Поколение Расцвета

      Энди Коттон оказался ужасным лжецом.       Едва директор закончил нудно читать с планшета о том, как изменилась обстановка в системе образования и как переживает Церковь о своих подопечных, Хани догадалась: слухи не ошибаются.       Энди сидел рядом, расслабленно откинувшись на спинку кресла. Руками в белоснежных перчатках он поглаживал подлокотники, кивал с полуулыбкой на каждую фразу директора, и, когда тот сказал о психометрике, закрыл глаза.       Хани наконец поняла: он обо всём знал заранее. Догадался или услышал в медпункте, разницы не было. Энди знал о грядущей для всех психометрике и никому ничего не сказал, хотя больше других боялся её последствий.       Пока их разводили по отдельным комнатам для тестирования, занимающим весь верхний этаж школы, пересчитывая без того послушным стадом бредущих учеников, Хани думала. Хмурилась, смотрела в пол, машинально считала плитки, запинаясь взглядом на стыках. Сбилась у лестницы, начала заново, пытаясь пересчитать мысли тем же стройным порядком, каким был выложен коридор.       Спросить было некого и некогда, вокруг вплотную шли молчаливые одноклассники, все как один — на нервах, точно перед экзаменами. Психометрика и воспринималась всеми чем-то схожим с экзаменом, вот только провал по химии или математике можно было исправить.       На этом тесте пересдача не предусматривалась, возможно, потому всех всегда предупреждали заранее, давали время подготовиться морально. Запрятать поглубже грешки и тревоги, про себя проговорить самую удобную ложь, чтобы выдать после идеальную статистику.       Энди имел те же шансы, но не поделился ими ни с ней, ни с остальными.       Может быть, он с самого начала так и планировал? Подставить её, так удачно подвернувшуюся под руку, отвести от себя подозрения учителей. Может быть, даже был с ними в сговоре, помогал отыскать самых дефектных, самых ненужных из учеников.       Хани считала плитки, считала мысли, но те ложились кривой дорожкой в худшую из сторон. Вывод напрашивался сам собой: Коттон планировал спасти сегодня только собственную задницу.       Першило в горле, точно она переела мороженого, саднило ободранной кожей вниз по пищеводу и до желудка. Хани была не знакома с обидой и разочарованием, не знала ни как назвать то, что чувствует, ни как описать это даже самой себе, потому только прижала ладонь к груди, надеясь, что это поможет сдержать растущую внутри горечь.       Энди брёл в стороне, хватаясь за стену тогда, когда был уверен, что никто не увидит, вновь гордо поднимая голову в ответ на каждый сторонний взгляд. Корчил что-то из себя, трусливо прятался и, кроме этих ужимок, ничего из себя не представлял — теперь Хани не могла воспринимать его иначе.       Она отвернулась и вновь уставилась под ноги. Так было проще — не смотреть на него совсем, не цепляться уже привычно обеспокоенным взглядом за ломаную линию хрупких плеч, за истерзанные губы, за вздрагивающие в мешающих перчатках тонкие руки. Не переживать о нём, не бояться его и за него. Все эти дни она не могла подставить ему плечо для опоры, а он, видимо, никогда этого и не хотел.       Их развели по местам, позакрывали двери. Энди остался по ту сторону, Хани окружили полная тишина и полумрак. В крохотной комнате было тепло и сонно, в центре из теней выступало массивное мягкое кресло, стену напротив него занимал вогнутый матовый экран. Предыдущую психометрику Хани помнила плохо, её проводили ещё в начале прошлого года и, ничего странного не выявив, быстро отпустили старшеклассников с миром.       Сегодня всё было иначе, хоть она и пыталась себя убедить, что это всего лишь домыслы Энди Коттона.       Золотой Процент, лаборатории Центра, дети с необычными мутациями — Хани успела сто раз повторить себе, что бояться ей было нечего. Единственным «ненормальным» среди них был Энди Коттон, он же один верил в то, что в Центре нет ничего хорошего. И уж он-то успел обеспечить себе лишний шанс на успешную сдачу, выяснив всё заранее.       Бояться остальным было нечего, но тревога не отпускала.       Хани осторожно уселась в глубокое кресло, пробежалась глазами по загоревшейся на столе инструкции. Надела тяжёлые, матово-чёрные наушники, чуть дрожа пальцами, опустила микрофон к губам. Поймала обратный отсчёт пульса, сглотнула песок в ещё саднящем горле. Закрыла глаза, уложила руки на подлокотники, откинулась на спинку и приготовилась слушать и отвечать.

