза блестели, подчеркивая чёрный глянец кожи. Секунду спустя он первым опустил голову, разрывая зрительный контакт.       До Хани донеслись визгливые ругательства подпрыгивающей на месте от негодования девчонки. Поёжившись, будто адресованы они были ей, она решительно повернулась к сцене спиной и вышла на улицу.       Шестой урок кончился, звонок оповестил о начале большой обеденной перемены. Парк медленно заполнялся людьми, на аллею вдоль фонтанов выкатили первую тележку с хотдогами. Чтобы разминуться с толпой, Хани свернула с центральной аллеи на одну из боковых, выбирая более длинный, но куда более спокойный путь. Проходя вдоль розовых кустов, Хани вспомнила, как Энди трогательно, ласково гладил их ветки, легонько касался листьев. Проведя по кусту открытой ладонью, она ощутила только смутную щекотку и слабый укол шипов на концах веток.       Нет, окружающий мир тактильно познать ей было явно не суждено.

***

      Отдышавшись, Энди вроде даже начал чувствовать подобие облегчения. Хоть над Раунд Тауном и не было настоящего неба и солнца, воздух вне помещений всё равно оставался куда свежей и прохладней, чем внутри.       Дженни всё время отиралась неподалёку, то ковыряя носком ботинка асфальт дорожки, то садясь на скамейку и разглядывая самого Энди. Привыкший окружающих как минимум опасаться, сейчас он искал подвох и не находил его.       — Если что, я тебя не держу, — сказал он, когда наконец-то снова смог говорить. — Ты пропускаешь шестой урок.       — Да фиг с ним, все равно Закон Божий, — фыркнула Дженни.       Она забралась на высокий бордюр, идущий вдоль розовых кустов, и принялась ходить туда-сюда, держа руками баланс, как акробатка. Энди наблюдал за ней украдкой, пока не в силах сфокусировать взгляд, разглядывал золотые локоны-пружинки, сосредоточенно сдвинутые светлые брови, веснушчатый нос, прикушенную нижнюю губу.       — Больше не хочешь завалить вопросами?       — А ты уже согласен отвечать? — оживилась Дженни, вскидывая на него глаза.       Стоило ей отвлечься, как равновесие было потеряно, нога соскользнула, и она чуть не свалилась с бордюра, в последний момент ухватившись за ветки кустов.       Усевшись на край скамейки, она лизнула выступившую капельку крови на свежих ранках от шипов и растёрла её о край мятой юбки, едва укрывающей коленки.       — Давай про проводник и изолятор.       Энди провёл по лицу ладонью, на миг задержавшись на глазах, затем сцепил руки в замок и уложил на коленях. Дрожь не стихала, и присутствие Дженни не отвлекало от бесконечных переживаний.       — Вчера мы с Хани нашли записи Видевших, где говорилось, что если существует сверхпроводник, то и изолятор обязательно где-то есть, — сказал он, стараясь дышать через нос, глубоко и размеренно. — Надеюсь, что я с ним встречусь, иначе… Если вот эта фигня продолжится или даже хуже станет, то я же не смогу…       Отчего-то он сделал слишком глубокий вдох и едва не подавился воздухом. Дженни подождала, пока он прокашляется, разумно не предлагая помощи.       Как давно стены Энди начали давать такие ужасные трещины?       Отдышавшись, он откинулся на спинку скамейки и посмотрел в тёмное пустое небо. Где-то там был потолок, все это знали, и если бы он постарался, то даже вспомнил бы глубину пещеры, на дне которой расположился их город.       Если после психометрических тестов его заберут в Центр, то он снова увидит поверхность, как в тот раз, что его везли сюда из Мэйна. Эта мысль не приходила раньше ему в голову, но, едва зародившись, мигом разрослась, занимая сознание.       Поверхность — проклятая земля для забытых Богом Раскола людей. Учителя и опекуны говорили: там не осталось жизни, но Энди запомнил леса за окошком транспортника, зелёные и бескрайние, как на картинках книжек из Старого Мира.       После инцидента в Обители взрослые туда-сюда таскали Энди Коттона в спешке, передавали с рук на руки, как вещь, не интересуясь желаниями, обращаясь, будто с ничего не понимающим младенцем. А он смотрел по сторонам, думал и запоминал. То, как вдоль и поперёк облазили его черепную коробку изнутри, вылизали жадными языками информацию до последней крошки. То, как улыбались до звериных оскалов, гладили по голове, обещали спокойствие и жизнь без проблем, если он будет молчать и слушаться, обязательно молчать и слушаться. То, как потом сунули в транспортник и отправили в Раунд Таун, к новым опекунам.       Видимо, не нашли ничего подозрительного — тогда не нашли.       — Хочешь кофе? — предложила вдруг Дженни, поведя носом по воздуху. — Там, кажется, лотки выставили. Может, поможет от твоих… симптомов?       — Без разницы, — Энди только дёрнул острым плечом.       Дженни умчалась в сторону центральной аллеи, оставив его в одиночестве. Непроизвольно вырвавшийся вздох облегчения подавить не вышло — всё-таки он чертовски не привык к чьему-то присутствию. И хотя Дженни была настолько явно дружелюбно настроена, что даже гадать не приходилось, что творится у неё в голове, её гиперактивность всё равно вызывала раздражение.       