Поколение Расцвета

      Врать себе так мастерски, как это делал Энди Коттон, вряд ли умел кто-либо ещё. Убеждённый, что кроме порока сердца — сужения просвета аорты и дефектов межжелудочковой перегородки — с рождения получил выдающиеся способности к изворотливости, он с усердием профессионального спортсмена развивал их в настоящий талант, подкрепляя ежедневными тренировками.       Из себя он кроил, что хотел, но другими управлять пока получалось хуже. Чужие души хоть и были видны насквозь, как пустые стекляшки, подчинялись неохотно, предпочитая упираться и затевать конфликт. Энди верил: это потому, что зрение, пусть даже интуитивное, никогда не давало ему полной картины мира. Он представлял иногда, что если чужое сознание удалось бы подержать в руках, покатать меж ладоней, ощутить его вес и форму, кончиками пальцев ощупав грани, тогда бы он смог куда больше понять.       Свою душу он давно разложил на составляющие, разлил по пробиркам и колбам, безбоязненно сунув руки себе прямиком за грудину; уверенно препарировал каждую частичку себя, рассмотрел под микроскопом и выдал прогноз на дальнейшее развитие. Прогноз не обрадовал, но Энди соврал себе, что это его не тревожит.       И поверил.       Правда, где-то во всём этом оставался подвох, какая-то глубинная трещина, пронзающая до самого фундамента надёжный бетон самообмана. Кто-то влажными пальцами всё продолжал елозить под рёбрами, щекоча за диафрагмой смутно и беспокойно, точно искал остатки души, но поймать его — себя? — за руку Энди не мог.       Потому продолжал делать вид, что этого не происходит.       Когда Брэдли ушёл, так ни разу за ланч и не подняв на него глаза, Энди вылез из-за стола и потянулся. Панический ужас, вызванный вспышкой ярости Флинта, прошёл не без последствий, унеся за собой ещё одну частичку самообладания. Тело своё он ощущал не до конца заряженным аккумулятором, почти видел периферическим зрением тревожно мигающий значок садящейся батарейки. Шаткий контроль, позволивший ограничить поток силы от Брэдли и девочек, вышел боком. Полноты насыщения не чувствовалось, организм вяло протестовал. Пока что вяло.       Боящийся всех вокруг Энди давно заперся внутри собственного сознания, но теперь и там безопасно не было. Страх преследовал его, наступал по всем фронтам. Если в начале учебного года о способности можно было не вспоминать неделю, то теперь всё катилось по наклонной.       Всё началось с Хани Би? Нет, Хани просто успела застать начало.       Он пытался сказать себе, что и она, и Дженни с Брэдом всего лишь отличные подопытные, удобные помощники в его неравной борьбе, но такой лжи не поверил бы и последний дурак. Энди Коттон отчаянно хотел найти друзей, но пока удавалось их только пугать да обманывать.       Наивная надежда о том, что найдётся человек, интересующийся им не как забавной ошибкой природы, мутантом, ребёнком Расцвета, разбивалась вдребезги о проснувшуюся способность.       От ланча остался жалкий огрызок длиной в десять минут, но Энди позволил себе забить на следующие уроки и сбежал в комнату, привычно держась подальше от окружающих. Хотелось курить, но сигаретам он предпочитал испаритель, купленный с рук во время каникул у опекунов.       Сладкий белый пар напоминал о собственном дурацком прозвище. Энди всегда мечтал таскать парилку с собой на уроки, выбираясь на переменах в парк, как делали курящие одноклассники, но привлекал бы этим ещё больше нежелательного внимания.       Избежав ненужных встреч, он добрался до общежития и вместо лифтов, от которых раздавались чьи-то голоса и смех, свернул на лестницу. На подоконнике между вторым и третьим этажом сидели две малознакомые девчонки; беззвучно ступая, Энди приблизился незамеченным, волей-неволей слушая их разговор.       Одна шмыгала носом, но слова чеканила с горячей злостью.       — …И после этого он посмел просить меня, чтобы я его утешала! Испугался, говорит, капец как! В глаза смерти заглянул, блин! Представляешь, утешать его, точно я ему мамочка!       — Вот урод, — почти зевала вторая. — И как он посмел…       Первая выругалась так, что даже всякое слышавший за свою жизнь Энди оценил.       — Мужики такие тупые! О каких-то там чувствах думают, будто сказок начитались! Сука, он ведь реально считал, что если мы подадим прошение, то Церковь выдаст нам право на брак после школы!       — Идиот, — соглашалась вторая.       Первая вновь решительно шмыгнула носом. Энди в красках представил, как она давится ядом, набирает его полный рот. Сплюнет — пол задымится, точно от кислоты.       — Как будто не ясно, что с его-то мутацией ему выдадут не меня, а какую-нибудь тупую дефектную бабу, чтобы перекрыло, — сказала она тем временем, уже без прежней злости, с растущей на каждом следующем слове вязкой горечью. — Типа той коровы из одиннадцатого, которая за Коттоном теперь бегает. Нет, он надеялся на что-то… Затрахал, честное слово, романтик херов. Сегодня была последняя капля.       — Не простишь его? — без интереса спросила вторая.       — Пусть даже не думает об этом, — горечь в голосе первой вытеснила прочие эмоции, через край полилась по словам. — Должен же кто-то его обломать, разбить розовые очки, пока чего побольней и похуже не вышло… Чёртов Флинт, ненавижу его.       Энди тихо спустился на десяток ступенек и затопал обратно наверх.       Девчонки на подоконнике замолчали и обожгли его взглядами, едва он поднялся на площадку.       — Коттон Кэнди, — прошипела Сюзи, старательно откашливая остатки горечи в кружевной платок. — Иди, куда шёл, пока с лестницы башкой вниз не спустили.       — Иду и даже ничего не слышу, — не удержался Энди, предусмотрительно обходя их по широкой дуге, почти распластавшись по перилам.       В спину полетела ругань.       Выше никто не встретился, видно, больше ни у кого не возникло желания спрятаться от окружающих в таком непопулярном месте, как лестница общежития. Спустя два пролёта Энди запыхался, спустя ещё один — пожалел о том, что не выбрал лифт.       Вновь мигнул на периферии зрения значок батарейки, точно ещё на деление уменьшился заряд. Чёртово слабое тело, чёртово больное сердце, чёртова способность. Один сплошной дефект вместо человека.       Дышащий с присвистом, взмокший и недовольный, Энди поднялся к себе на этаж и, добравшись до комнаты, не раздеваясь, рухнул на кровать.       В комнате он жил один. Последний сосед закончил двенадцатый класс в прошлом году и выпустился, а после каникул никого так и не подселили. Это было на руку: одиночество никогда не смущало, только давало свободу действий.       Особенно важна оказалась такая свобода сейчас.       Досыта наглядевшись в неизменно белый потолок, Энди сполз с кровати, вытащил из тумбочки парилку и забрался на подоконник. Под десятком тысяч прикосновений пластик стал матовым, а свисающая с карниза в углу матерчатая занавеска — наследие кого-то из предыдущих соседей — вытерлась до прозрачности. Бахрому на ней Энди давно общипал: сперва косички плёл, путаясь в пальцах, гадая, как это выходит у девчонок, затем просто катал бездумно; часть грыз в периоды чрезмерного волнения. И, наконец, вытрепал в ноль.       Коленом Энди сдвинул горшок с искусственным кактусом. Цветы у него долго не жили, а завести питомца хотелось. Пластиковый приятель ничего от хозяина не ждал, принудительно излучал жизнерадостность и загромождал без того тесное окошко.       Лбом скользнув по стеклу, прижавшись виском, Энди вытянул ноги, складывая их поверх тайком натасканных в комнату библиотечных книг, заправил парилку и набрал полные лёгкие. Пар распирал изнутри, вытеснял кислород, мысли и страх. Обычно спустя две-три глубоких затяжки становилось хоть чуточку легче.       