***

      Собственное сознание Энди Коттон контролировал от и до. Доверяясь интуиции и анализируя, умея догадаться о неизвестном, имея только набор исходных фактов, он мог с нуля создать в голове любую цельную мысль, сформировать любую идею.       Высказать вслух любую ложь так, что поверил бы каждый, включая его самого. Мышление Энди опиралось на сотни прочитанных книг, проанализированных людей, изученных ситуаций, но ими не ограничивалось. Любую осознанную мысль он мог развить в историю, догадку — в многогранную теорию, предвидев сотни вариантов исхода.       Разложивший себя на составляющие, досконально знающий о всех принципах работы мозга и высшей нервной деятельности в целом, он сознательно лепил из себя то, что хотелось видеть.       В глубине под этим лежала бездна, куда не хватало духу взглянуть. Энди всегда мечтал избавиться от неё, от этого бесконтрольного, безымянного, задавить в себе все неосознаваемые побуждения, все слабости, все эмоции, внятно описать которые не хватало ни сил, ни слов.       Не прятать глаза, не кусать инстинктивно губы, не видеть запутанных снов. Перестать замирать испуганным кроликом каждый раз, как встречается с чем-то опасным. Укротить все эти животные нервные импульсы, идущие в обход процессов мышления, сохранить только то, что самому бы хотелось сделать.       Но ни тело, ни разум не оставляли ему выбора.       Закрывая глаза, надевая наушники и поднося к губам микрофон, он уже знал, что обречён на провал. Проводи тестирование человек, основную его часть, базирующуюся на классическом психоанализе, ещё можно было попытаться одурачить, выдав продуманные заранее ответы вместо спонтанных, ассоциативных, но считывающее оборудование было беспристрастно.       Ватная тишина наушников рождала в ушах тихий звон, оглушённые рецепторы требовали информации извне, без неё в центральных отделах анализаторов рождалась собственная. Под опущенными веками цветными пятнами вспыхивали фосфены, то расходясь кругами, то складываясь в пестроту помех. Сонное тепло комнаты превращало кожу в проницаемую для всего на свете мембрану, размывало границу между телом и окружающим миром.       Инцидент. Мэйн. Клауди. Воспоминания сами пошли по накатанной дорожке.       Датчики наушников писали пульс, частоту дыхания, интенсивность саккад. Фиксировали мозговую активность — желай обмануть и не выйдет, ритмы биоэлектрической активности врать не умели.       Психометрический тест не выяснял, что он думает, он тащил худшее из бессознательного, из той бездны, над которой у Энди не было власти. Бездна состояла из страха, и теперь он вылез наружу.       Когда произошёл Инцидент, Энди было шесть.       Ещё не до конца отгремела волна протестов по законам о Видевших, а поколения Упадка и Расцвета назывались так только среди приближённых к феномену Раскола: учёных, врачей, сотрудников недавно созданных Обители и Центра. Шёл на спад первый бум появления детей с до того неизвестными мутациями, выходящими за границы разумного, отзвучали восторги насчёт возможностей, открывшихся людям с появлением Золотого Процента, и появились смутные волнения насчет проблем, что они принесут.       Опекуны Энди и Клауди входили в число сочувствующих Видевшим, но вместо пути открытого сопротивления выбрали посильную помощь. Оба они работали в Обители: она — простой сиделкой, он — одним из невропатологов; жили в Мэйне, подземном городе, половину которого занимал Научно-исследовательский центр генетических феноменов, и, едва получив разрешение, взяли под опеку двоих детей Расцвета.       Безопасные, несчастные, дефектные дети. Геном их обоих был изучен вдоль и поперёк, известен до последней пары азотистых оснований — о «суперспособностях» не шло и речи. Мутации, доставшиеся в наследство от родителей, в их случае означали просто физические недостатки; не летальные, как у подавляющего большинства детей Видевших, но ощутимо мешающие им жить самостоятельно.       Раннее детство Энди провёл на больничной койке. Врождённые пороки сердца, пусть и прооперированные ещё в младенчестве, требовали неусыпного наблюдения, потому одним из условий его опеки была возможность постоянного медицинского контроля. С Клауди вышло не лучше: генетическая русская рулетка наградила его расстройством аутистического спектра.       Оба они не вызывали подозрений ни у опекунов, ни у сотрудников Центра, проводящих регулярные осмотры, и потому случившееся подняло среди взрослых настоящую панику.       Клауди оказался первым ребёнком, чьи способности пробудились далеко не сразу после рождения.       — Как прошли ваши летние каникулы, мистер Коттон? — голос в наушниках вытаскивал в реальность те части личности Энди, которые хотелось бы оставить в прошлом.       — Замечательно. Я два месяца не видел никого из одноклассников.       — Вы не любите их?       — Не люблю.       — Вы боитесь их?       — Нет.       — Вы боитесь себя?       Перед тем, как ответить отрицательно, Энди промедлил долю секунды. Безжалостные датчики паузу истрактовали верно.       Ещё десяток вопросов, подбор слов на ассоциацию. Игра, где заведомо невозможно выйти победителем, даже если правила выучил наизусть. Снова допрос:       — Что вы искали в библиотеке, мистер Коттон?       — Подходящее чтиво на вечер-другой, чтобы занять мозги.       Скачок пульса. Свербящая мысль, понимание: он просчитался.       — Вас до сих пор интересует связанная с Золотым Процентом информация?       — Конечно, она интересует каждого здравомыслящего человека, особенно, если он к этому хоть как-то причастен.       — Вы считаете себя причастным?       — Я считаю себя здравомыслящим.       Энди думал — в чём же, в чём же конкретно он просчитался? Недооценил наблюдающую за всеми в школе имени святой Марии систему или же переоценил самого себя? Давно ли взрослые обо всём знали, и если да, то отчего позволяли ему оставаться на свободе?       — Книги, что лежат в вашей комнате, не входят в расширенный курс школьной программы, мистер Коттон.       — Жить не могу без информационного мусора, знаете ли. Разумеется, я собирался их вернуть, когда дочитаю по третьему кругу.       — В этом никто не сомневается. Вы уважаете правила школы, мистер Коттон?       — Ровно в той мере, в которой это требуется.       — Требуется для чего?       — Для спокойной жизни, конечно.       Полуправда на недосказанность, текучая, как песня, податливая, как детский пластилин под пальцами. Ответы Энди лепил ощупью, не давая себе задумываться, понимая, что пауза породит новые вопросы, как и открытая ложь.       — Вашу жизнь сложно назвать спокойной, мистер Коттон.       — Сомневаюсь, что в этом виноват один я.       — Вы хотели бы назвать виновных?       — Охотно: первым в списке станет Джефф Флинт.       — Ваши разногласия с мистером Флинтом не секрет для педагогического состава. Пока что все они пресекались, не так ли?       — Если можно назвать пресечением посещения дополнительных занятий и встречи с психологом, то вы, конечно, правы.       Энди пытался узнать голос по ту сторону наушников, но тот оставался безликим. Не кто-то из учителей или завучей, не директор собственной персоной, конечно же. Голос менялся от слова к слову, и определить даже, обращаться к нему «мэм» или «сэр», было невозможно.       Десяток новых вопросов, вновь вернувших его мысли в русло событий прошлого. На стене напротив медленно зажёгся огромный вогнутый экран, рассеяв своим светом сумрак комнаты тестирования. Картинки листались быстрее, чем Энди успевал отвечать вслух, только бессознательно дёргал глазами, на автомате силясь за ними успеть.       — Как давно вы знаете о своей способности, мистер Коттон?       — Если мы говорим о способности собирать на себя неприятности — лет с трёх. Кажется, тогда формируется личность во всей полноте её проявлений?       Голос подвёл Энди на последнем слове. Задралась интонация, струнами затрепетали голосовые связки.       — Вы согласны действовать в интересах Церкви Раскола и общества?       — Разумеется, особенно, если это совпадает с моими собственными интересами.       — Каковы же ваши интересы, мистер Коттон?       — Покой и познание, как бы противоречиво не звучали эти понятия в одной фразе.       Клауди оказался первым ребёнком, чьи способности проявились далеко не сразу после рождения. Энди оказался первым, чьи способности показали себя уже после переходного возраста. Все ниточки вели к Инциденту, к сбежавшему из лабораторий Центра ребёнку.       Энди начал задыхаться.       Слайды перед глазами показывали цепочку кровавых следов на полу. Энди знал, куда она приведёт, но в этот раз шёл с ожиданием собственной смерти.       — Что вы можете сказать о вашей однокласснице Ханне?       — Тихая, но спорить с ней себе дороже.       — О Дженифер Бин из десятого?       — Ребёнок с характером. Дальше вы спросите о Брэдли Слайсе? Из него выйдет отличный священник Раскола. Хотите ещё о ком-то… поговорить?       Воздуха не хватало, не хватало, не хватало. Картинки смешались, слились в цветную полосу. Голос в наушниках утонул в звоне.       Энди зубами стащил с руки перчатку, уронил куда-то под кресло. Провёл по лицу ладонью, прикрыл глаза, кончиками пальцев ощущая горячую пульсацию под тонкими веками.       Аккумулятор, растраченный на психометрику, сел.

