Поколение Расцвета

      Энди не видел, что случилось на дороге.       Не мог заставить себя выглянуть из-за древесного ствола, потому только бесполезно смотрел, как жмутся друг к другу Дженни и Хани; как пятится, отползая подальше в кусты, плачущий Брэдли Слайс. Взгляд его не отрывался от дороги, выражения лица хватало, чтобы понять — вышло что-то из ряда вон.       Энди не мог шевельнуться. Лихорадочно думал, обжигался о мысли, бросал, ни в одну не успевая вникнуть.       Дороги Поверхности привели их в тупик.       Свобода — уловка для дураков. Шанса на выбор не существовало вовсе. Ком в горле, пульс в ушах, слабость по телу обёрточной плёнкой — упаковала в целлофан, припрятав тухлый панический душок. Облепила ступором, и порвать его не хватало ни нервов, ни силы воли.       Силы воли вообще ни на что больше не хватало. Захлебнувшись свободой, Энди Коттон почил под заросшим цветными лишайниками стволом. Флинт упирался, и эту свободу, видно, залили ему в глотку насильно.       Энди не хотел знать, что с ним стало, не хотел верить собственной логике мыслей. Не давал себе думать, почему он замолчал, почему прекратились звуки драки; от кого бежит, обливаясь слезами, Брэдли. Нападавшего Энди тоже не видел и постыдно предпочёл бы никогда своего укрытия не покидать.       Страх вязал по рукам и ногам, лип к телу вязкостью еловой смолы. Со страхом Энди был не понаслышке знаком, но то скребущее, звериное, парализующее, что поднималось внутри сейчас, решительно отличалось от страха привычного.       — Да брось ты его! — высокий, повизгивающий голос сорвался в стон. — Дерьмо, как же больно… он мне зуб сломал!       — Сильный малый! — прорычали в ответ.       Мог бы Энди поднять сейчас руки — заткнул бы уши.       Что-то глухо и тяжело рухнуло на асфальт, утонуло в дожде и шорохах леса, в чужих незнакомых шагах по лужам, в грязной ругани.       Энди казалось, что сердце не выдержит и вот-вот встанет, перегретое, перетруженное. Искра надежды чадила затухающим факелом. Следом за страхом, поверх него, точно получив разрешение, пользуясь отсутствием контроля разума, потянулись лучи-щупальца чёрной голодной дыры.       Он мог бы…       Бесконечные звуки со всех сторон не давали догадке стать полноценной мыслью. Влажные пальцы шарили за грудиной, но не находили нужного клочка. Не хватало храбрости додумать. Не было сил прорвать плёнку ступора, вздохнуть, шевельнуться.       — Эй, Гун, помоги остальных достать! — всё тот же визгливый голос.       — Там ещё один, подальше! — в ответ низкий, хриплый; не голос — живые раскаты грома.       Энди вздрогнул — говорили о нём? Нет, углядели Брэдли.       Легче от этого не стало. Услышав приближающиеся шаги и треск веток, Энди наконец с пинка, с рывка одолел ступор тела и заставил себя сползти ниже, спрятаться между корней.       Тощий парень с окровавленным лицом высунулся из ближайших кустов, раздвинул еловые лапы. Дженни и Хани держались друг за друга, сбившись в один комок дрожи и мокрых жёлто-синих курток.       — Девчонки, вам придётся пойти с нами, — прогнусавил тощий, присаживаясь перед ними на одно колено. — Вас оставят в живых, не волнуйтесь!       — Мы никуда не пойдём, — голос Хани поражал холодом, на контрасте с тряской плеч. — Скоро здесь будут другие люди. С оружием. Оставьте нас и уходите.       Тощий хотел, видно, ухмыльнуться, но поморщился и сплюнул кровь.       — Вашему дружку оружие не больно-то помогло. Вставай, милочка, Прист баб портить запретил в особенности, но случись чего, мы ему скажем, что ты сама упала.       Говорил он с паузами, глотая слова от боли, и шипел выбитым зубом. Вытерев кровь с лица рукавом чёрной кожаной куртки, он требовательно протянул Хани руку.       Она отбила его ладонь своей, поджала губы и глянула так, что тощий выругался.       — Бой-баба, прямо как Прист любит! — восхищённо выдал он, обернулся и позвал: — Гун, помоги-ка тут. Я пока беглеца подберу.       Кусты затрепетали под новыми шагами, ветки обречённо ломались, точно к ним пробирался медведь. Память Энди услужливо выдала образ из книжек, но секундами спустя его безжалостно стёрла картинка реальности.       Лезущий к ним громила выглядел пострашнее любого медведя. Уродливый, огромный — природа точно собрала его впопыхах, слепила из остатков, которых хватило бы на пятерых таких, как Энди. Шишковатые, бугристые руки его показались со страху толще елового ствола; когда они протянулись к девочкам и схватили обеих за куртки, то дёрнули вверх так, что ткань затрещала.       