В этот раз кончился только кислород. Закашлявшись, Энди перевел дыхание и постучался лбом в окно. Парк школы имени святой Марии по ту сторону остался нем. Ученики разошлись по занятиям, только редкий прогульщик робко прятал жирное тело в розовых кустах. Тёмное небо безынтересно пялилось поверх фонарей дневного освещения.       Энди думал обо всём и сразу, иначе он просто не умел. Скакал с мысли на мысль, хватаясь за каждую с упоением, секундой спустя нервно бросал, не додумав, как сигарету после пары спешных затяжек. Держал в голове всегда сотню вариантов, как что повернётся, к чему приведёт, каким-то шестым, седьмым, восьмым чувством понимал, чего ждать и чего бояться — себя бы так понимать… Мысли сложные, многосоставные, как молекулы разветвлённых полимеров: Флинт — способность — Брэдли — девочки — психометрические тесты — вновь способность — Центр — Клауди… Поверхность.       Церковь уверяла: Бог Раскола наказал жившее на Поверхности человечество за все его прегрешения и обрушил на головы неверным Комету. Те, кто видел падение, провинились больше прочих. Их грехи вышли так тяжелы, что расплата коснулась детей. Видевшие умирали в Обителях, дети Видевших жили в школах имени всех святых. Церковь обещала, успокаивала, объясняла неразумным: так и должно быть. Поверхность проклята, подземелья порочны, и нет места лучше, чем священные города, а уж в особенности хорошо в здешних школах.       Энди Коттон знал: каждый город не больше, чем яма в земле, и мог бы поспорить на то, что яма эта выгребная. Всего два десятка лет назад над головами людей были звёзды, а не пустой тёмный потолок, и если желать этого было грешно, он бы согласился взять на душу грех. Энди помнил, что давно разложил её на составляющие, и хуже стать просто не могло.       Приоткрыв одну створку окна, потянув за расшатанную пластиковую ручку, он выпустил немного белого пара, меняя его на прозрачный уличный воздух. Заправил парилку, затянулся вновь, переполняя грудную клетку вкусом малины и мяты.       Теперь его слегка знобило, то ли от холодка в жидкости, то ли от приоткрытого окна, но уж точно не от страха перед психометрическими тестами. Как переносили их остальные, он не знал, как-то не доводилось спрашивать, но ему самому ощущение, что внутрь головы смотрит кто-то чужой, никогда не доставляло удовольствия.       Больше всего на свете он ненавидел бесконтрольность.       Расставить мысли по полочкам не удалось, навязчивая тревога продолжала липнуть к сознанию, как жвачка к подошве. Сунув бесполезную парилку в карман, Энди принялся слоняться по комнате, прикрыв глаза и двигаясь ощупью, по памяти угадывая углы мебели и кучи разбросанных вещей, потом всё-таки запнулся о стоящий посреди дороги стул, выругался и свалился на кровать.       Потолок, точно в насмешку, оставался неизменно белым.       Энди показал ему средний палец, натянул на голову подушку и позволил себе две минуты абсолютной, на куски режущей паники, острой не до стеклянных осколков даже — до натянутых нитей-струн: ими были нервы, жилы и вены. В учебниках по биологии он читал о пауках, и сейчас представлял себя одним из них: куда-то зацепить бы тончайшую паутинку, повиснуть на ней, на ветру качаясь, ощутить причастность.       Нервные окончания тянулись наружу, каждое слепо утыкалось в мир вокруг, чувствительное, как сигнальная паутинка. Мир пилил по ним нахальным смычком-ножовкой.       Ножовку Энди тоже видел только в книжках.       Отсчитав положенные сто двадцать секунд, он выплюнул зажёванный угол подушки, прокашлялся и рывком сел. Нужно было вернуться на уроки, остаться на дополнительные занятия, зайти к психологу после…       Ничего ему уже нужно не было. Ненавистная психометрика гильотиной касалась тонкой шеи, и оставалось только надеяться, что следом в корзину палача не полетит голова Хани. Для него самого выбора, как и во всём, что в его жизни случалось, всё не было, не было, не было.       Энди мечтал, чтобы казнь провели до ужина: на дальнейшее ожидание сил просто не осталось.