***

      Выйдя в коридор, Хани тяжко вздохнула. В сонной духоте комнаты тестирования она с первых секунд ощутила себя запертой, и чувство это никак не хотело отпускать. Пустой желудок подкатывал к горлу, мысли о скором ужине не радовали, как это обычно бывало, а только вызывали тошноту.       Одним из первых освободившихся оказался Брэдли. Он не спеша ходил туда-сюда по коридору, вышагивая, как на ходулях, был бледноват, но почти спокоен лицом. Косички он распустил, и те рассыпались по плечам пышным ворохом, сине-жёлтую куртку расстегнул, помахивая полами, будто тоже силился избавиться от духоты комнаты тестирования.       Кивнув друг другу в знак неловкого приветствия, они с Хани постояли пару минут молча, оба явственно ощущая тягостное напряжение в воздухе. Брэдли первым изобразил улыбку и жестом предложил пройти к окну, где уселся на подоконник и откинулся затылком на стекло.       — Как прошло? — робко спросила Хани.       — Это было ужасно, — пробормотал Брэд, прикрыв глаза. — Но не так ужасно, как я предполагал.       — Точно, — Хани прислонилась к краю подоконника рядом, пригладила складки на юбке.       — Надеюсь, ничего страшного не найдут, — сказал Брэд.       — Что? А, да, ну… Тоже надеюсь.       Он не ответил. Хани покосилась на него с подозрением. Тот, возможно, ждал, что она скажет что-то ещё, но ни словом, ни жестом не давал на это намёка.       А неловкость всё возрастала, и Хани кашлянула в кулак, привлекая внимание.       — Интересно, как там Энди и Дженни, — сказала она, разглядывая носки собственных ботинок.       Брэдли пожал плечами и сунул руки в карманы расстёгнутой куртки.       — Может, расскажут потом… Они-то мастера болтать.       — Да уж.       «Не то, что мы», — закончила про себя фразу Хани.       Ещё десяток человек вышли наружу, тут же попав под взгляды учителей. Те стояли в конце коридора, у лестниц, отмечали что-то в планшетах и переговаривались между собой. Не было только миз Олсен.       — Слушай, а Коттон ведь знал о том, что нам полезут в голову на две недели раньше, да? — после минутной паузы спросил Брэд.       — Знал, — не стала спорить Хани.       — И не сказал, хотя сам же переживал, что нас всех упекут в какую-то ужасно-кошмарную лабораторию… офигенно, чего уж там. Надеюсь, Бог его простит.       Его недовольный тон вызвал смутное желание Энди оправдать, но аргументов в его пользу не находилось. Однако мыслей о происходящем накопилось столько, что в себе их было больше не удержать.       — Я его не понимаю, — начала Хани, с трудом выискивая подходящие слова. — В смысле, совсем не понимаю. Потому мне сейчас одновременно невыносимо интересно и невыносимо сложно. Он знает кучу всяких штук, но при этом настолько себе на уме… Его жалко, но в то же время я его боюсь. Мы учимся вместе уже десять лет, но начали говорить друг с другом только на днях, и только из-за его… особенности, назовём это так. Наверное, если бы не случай, мы так и просидели бы порознь до конца учёбы.       Брэдли выслушал, не перебивая, потом согласно протянул:       — Да уж, особенность Коттона — та ещё штука. Но, как мне кажется, без неё он — всего лишь мальчишка, которого лупит Флинт. Знаешь, сегодня были такие странные вопросы. Например, чего я боюсь больше всего? Я ответил, что смерти. Следующим был вопрос — чего я больше всего желаю?.. И, боже мой, я ведь без сомнений повторил предыдущий ответ! Во всём Коттон виноват, до недавних пор я вообще о таком не задумывался. Сказал бы, что боюсь высоты, потому что это правда.       — Меня тоже спрашивали об этом, — Хани мялась, медлила с ответом. — Я считаю, что ты не прав. Даже если убрать… эту штуку, внутри Энди останется куча всего, что мне никогда не понять. И пугает именно эта неизвестность. Прости, я, наверное, плохо объясняю…       — Нормально ты объясняешь, — поспешил успокоить её Брэдли. — Я сам с кем-то общаюсь по душам довольно редко, не было ещё такого человека, которому хотелось бы всё о себе рассказать, поделиться тревогами. К психологу идти страшно, к священнику — ещё страшнее. Как им сказать, что я усомнился в Боге?       Из кабинетов психометрики вышли ещё люди, коридор наполнился взволнованными голосами. Ученики искали знакомых, собирались по двое-трое, спеша обсудить прошедший тест. Учителя пока бездействовали, только наблюдали со стороны.       — А много у тебя тревог? — спросила Хани, потому что не знала, что ещё спросить.       — Чем дальше, тем больше, — отозвался Брэдли. — Последнее время так много сомнений. Нет, я, конечно, рад, что мне в этом мире заранее подготовлено тёплое местечко, и Бог наградил меня положительной мутацией, а Церковь Раскола — хорошими опекунами, но всё-таки… Другие дети, те, что живут в городе, за стенами, те, что были рождены не у Видевших, а у обычных людей, как действуют они? Что, если я мог бы тоже сделать что-то сам? Придумал бы другой вариант, получше того, что мне уготован. Думаю об этом, и страшно становится. Может быть, Коттон — проверка моей веры на прочность? Намёк мироздания на то, что я подошёл к самому краю и вот-вот свалюсь?       Он резко захлопнул рот и вздрогнул всем телом.       — Энди в Бога явно не верит, — заметила Хани. — Да и я, если честно, не особо религиозна… но о таком стоит говорить потише.       Хлопали двери комнат, большинство учеников уже закончили и, выходя в коридор, тут же попадали под внимательные взгляды учителей. Хани и Брэдли пришлось покинуть подоконник и присоединиться к своим классам. Рядом с Брэдли встал Флинт, он выкатил грудь колесом и вскинул подбородок.       — Если мои показатели снизились, то это из-за общения с вами, уроды! — объявил он, ни к кому конкретно не обращаясь и многозначительно потирая кулак. — Коттон Кэнди дурно на людей влияет.       Одной из последних из-за дверей вышла Дженни. Взглядом найдя Хани в толпе, она помахала ей ладошкой и встала к своим десятиклассникам. Те чуть разошлись, точно избегали её по какой-то причине.       Хани знала эту причину. Виновник происходящего единственный из всех так и не покинул комнату тестирования.       Никто не стал его дожидаться. Учителя позвали за собой, и классы нестройной толпой потянулись к лестницам. Хани держалась от своих поодаль, но никто и не пытался к ней лезть: обсуждали между собой прошедший тест, предполагаемые результаты, надежды по поводу них и страхи.       Она не знала, о чём думать ей самой. То, что показала психометрика, не пугало, а придавало какой-то мрачной уверенности в себе, в своей правоте. В правоте Энди Коттона.       Сегодня голос в наушниках спрашивал о нём, и ответы на вопросы приходилось мучительно выдумывать на ходу. Каждый был неожиданностью и приводил совсем не к тому, что Хани казалось правильным высказать вслух. Она сбивалась, тяжело дышала в микрофон, путалась в показаниях и самого Энди тихо ненавидела.       Выгораживать его было бы куда проще, расскажи он обо всём заранее. Хани привыкла следовать указаниями, видеть путь, по которому нужно идти. Пока Энди предлагал план действий, ей оставалось только выбирать, согласиться или отказаться.       На первом этаже Хани окликнули, вынуждая машинально обернуться. Миз Олсен, её тьютор, стояла у стены, судорожно обхватив себя за локти, словно мёрзла.       — Разреши отнять десяток минут от твоего ужина, моя милая, — попросила она, сверкнув идеальными зубами.       Хани остановилась, кивнула, следуя выработанной за годы привычке «слушайся взрослых», и только потом задумалась, стоило ли соглашаться. Следуя за учительницей по коридору, она невольно обернулась на спешащих к ужину учеников, пытаясь отыскать среди них хоть одно обращённое к ней лицо, хоть намёк на возможную помощь.       