Поднятая в воздух Дженни тут же обмякла куклой. Глаза её были открыты, но лицо потеряло всякое выражение, голова запрокинулась.       — Отпусти! — Хани впилась в руку громилы ногтями, засучила ногами в воздухе.       А Энди думал, думал, думал изо всех сил: он мог бы… Нет, просто должен что-нибудь сделать! Не прятаться, не бежать, не смотреть отупело, как ломают остатки того, что ему было дорого.       Страх шепнул на ухо: куда там привёл беднягу-Флинта его наивный героизм?       Скрипнув зубами и перекрученными нервами, Энди поднял из-за корней голову, привстал, опираясь на шершавый ствол, обдирая пальцы о кору.       — Эй, сюда посмотри! — окрик вышел почти чистым, звонким.       — Это кто там чё вякнул? — удивился громила, медленно и неуклюже поворачиваясь всем телом.       Шея его не двигалась, задавленная мускулатурой. Охочий до научных теорий мозг Энди подкинул бесполезной информации: налицо у громилы был сбой выработки миостатина, белка, отвечающего за регуляцию роста мышечной массы. Генетический подарок, явно выданный при рождении щедрой рукой Бога Раскола, пришёлся ему как нельзя кстати.       — Слушай, Сник, тут ещё один! — рыкнул громила.       Хани скосила на Энди глаза, обожгла взглядом.       — Убегай, — одними губами сказала она.       Он был бы рад послушаться, но вместо этого вылез из-за корней, цепляясь за шершавую кору, как за последнюю опору.       Пальцам было больно, нервам — ещё больнее.       Он не надеялся, что получится, двигался на отчаянии, дышал им вместо лесного влажного воздуха. Гроза продолжала бесноваться поверх еловых верхушек, гнула их порывами холодного ветра, словно злящегося на происходящее, стучала дождём по машине, дороге, листьям. Ледяная вода добиралась до Энди, текла по волосам, лилась за шиворот. Он досчитал до десяти, вздохнул и наугад выбрал тактику.       — Я пойду с вами, только дайте руку. Кажется, я подвернул ногу и не смогу идти сам… — сказал он, взглянул снизу вверх в привычной манере и жалобно взмахнул ресницами, выглядывая из-под спутанных мокрых волос.       Громила молчал и смотрел на него нехорошим мутным взглядом. Мышцы лица его тоже раздуло, выкроив поверх черепа уродливую маску, потому выражение понять не удавалось. Он разжал руку, отпуская Хани, тут же сползшую спиной по еловому стволу. Перекинул безвольную Дженни через плечо, придержал ладонью, продолжая смотреть на Энди — всё ещё молча.       Тогда Энди сам шагнул к ним. Способность зудела на кончиках пальцев, и оставалось только…       — Да мне срать, что ты там подвернул, — вдруг ответил громила. — Топай к машине или зашибу.       — Ты с кем там болтаешь, Гун? — из-за соседних деревьев показался тощий.       В руках его был пистолет. Стволом он упирался в бок Брэдли, бредущего рядом с поднятыми руками.       — Смотри, тут ещё один чудик, — довольно пробасил громила. — Урожайный день, сразу пятеро.       — Четверо, — осадил его тощий. — Одного ты, мудак, прикончил.       Прикончил.       Слово ударило по ушам. Энди до последнего верил, что это неправда, до последнего не давал себе слушать, смотреть, думать. А теперь повернулся к дороге, глянул поверх разворошённых кустов. И рассмотрел.       Флинт лежал на спине, неловко подвернув под себя руку, и яростный дождь Поверхности хлестал его по неподвижной груди, по застывшему лицу. Бил прямиком по глазам, которые никто не удосужился закрыть.       Энди качнулся назад, вновь схватился за ёлку — выстоял. Закусил щёку изнутри почти до крови, сумел отвести взгляд, выдохнул на три счёта. Был бы страх топливом, пищей для других чувств, он бы мог что-то сделать, а теперь…       Они убили Флинта. Энди начало постыдно мутить.       — Пожалуйста, помогите мне добраться до машины, — онемевший рот сам выдавал округлые, специально подобранные по случаю слова. — Мне больно, и я…       — Бери его, Гун, — приказал тощий.       Ручища громилы потянулась к Энди. Он не успел ухватиться, пальцы вхолостую мазнули пустоту — его сгребли за одежду, подтянули вверх, почти подбросив в воздухе, и с размаху уронили животом на бугристое, затянутое плотной кожей куртки плечо. Энди охнул, прокусил щёку; рот мигом наполнился солью и горечью.       — В кузов их кинь, — услышал он голос тощего.       Отчаяние не отпускало Энди, горело внутри глодающим рёбра огнём. Вниз головой качаясь на плече громилы, он вновь решился. Оттолкнулся от горбатой спины, изогнулся так, чтобы достать до торчащей над воротником голой шеи…       — Ты охренел?! — возмутился громила, хватая его за промокший пиджак.       