***

      Все следующие после обеда уроки Хани чувствовала себя не в своей тарелке. Не то, чтобы ей обычно было комфортно находиться в классе, но сегодняшняя ситуация напрягала не на шутку: на неё обращали внимание.       Привыкшая к тому, что взгляды окружающих скользят по ней, не задерживаясь, как по мебели, теперь Хани бесконечно поправляла юбку и теребила кончики кос, чувствуя чужой интерес. Одноклассники поворачивали головы ей вслед, провожали взглядами до кабинета: девчонки — с насмешкой, мальчишки — с оценкой.       Хани ёжилась, гнулась в спине, сетуя на неприличный для девушки рост. Миниатюрные светловолосые красавицы-одноклассницы надували розовые губки и закатывали глаза.       Бедная Хани краснела до густого бордового, хмурилась, пыталась улыбнуться кому-нибудь — рот немел с непривычки. Молчала, взглядом вперившись в пол, убеждая себя, что всё логично, всё закономерно — рядом с ней происходят очень даже заметные странности, потому и смотрят, потому и обращают внимание. Всё дело не в ней, дело — в Энди Коттоне. Потому что — ну, кто она такая?       Виновник происходящего на уроки не явился, сбежал после ланча, как в воздухе растворившись. Хани от этого стало одновременно легче и тяжелее. Без него не приходилось вечно думать о том, как держаться подальше, не дать к себе прикоснуться, и прозрачный взгляд из-под ресниц не напоминал о ледяном дыхании смерти.       Но в то же время без него всё внимание доставалось ей одной.       Её парта стояла в углу у дверей, и весь класс позади шелестел, шептался. Волосы на затылке шевелились, Хани хотелось поднять воротник свитера, натянуть его до макушки, спрятать в нём и косы, и пунцовое лицо. О том, чтобы обернуться, на взгляды ответить, и речи не шло.       — Каждой твари по паре, как говорится? — ехидный женский голосок.       — Уж больно Коттон Кэнди на бабу похож, с ним явно что-то не так, — задумчивый мужской.       — Да уж, не повезло девчонке… как там её зовут? — откуда-то с дальнего конца класса, и в ответ без паузы:       — Не помню. Ты вообще знал, что она в нашем классе, нет?       Диалог за соседней партой, совсем тихий, но брызжущий восторгом:       — Говорят, Сюзи Флинта послала потому, что тот Кэнди в любви признался!       — Да ладно? Ну, в Кэнди никто не сомневался, но Флинт… а чего тогда эта за ним собачкой бегает?       — Не знаю, может, надеется, что перепадёт. Кэнди ей даже подходит — на такую корову нормальный мужик и не посмотрит.       Хани вжимала голову в плечи, хотя минуту назад казалось, что сгорбиться сильнее уже невозможно. Пыталась сползти пониже на стуле, спрятаться за его спинкой, ёрзала и шуршала юбкой. Руки то хватались за край парты, то сжимались в кулаки. Запоздалое желание снова стать невидимкой, вокруг которой ничего не случается, мелькнуло и пропало.       Раньше никогда не стучало так бешено сердце, разгоняя по телу кровь. Больше не требовалось наблюдать со стороны, она сама участвовала в событиях, потому и привлекала внимание.       Наверное, так себя каждый день чувствовал Энди Коттон. Если её имени раньше никто не знал, то его ещё со средней школы передавалось из уст в уста — исковерканное, издевательски переиначенное.       Хани вновь всего на секунду позволила себе мысль, что случилось бы, родись они с иной внешностью, с иными мутациями или даже займи они места друг друга. Следом пришла другая мысль, совсем для неё прежней несвойственная: возможно, дело было не в них, а в окружающих? Могла ли существовать для детей Видевших другая участь, кроме заключения в школах имени всех святых? Кроме травли генетически дефективных — успешными?       Вселенская несправедливость мира, где всё решено до рождения. Предопределено так, что ни шагу против не ступить.       Ей захотелось встать и плюнуть в наглые рожи обидчиков. Носом о парту стукнуть тех, кто считал её недостаточно милой и женственной, генетически ущербной, а потому недостойной хотя бы уважения.       Прозвеневший звонок напополам развалил внезапный приступ наивной самоуверенности. Хани понадеялась сбежать из класса незамеченной, как это всегда делал Энди, но у неё, разумеется, не вышло. Выскользнув в коридор, она наткнулась всё на те же взгляды и спиной вжалась в стену, едва не вписавшись в неё же затылком.       Кажется, она поспешила с желаниями и теперь получала за это сполна. От жизни по кусочку отщипывать не удавалось, та сразу лилась в глотку, заставляя давиться.       