Ни Флинт, ни Брэдли, ни даже Дженни не заметили её отсутствия.       Вдвоём они дошли до медпункта, и миз Олсен посторонилась, первой запуская Хани внутрь. Здесь они с Энди Коттоном провели предыдущую ночь, запертые в изоляторах, и врождённая подозрительность говорила Хани, что и следующая ночь может выйти ничем не лучше.       В приёмной её усадили на твёрдую молочно-белую кушетку. Всё здесь было таким же однообразно белым, залитым чересчур ярким светом. Под потолком гудел кондиционер, делая воздух прохладно-стерильным, ещё более безвкусным, чем на всей территории школы.       Хани в медпункте бывала часто: её галактоземия, нарушение обмена молочного сахара, требовала постоянного контроля. Кроме ежегодных медосмотров, стандартных для всех учеников с генетическими дефектами, ей приходилось регулярно посещать окулиста, эндокринолога, невролога, сдавать раз в три месяца анализы крови. Эффективного лечения, кроме постоянной диеты, не было, но под надзором специалистов осложнений она благополучно избегала.       Обычно в приёмной пациентов встречал местный улыбчивый врач, пожилая женщина в больших квадратных очках, всегда относящаяся к Хани с почти не показным теплом, но сейчас её рабочее место пустовало.       Учительница, будто юная непослушная школьница, присела на краешек белоснежного письменного стола и сложила руки на коленях. Хани глянула с удивлением.       — А где же врач?       — Скоро вернётся, — коротко ответила она. — Милая моя, у меня к тебе очень личный разговор.       — Это связано со внезапной психометрикой? — уточнила на всякий случай Хани.       — С ней в том числе. Твои результаты… на первый взгляд не вызывают претензий. Однако некоторые вещи хотелось бы прояснить.       — Разве не нужно обсуждать результаты тестов в присутствии школьного психолога и представителя Научно-исследовательского центра? К тому же вы хотите сказать, что их уже успели обработать?       Миз Олсен её вопросами явно была недовольна. Потеряв по пути в медпункт частичку глянцевой маски, она больше не улыбалась и смотрела так колко, что хотелось отвернуться.       — Если ты хочешь, чтобы я тебе помогла, то свои глупости оставишь при себе. Это ясно?       Хани вздрогнула от её ледяного тона. Ещё ни один взрослый в школе имени святой Марии не говорил с учениками без вежливой обходительности, без подчёркнутой радушности. Дальше спрашивать и перебивать стало просто страшно, слишком заметной вышла разница.       — Отлично, — кивнула миз Олсен, удостоверившись, что Хани больше не собирается возражать. — Отвечай на мои вопросы, и, может быть, я смогу что-то для тебя сделать. Поговорим о твоём приятеле Эндрю Коттоне. Ты не замечала за ним ничего странного?       — Он мне не приятель, — насупилась Хани. — Вам должно быть лучше других известно, что мы просто одноклассники…       — Но последние несколько дней вы с ним много общаетесь, — без намёка на учтивость перебила она. — А ещё с Дженифер Бин, Джеффри Флинтом и Брэдли Слайсом. С ними я тоже побеседую, так что в твоих интересах отвечать правдиво. Эндрю говорил что-нибудь об Инциденте в Мэйне?       — Кажется, ничего, — этому вопросу Хани удивилась, потому ответ вышел искренним.       — Ты уверена? А о том, как прошло последнее лето? — настаивала учительница. — Может быть, какие-то мелочи…       — А что случилось летом? — уточнила Хани. — Я не могу отвечать, не зная, что вы хотите услышать.       Миз Олсен попыталась улыбнуться, но только сверкнула оскалом зубов.       — Подумай хорошенько, Ханна. Помоги мне, и я помогу тебе. Результаты твоего психометрического теста могут выйти тебе боком, если я не сопровожу их положительной характеристикой. Расскажи мне всё, что тебе известно про Эндрю и его… его способность.       Последняя фраза заставила Хани замереть. Она поджала губы, силясь не выдать волнения, стиснула в пальцах ткань форменной юбки и опустила голову, разглядывая белые плитки пола.       — Я ничего не знаю.       К горлу подкатил комок.       — Ты врёшь, — эти слова ударили, как пощёчина. — Кто научил тебя врать взрослым, Ханна? Эндрю?       Хани молчала.       — Он предупреждал вас о тестах? — чуть мягче спросила учительница, и Хани затрясла головой. — Вот как… хороший мальчик. Это пойдёт нам на пользу.       Она слезла со стола и одёрнула юбку.       — Становится похоже на допрос, верно? Мне тоже не нравится такой подход, — как-то совсем просто и по-человечески сказала она, а после вздохнула. — Ханна, если ты расскажешь мне о способности Эндрю Коттона всё, что тебе известно, то я обещаю, тебя оставят в покое. Тебя и… остальных тоже. Я знаю, что ни у кого из вас четверых, контактирующих с Эндрю, нет специфических мутаций, но людям из Центра этого может быть недостаточно.       Больше не было смысла отпираться, выгораживать Энди: взрослые о нём знали. Не зря его последним оставили в комнате тестирования, не зря столько вопросов в самом тесте прямо или косвенно вело к нему.       Однако слова учительницы однозначно показывали: взрослые знают многое, но отнюдь не всё.       — Энди ничего мне не объяснял, — соврала Хани. — Говорил пару сложных слов, но я не поняла… вы знаете, у меня плохо с химией.       — Значит, как минимум сам он понимает, что с ним произошло, — сделала неожиданный вывод миз Олсен, заставив Хани прикусить язык. — Ладно, это уже кое-что… надеюсь, ты осознаёшь, что помогать ему для тебя — себе дороже? Что ты можешь рассказать о случившемся в коридоре?       — Я ничего не помню, — снова затрясла головой Хани. — Я ничего не знаю, извините.       В коридорчике, ведущем к изоляторам, послышались шаги. Учительница выпрямилась, снова поправила без того идеально сидящую юбку и натянула привычную улыбчивую маску на лицо.       Вошедшая врач с удивлением взглянула на Хани, приспустив очки на кончик носа.       — Что это тут у нас? Ханна, моя хорошая, всё в порядке?       — Ей стало немного дурно от духоты, — ответила миз Олсен, предупреждающе складывая жёсткую прохладную ладонь Хани на плечо. — Но теперь всё в порядке. Можешь идти на ужин, милая, и ложись сегодня пораньше, хорошо? Выглядишь усталой.       — Да, мэм, — Хани опустила голову.       В коридоре у неё задрожали колени. Дышать стало сложно, думать — и того сложнее. Тревога сдавливала грудную клетку, перетягивала рёбра тугим ремнём.       Добравшись до столовой, Хани не сразу поняла, что её зовут. Дженни махала ей с дальнего столика, заняв его вдвоём с Брэдли. Не глядя взяв что-то на раздаче, Хани подсела к ним, сложила локти на стол и легла лбом на скрещенные руки.       — Где ты была? — затараторила Дженни. — На меня одноклассники теперь почему-то косятся и к себе за стол не зовут, хотя раньше спокойно всё было.       — Это из-за того, что мы общаемся с Коттоном, — голос Брэдли был печален. — Теперь назад дороги нет, только смириться… кстати, где он сам?       — Не видела его после теста, — с набитым ртом откликнулась Дженни. — Может, опять куда-нибудь сбежал? Кажется, Энди недолюбливает ужины, на них слишком много народу. Ой, а у меня на тесте такая ерунда была… не помню, чтобы раньше мне задавали такие странные вопросы! Хотя, если учесть, что до того психометрика ни разу не была такой внезапной, это даже…       — Они знают, — сказала Хани, с усилием поднимая голову.       — Знают что? — не понял Брэдли.       Дженни перестала жевать.       — Про способность Энди, — Хани сглотнула комок. — Наша тьютор, миз Олсен, вызвала меня на личный разговор, и это было ещё более странно, чем вся история с внезапными тестами. Она вела себя так, словно… словно это вовсе не она. Без всего этого лоска, без вежливых слов и улыбок.       — Думаю, Коттон заставил её понервничать, — медленно ответил Брэдли.       — И что теперь делать? — забеспокоилась Дженни. — О чём с тобой говорили?       — О нём. Пытались выяснить, что я знаю. Кажется, взрослые понимают, что у него есть способность, но не знают деталей, — попыталась объяснить Хани. — Уверена, его не выпустили из комнаты тестирования вместе со всеми, чтобы потом увести отдельно. Ему светит депортация в Центр, теперь я не сомневаюсь.       — Это может плохо кончиться, — Брэдли побледнел. — Если они не знают, в чём заключается его способность, и прикоснутся к нему… Случится что-нибудь вроде вчерашнего, если не хуже.       — Бедный Энди! — Дженни решительно отодвинула тарелку. — Мы должны ему как-то помочь.       — Зачем? — резонно спросил Брэдли. — Если взрослые обо всём знают, не стоит им мешать. Мы ничего не сможем сделать и только самим себе навредим.       — Разве ты не хотел извиниться перед Энди? — возмутилась Дженни. — Помочь ему! Ему всю жизнь достаётся, и никто никогда за него не вступался!       — Он втянул нас в свои тайны против воли, — попытался поспорить Брэдли. — Может, в Центре ему будет лучше?       — Нет уж, мы сами влезли, — Дженни оставалась непреклонна. — Ты выбрал сторону, когда попытался оттолкнуть Флинта. Ты же тоже чувствуешь эту несправедливость, Брэд? Никто из нас не виноват в том, с каким набором генов родился, и Энди в том числе. Если он боится Центра, значит, на то есть причина. Ему никто не поможет, если этого не сделаем мы!       Хани уставилась на свой поднос, не видя его. На затылок и плечи давила тяжесть, гнула голову вниз, не давала поднять взгляда. Что-то нужно было решать, найти путь, по которому двигаться дальше. Спорить со взрослыми, искать способы помочь Энди Коттону? Ему, ничего не сказавшему им о грядущем тесте — слова учительницы подтвердили то, что он о нём знал.       Что-то не складывалось, не ложилось логически верной цепочкой, и Хани никак не могла уловить, что же это. Учительница сказала, что хочет помочь им остаться в школе, и Энди, не рассказав о тесте, каким-то образом этому поспособствовал… Могло ли знание быть не преимуществом, не форой, а недостатком?       — В Центре однозначно есть, чего бояться, — наконец сказала она, прервав ушедший на второй круг спор Дженни и Брэдли. — Истории о Золотом Проценте и суперспособностях обходят стороной важную вещь: эту жизнь не выбирают. Если мы ничего не расскажем об Энди, если его способность не сработает в неподходящий момент, то, может быть, всё обойдётся, и его оставят с нами.       — Зачем нам помогать Коттону, если он нам помочь не захотел? — настаивал на своём Брэдли.       Хани медлила, подбирая слова. Объяснять что-то вслух приходилось впервые, и собственные мысли казались грубо обтёсанными каменными глыбами, никак не ложащимися в стройный порядок.       — Мы неправильно его поняли. Наверное, этого взрослые и добивались. Понимали, что он ничего нам не скажет, и тогда, если мы ничего о нём не знаем, то окажемся в той же ситуации, что и остальная школа. А если знаем, то сочтём его обманщиком и в отместку расскажем то, что мы… ну, что мы знаем.       Она сбилась и замолчала, пытаясь унять дыхание.       — Я мало что поняла из твоих объяснений, — без смущения призналась Дженни, — но ты объясни ещё раз, и я пойму.       Хани прочистила горло и набрала воздуха:       — Энди Коттон ни в чём не виноват. В школе что-то происходит, и я хочу разобраться, что это. Вы хотите мне помочь?