Рядом с ней не выходило делать вид, что всё в порядке. Боящийся всех вокруг до нервной дрожи, умение изобразить непоколебимость, спрятать под ироничной улыбкой все настоящие эмоции он считал жизненной необходимостью.       Энди Коттон чувствовал людей насквозь, полагая, что научился этому исключительно потому, что сам умел надевать совершенные непроницаемые маски. Разбираясь в том, как накладывается грим, он мог видеть под ним настоящие лица. Ни одно ему не нравилось, возможно, по этой причине всю сознательную жизнь, с самого Инцидента, рядом с ним никого и не было.       Дженни лица не прятала, и это было куда непонятней масок.       Почти расслабившись в одиночестве, почти вернувшись к здравому уму и твёрдой памяти, почти обретя вновь контроль над ситуацией, Энди рискнул встать со ставшей такой родной скамейки и сделал два шага в сторону школьного здания, надеясь вернуться в привычную тишину библиотеки и дождаться там девчонок.       — Эй, Коттон! — позвали со стороны фонтанов.       Он не хотел оборачиваться. Кроме Дженни и Хани вряд ли кто-то стал бы вести с ним светские беседы, а вот толкнуть мимоходом в кусты смеха ради — запросто. Конечно, сейчас Энди бы сожрал обидчика на раз-два, но делать так было просто опасно: не хватало только вновь привлечь к своей скромной персоне внимание взрослых.       Потому он только ускорил шаг, лопатками чувствуя чужой взгляд.       — Да погоди ты, Коттон! — его догнали легко, будто он на месте стоял.       — Чего тебе?.. — Энди застыл на месте и вскинул голову, бесстрашно пытаясь заглянуть в лицо неожиданному собеседнику.       — …Брэдли, — подсказал тот. — Брэдли Слайс, я из двенадцатого.       Голос у него напоминал звук оркестровой трубы. Высоченный, как башня, Брэдли не отличался такой шириной плеч, как здоровяк Флинт, но всё равно явно мог бы поднять Энди одной рукой, как младенца — осознание этого вызвало постыдную слабость в коленках и паническое желание сбежать.       Но руки эти, огромные, как перчатки для бейсбола, Брэдли смущённо то прятал в карманах не по размеру широкого бомбера, то складывал на груди, то совал за пазуху, точно грел. Что-то бросилось Энди в глаза при взгляде на эти руки, но он не смог понять сходу, что.       — Коттон, я извиниться хотел, — пробасил Брэдли, чем поверг Энди в полнейший ступор.       — Чего?       — Извиниться, — повторил он, смущённо бордовея.       Вытащив руки из карманов, одной он провёл по волосам, заплетённым в косички и уложенным на макушке объёмным пучком. Энди напряжённо следил за второй, чисто из соображений безопасности. Брэдли стоял непозволительно близко, так близко, что хотелось шагнуть назад, но позади были кусты и бордюр.       Потому Энди сделал самое логичное, что смог придумать — залез на этот бордюр и оценивающе взглянул на Брэдли, пытаясь изобразить взгляд сверху вниз. Тот всё равно остался выше ростом, но теперь хотя бы не требовалось так запрокидывать голову.       — За Флинта, что ли? Ты ему мамочка или кто?       — Флинт — мудак, — философски выдал Брэдли, и Энди его на секундочку зауважал. — Задрал всю спортивную секцию своими выходками. Извини, что так вышло, вот.       — «Так вышло» — это меня поколачивать последние лет сколько, семь? Восемь? — ядовито спросил Энди.       Он бочком пошёл по бордюру в сторону здания школы, надеясь улизнуть от навязчивого собеседника. Но Брэдли не отставал и места слезть не давал, шёл рядом, словно приклеенный, и всё размахивал своими огромными руками. Энди наконец сообразил, за что уцепился взгляд: на каждой было по шесть пальцев.       — Кроме моей мутации, во мне ничего не видят, — будто поняв, куда он смотрит, забубнил Брэдли виновато. — В команде ни во что не ставят, говорят, что держат только за то, что мяч у меня отобрать невозможно, а так я играю посредственно, хоть и ростом вышел. Называют бесхарактерным… Флинт говорит, всем с положительными мутациями надо вместе держаться, мол, мы элита. А я считаю, что фигня это всё, надо быть терпимей друг к другу, и…       — Потому смотришь и не вмешиваешься, — Энди не пытался смягчить насмешку. — Героический поступок прям.       — Так я вмешался! — тёмные глаза Брэдли стали щенячьими, жалобными, лицо вытянулось, точно он собрался рыдать. — Не смог терпеть, когда увидел, что девочки этому придурку под руку попались… Он же бешеный!       Энди продолжал приставным шагом двигаться по бордюру, глядя то вниз, под ноги, то вверх, на Брэдли. Тот вновь пригладил волосы, хоть в том и не было никакой нужды, а потом улыбнулся, сверкнув белым по черноте.       — В общем, ну, извини, что я не вмешался раньше. И так странно всё вышло, я Флинта схватил и отключился… В медпункте сказали, не знают, что случилось. У тебя нет идей?       — Ни единой, — соврал без сомнений Энди.       Ещё шаг, другой, третий. Свобода и одиночество маячили совсем рядом.       Брэдли вдруг остановился и протянул ему руку, словно наконец нашёл, куда её пристроить. Энди машинально съёжился, отодвигаясь, не давая себя коснуться. Качнулся назад, теряя устойчивость, в панике переступил ногами, пропустил край бордюра.       И, не удержав равновесие, свалился прямо на Брэдли.