Сознание её сжалось до точки, когда в конце коридора показалась массивная фигура в спортивной жёлто-синей куртке. Единственной членораздельной мыслью осталось: «Боже, как Энди с этим живёт?!»       Флинт шагал мимо кабинетов набычившись, пригнув голову, руки сунув в карманы. Хани только раз ему в лицо заглянула: рот перекошенной линией, тёмные глаза провалами черноты, вечная прилизанная укладка беспорядком на лицо, — а после уткнулась взглядом в носки собственных ботинок.       А вот остальных к Флинту тянуло магнитом. Нарочито заметный, вызывающе громоздкий, занимающий будто весь коридор разом, и одним своим присутствием толпу раздвигающий к стенам, он шёл вперёд, и острые взгляды рикошетили, разбивались брызгами. Хани они отпустили, позволили вновь шевелиться. Она бочком отошла к дверям, надеясь вернуться в класс, но там уже было закрыто.       Флинт приближался неотвратимо, как поезд, и Хани билась на рельсах связанной жертвой, передумавшим в последний миг самоубийцей. Её страх перед ним родился из страха Энди, вырос из него за последние пару дней, успев пустить корни и дать сотню мерзких побегов. Флинт остановился в паре шагов, сверкавшие любопытными взглядами ученики окружили их.       — Коттон где? — сквозь зубы процедил он, на этот раз обходясь без прозвища.       Хани сглотнула набравшуюся слюну и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Я ему что, нянька? — ответ вышел резким, неожиданно для неё самой.       Флинт и бровью не повёл.       — Ходишь за ним — значит, нянька. Или баба его, хрен вас разберёт. Короче, передай Коттону, что ли, что я заколебался об него руки марать. Смысла никакого в этом нет, сперва было прикольно — теперь перестало. Надоело мне! Так что пусть тихо сидит и не выделывается, тогда больше от меня не получит, ясно?       Хани моргнула пару раз, переваривая услышанное.       — Ты искал Энди, чтобы сказать ему, что теперь тебе на него плевать?       Флинт звучно скрипнул зубами.       — Совсем тупая? Никого я не искал! А вот Коттон явно постоянно ищет на свою жопу приключений.       Из толпы за его спиной кто-то конски заржал и выкрикнул:       — И находит, да, Флинт?       Тот засопел, наклоняясь вперёд ещё сильнее, укладка совсем развалилась. Хани вдруг поняла, что не такой уж он и огромный, и в росте она уступает ему от силы на полголовы. Страх перед ним был страхом боли, неумением постоять за себя, сдачи дать. В сравнении с ужасом ледяной смерти он не стоил ровным счётом ничего.       Разжались сами собой кулаки. Хани сделала полшага вперёд, Флинт — назад.       — Настоящему льву шакалы не помеха, — обиженно, как ребёнок, пробубнил он, с явным усилием выпрямляя спину. — Поняла меня? Как там тебя…       — Хани Би, — уже совсем спокойно ответила она. — Сам Энди скажи всё, что нужным сочтёшь. Или, может, это ты его боишься — не он тебя, как все эти придурки считают?       Она кивнула в пространство, говоря о толпе. Кто-то издевательски захлопал в ладоши.       На лбу Флинта заблестел пот, сильнее искривился рот, выступающий кадык дёрнулся.       — Херня какая-то, — выплюнул он. — Не знаю, о чём ты. И вообще косы тебе оборву, если ещё раз рот откроешь, поняла?       Хани уже почти нашлась, что на это ответить, невзирая на вполне весомую угрозу, но в толпе началось какое-то движение. К ним шли учителя, находящиеся явно настороже из-за всех последних происшествий. Флинт выругался, смерил Хани взглядом и отошёл на несколько шагов. Сама Хани же вновь привалилась спиной к стене, чувствуя, как мелко дрожат колени.       Протиснувшаяся сквозь редеющую толпу миз Олсен взглянула на обоих с выверенной дозой строгости. Низкорослая и хрупкая, деловитая, с собранными в безупречно гладкий пучок светлыми волосами, она всем видом олицетворяла понятие «идеальная женщина Раунд Тауна». Хани как всегда безуспешно попыталась натянуть улыбку. Флинт фыркнул и надменно вскинул подбородок.       — У вас всё в порядке, ребята? — предельно ласковый, осторожный голос фальшивил и вызывал тревогу.       — Всё отлично, мэм, — обронил Флинт. — Всего лишь разговор.       Хани кивнула.       Идеально накрашенные губы миз Олсен растянулись в резиновой улыбке.       — Я очень рада! Мистер Флинт, пожалуйста, не забывайте, что сегодня вам придётся задержаться на дополнительные занятия.       — Да помню я, — ответил он, отворачиваясь. — Спасибо, пойду, пожалуй.       Он вновь склонил голову, точно защищался от сильного ветра, и широко зашагал по коридору прочь. Толпа неохотно рассредоточилась, возвращаясь к своим занятиям. Хани выслушала короткую речь о дисциплине, вставляя в нужных местах «да, мэм», получила напоследок ещё одну не слишком тёплую улыбку и поспешила сбежать на последний урок.       Теперь в классе на неё смотрели иначе, но уловить разницу не выходило. Продолжали шептаться — на этот раз слишком тихо, чтобы удалось что-то разобрать. Когда прозвенел последний звонок, и Хани поднялась со своего места, проходящий мимо одноклассник, чьего имени она не помнила, кивнул ей и сказал громко:       — А ты ничего такая, оказывается, зубастая. Жаль, что страшненькая.       Хани не успела ответить, он рассмеялся беззлобно и вышел из класса.       Скинув свои вещи в сумку, она двинулась к выходу, озираясь по сторонам и уже машинально вжимая голову в плечи. Сегодняшний день оказался тяжким испытанием, требовалось срочно остаться одной, привести в порядок мысли и забыть обо всём хотя бы до завтрашнего утра. Никто и ничто не могло бы изменить её решения, потому что ничто на свете не стоило того, чтобы такие титанические усилия прилагать и жертвовать остатками своего комфорта.       Вот только в углу на школьном крыльце, почти невесомо прислонившись к перилам, стоял Энди Коттон. Весь он был белый и хрупкий, как сахарный, привлекая внимание без единого движения со своей стороны. Мятый свитер он сменил на водолазку и кипенно-белый форменный пиджак, куртку держал перекинутой через руки. Светлые ботинки сияли чистотой, на брюках проглядывали выглаженные стрелки.       — Ты на свадьбу чью-то собрался? — удивилась Хани, сдерживаясь, чтобы не разглядывать его, как хрустальную ёлочную игрушку.       Высвободив из-под куртки одну руку, Энди убрал волосы с лица, блеснув снизу вверх глазами в уже ставшей привычной для Хани манере. Кое-что было новым — на руке белела тонкая перчатка, едва ли на два тона светлее бледной кожи.       — Скорее на похороны. В Старом мире у многих религий белый был траурным цветом. Как уроки прошли?       — Флинт тебя искал, — ответила Хани, решаясь чуть приблизиться. — Кстати, ты?..       — Не кусаюсь, — точно мысли читая, улыбнулся Энди и неопределённо пошевелил упрятанными в белую ткань пальцами. — Считай, в наморднике, но тебе-то лучше всё равно поостеречься. Так чего там Флинт? Мне с ним ещё на дополнительных сидеть, между прочим.       — Вот почему ты про похороны говоришь, — понимающе кивнула Хани. — Нет, можешь не переживать, Брэдли не соврал. Флинт тебя реально испугался, даже мне это ясно. Кстати, теперь смеются не только над тобой, но и над ним.       — Сам виноват, — хмыкнул Энди. — Уверен, слухов будет дофига. Слишком много желающих ему репутацию подмочить, и вот он, повод. То есть, вот он я. Как быстро всё случилось, однако… Скорей бы вечер.       Он сунул руку куда-то под пиджак и вытащил контрастно-чёрную коробочку испарителя.       — Тебя же увидят, — нахмурилась Хани.       — Да плевать уже.       Белоснежный пар пах ягодами и привлекал ещё больше внимания выходящих из школы учеников. Клубы его поднимались в почти неподвижном воздухе, зависали над головами и медленно растворялись под пустым тёмным небом.       — Сегодня что-то случится… — начала Хани.       — Возможно, — голос Энди искажался из-за пара.       — …например, тебя отправят на психометрику раньше срока, — помрачнев, завершила она фразу.       Энди через нос выдохнул две струйки и легко оттолкнулся от перил крыльца. Хани попыталась разглядеть хоть каплю утреннего волнения на его лице, но не нашла ничего необычного.       — Всё будет в порядке, обещаю. Мне в школу, хочешь со мной? — предложил он. — Или перед ужином встретимся?       — Думаешь, нам дадут встретиться? — недоверчиво спросила Хани. — Энди, ты можешь не врать мне, особенно если… если хочешь считать…       — Считать тебя другом, Би? — он взбежал по ступенькам, обернулся к ней на последней. — Посмотрим, как всё сложится. Идёшь?       Ни одной лишней эмоции в голосе — учителям школы имени святой Марии нужно было самим брать у Энди Коттона уроки актёрского мастерства.       — Иду, — как зачарованная, кивнула Хани, поднимаясь следом.       Недавнее желание на все забить и остаться одной исчезло без следа.

***

      Флинт с таким маньячным огнём в глазах буравил Энди взглядом, что за два часа дополнительных занятий почти прожёг в нём дыру. Находиться с ним рядом было до того непривычно, что не жди Энди с часу на час собственной смерти, хлопнулся бы в обморок от страха. Теперь же впереди ожидало кое-что похуже кулаков школьного хулигана.       Кроме них с Флинтом и надзирающего за порядком учителя, в классе сидели ещё четыре человека: две заучки-десятиклассницы, рыжая староста и Хани Би.       Трое из присутствующих пришли на занятия по своей воле. Ни Энди, ни Хани, ни тем более Флинт в их число не входили.       Время тянулось издевательски медленно, по обороту в минуту вкручивая ледяной острозубый винт Энди куда-то в район солнечного сплетения. Чёртовы перчатки сбивали с толку, будто лишая шанса вздохнуть полной грудью. Сенсорная депривация отдавалась зудом на коже. Почти ослепший без возможности детально всё вокруг себя изучить, Энди барабанил пальцами по краю парты, то и дело вызывая этим предупредительное покашливание учителя.       Строчки религиозных текстов играли перед глазами в салки. Энди знал их наизусть, всю школьную и внешкольную литературу читая на годы вперёд, потому даже не притворялся, что что-то учит. Слушал монотонный бубнёж учителя о добродетели, не понимая ни слова, машинально отсчитывая секунды до казни.       Предательски садилась воображаемая батарейка, способность напоминала о себе духотой и подкрадывающимся головокружением.       Энди попытался отвлечься, обернулся на Хани, сидящую через проход и чуть позади. На лице у той, как в открытой книге, было написано решительно всё, о чём она думала: тёмные брови сошлись на переносице, через лоб легли напряжённые складки. Взгляд блуждал по тексту, не цепляясь за слова, и вряд ли она смогла бы повторить, что прочитала секунду назад.       Узнавшая лишь половину ответа, не подозревающая, что и ей сегодня достанется, она всё равно за ним пошла, и теперь сидела на бесполезных дополнительных занятиях, изо всех сил делая вид, что пришла сюда по желанию. Хани Би беспокоилась о нём, не о себе.       Энди надеялся, что его план сработает. Держащийся на одной зыбкой вере, на догадках и ничем не обоснованных предположениях, он вышел не прочнее, чем облако пара, но Энди привык хвататься за пар, когда ничего больше не оставалось.       О психометрических тестах всегда предупреждали заранее. Он долго думал зачем, и только теперь понял. Интуитивно, не имея никаких доказательств в пользу своей гипотезы.       Его тоже предупредили.       Взрослые хотели получить определённый результат, а все результаты требовали подготовки.       Измотанный ожиданием, Энди не сразу услышал звонок с урока. Встать из-за парты оказалось тяжело, а уж выключить компьютер, сдать учебные материалы, собрать рюкзак — почти невозможно. Двигаясь точно в густом киселе, все силы бросив на то, чтобы сохранить лицо спокойным, а дыхание — ровным, он подошёл к уже ждущей у дверей класса Хани.       Заучки-десятиклассницы и староста прошли мимо, осознанно или нет обойдя их двоих по дуге. Шумно отодвинувший стул Флинт кинул тетрадки и планшет в свою спортивную сумку и приблизился, глядя с подозрительным прищуром. Энди на автомате отодвинулся подальше.       — Какой-то ты совсем зелёный, Коттон. И вырядился, как на свидание, аж перчатки нацепил.       — Тебя будто колышет, — вступилась Хани. — Обещал отстать, так сдержи обещание!       Всё так же втроём они вышли в коридор, неловко замявшись в дверях, пытаясь понять, кого выпустить первым. Для вечера в школе было неожиданно людно. Ученики всех возрастов бродили с места на место, переговаривались, стояли по двое-трое, скучающе глядя в экраны планшетов.       Энди застыл на месте и внутренне сжался, понимая, что напряжение достигло какого-то предела, и перетянутые струны-нервы вот-вот лопнут от натуги.       На них — то ли на него, то ли на стоящего рядом Флинта — начали беззастенчиво показывать пальцами, сплетни ползли по школе утренним туманом, сгущались тучами.       — Чего народу столько? — не понял Флинт.       — Я не больше твоего знаю, — проворчала Хани. — Может, объявление какое сделать хотят?       Скрывать волнение она не умела и с голосом справлялась плохо. Энди успел запомнить все её жесты: вот она косы назад откидывает, храбрясь, вот длинную юбку теребит, нервничая, вот горбится, безуспешно пытаясь казаться меньше и незаметней.       Над головами показалась макушка Брэдли с собранными в пучок косичками; он их троих явно увидел и целенаправленно шёл вперёд. Следом за ним бежала Дженни, едва поспевая за его широкими шагами.       Брэд мимоходом кивнул Флинту и всем телом повернулся к Энди, наклоняясь, чтобы в лицо заглянуть.       — Ходит слух, что нас всех собирают на внеочередной психометрический тест, — сказал он громким шёпотом. — Как думаешь, это правда?       План Энди начал трещать по швам. Пар рвался наружу, едва сдерживаемый тонкой плёнкой мыльного пузыря. Поверхностное натяжение проигрывало битву — оставалось только надеяться, что продержится до конца.       Брэдли вскидывал брови до смешной жалобной складки на лбу, и Энди приходилось улыбаться с максимальным спокойствием.       — Ерунда, не думай об этом. Вам уж точно ничего плохого не сделают, не стоит и волноваться.       — Ты о чём вообще, Коттон? — вмешался Флинт.       Он отодвинул Брэдли за плечо, потянул было руку к Энди, заставив того дёрнуться, но замешкался, царапнул пальцами воздух.       — Ну, психометрика, ну и что? Они же странных ищут, а мы — нормальные. Ну, кроме тебя, ты тот ещё урод. Мои-то результаты всегда были одними из лучших по стабильности.       Энди подумал, что это, кажется, первый раз за все годы, когда Флинт сказал ему больше двух фраз подряд, не дойдя до рукоприкладства. Лицо его было озадаченным, ни капли злости, только недоумение. Даже уродом он Энди звал скорее по привычке, чем чтобы действительно задеть.       — А может, нам кино покажут? — примирительно сказала Дженни. — Кто знает, зачем всех действительно собрали. Не паникуй, Брэд, всё будет пучком.       — Я не паникую, я тактически опасаюсь, — ответил тот, выпрямляясь. — Если правда психометрика? На той неделе я трижды проспал, вдруг это как-то отразится на показателях?       — Если бы это имело значение, меня бы давно отправили в Подземелья, — утешила Хани. — Они ищут Золотой Процент.       — Туда нам точно не светит! — безапелляционно заявил Флинт. — Они ищут ненормальных, которые могут представлять угрозу для нашего чудесного общества. Какой дурак поверит в сказки про Золотой Процент для нас, старшеклассников?       Энди нашёл в себе силы на снисходительный взгляд, даже слегка жалея, что не может разубедить, не навредив. Послушно цепляющий на уши церковную лапшу и краснеющий от гейских шуточек, традиционно маскулинно-красивый, сильный физически и недалёкий умом, Флинт был отличным пугалом для изгоев и неудачников, вроде них с Хани, но большего, чем издевательские слухи и подколы, не заслуживал.       Флинту светила долгая счастливая жизнь в Раунд Тауне. Отличный генотип обещал ему и отличное будущее.       Он мог бы выставляться в палате мер и весов как идеальный образец представителя современного общества. Считал себя особенным среди лучших, принимал поводок на шее за ленту наградной медали и радостно галопировал вперёд по сценарию, уверенный, что сам себе пишет слова. Таких, как он, Церковь молола жерновами в муку высшего сорта.       Энди же был грёбаным сорняком.       Руки потели в перчатках, подушечки пальцев чесались. Оставалось только кусать губы, в сотый раз проходиться языком по старым и новым трещинам, не забывая улыбаться, едва на лице задерживался чей-нибудь взгляд.       Головокружение усилилось. Пол стал зыбким, разговоры отдалились.       Появившиеся в коридоре учителя всколыхнули толпу волнением, как подземный толчок колышет поверхность воды. Энди читал о землетрясениях, но не надеялся хоть одно в своей жизни застать.       Хани смотрела с беспокойством, теребила косу. Флинт ругался о чём-то с Брэдли, Дженни щемилась между ними, перебивая. Энди же думал о том, как устоять на ногах и не рухнуть позорно прямо здесь, на выложенный плиткой пол.       — Пожалуйста, соберитесь все в Главном Зале, — мягкий, просительный тон учителей почти не скрывал приказа, — и займите места согласно своим учебным классам. Директор школы собирается дать объявление.