Мир сделал бочку, асфальт ударил по спине, выбил из лёгких воздух. В глазах потемнело. Энди перекатился на бок, чувствуя, как вновь набирается ледяной водой одежда. Привстав на локте, он взглянул наверх. Поле зрения сузилось, сократилось до мелькающих там и тут пятен.       Хани и Брэдли стояли у машины, за спинами их переминался с ноги на ногу тощий, помахивал пистолетом. Громила открыл задние двери кузова и сбросил Дженни туда, как мешок с тряпьём. Обернулся к Энди.       — Следом полезай, без шуточек. Ты мне не нравишься!       Энди поднялся на четвереньки, дыша через раз. Рёбра постанывали, дождь хлестал по лопаткам. Чуть сдвинувшись вперёд, Энди рукой наткнулся на что-то, опустил глаза.       Ботинок Флинта, его нога, мокрая брючина.       Желудок вновь скрутило тошнотой.       Громила видно устал ждать, подошёл в два шага и сгрёб его за шкирку, поднимая перед собой. Энди зажмурился и вцепился пальцами в толстенное запястье.       Сомкнулись на грубой коже громилы беззубые челюсти чёрной дыры. Потекла сила — горячая, густая, сладкая. Затопила его сознание, сбросила все настройки, вырубила контроль…       — Да ты издеваешься! — зарычал громила и разжал хватку, роняя Энди обратно на асфальт.       Новый толчок, новая боль. Стало совсем нечем дышать.       Громила принялся трясти рукой, после вытер её о куртку и взглянул на ладонь.       — Чего ты там возишься? — выглянул из-за дверей машины тощий.       — Этот мелкий мне чем-то руку обжёг!       Не слушая их, Энди медленно поднимался обратно. В точку сошёлся обзор, обрезав периферию, исчезли звуки и запахи. Остался только громила впереди, только голод в грудной клетке.       Дотронуться, схватиться за голую кожу, во что бы то ни стало. Желание не спасти себя, не помочь остальным, только заткнуть чем-то бессловесно кричащую пасть. Исчезла сознательность, утекла дождевой водой.       Свобода — уловка для дураков. Генетический выверт подчинял себе всю жизнь Энди Коттона.       Громила не дал ему сделать и шагу. Огромный кулак заслонил обзор. Мир вспыхнул алым и погас.

***

      Хани видела, как Энди упал, опрокинулся на спину, встретив асфальт спиной и затылком, нелепо раскинул руки и остался лежать, неподвижный. Она зажала себе рот, едва сдерживаясь, чтобы не вскрикнуть.       — Ты опять?! — завопил тощий.       — Сник, слушай, он странный, — стал оправдываться второй. — Ничего, думаю, не помрёт. Я легонечко стукнул. Суй их в тачку, поехали уже!       Он подошёл к Энди и бесцеремонно ткнул его в бок носком ботинка. Тощий, чертыхаясь, подтолкнул Хани к распахнутым дверям. Что-то звонко хрустнуло под её каблуком, блеснуло жёлтым и ярким из лужи. Брелок с сумки Флинта, эмблема их школы, остался лежать на асфальте, треснувший пополам.       В кузове машины было темно, удушливо пахло бензином.       Хани не дали времени ни подумать, ни оглядеться. Тощий с силой толкнул её в спину, она свалилась на металлический пол машины, больно встретив его ладонями. Брэдли рухнул рядом, скуля побитой собакой.       Стоило им приподняться и сесть, тощий парень подтащил к дверям бессознательного Энди, перекинул через порог, как неживого, и сунул Хани в машинально протянутые руки. Она сдвинулась к стенке, прижимаясь к вздрагивающему боку Брэда, и уложила Энди головой на своих коленях, обнимая, закрывая ото всех и никак не успевая понять, что же делает.       Двери захлопнулись, с громким лязгом закрылся замок.       Флинт остался снаружи.       Сознание Хани будто вымыло дождём до бессмысленной гладкости. Молнией выжгло до безжизненной пустоты. Не осталось сил.       Машина качнулась, впуская верзилу с дружком на передние сиденья, после чихнула и заревела двигателем. Брэдли спрятал лицо в ладонях и разрыдался.       Хани молчала, в глазах было сухо, дождь подсыхал на щеках. Едва дышащий Энди лежал на её коленях, почти невесомый, хрупкий, сырой насквозь, собравший своей некогда белоснежной одеждой все дорожные лужи. От его волос её юбка окончательно вымокла, а ноги замёрзли до онемения.       Но ничего не происходило. Первой мыслью поверх пустоты сознания стало — она прикасается к Энди Коттону.       В сумраке кузова он выглядел белым призраком. Его губы были разбиты, кровь ещё текла, заливала тёмным подбородок, пачкала воротник водолазки. Хани подложила руку ему под затылок, приподняла аккуратно, надеясь не дать захлебнуться. Мокрые волосы его оказались мягкими, шёлковыми, совсем детскими. Поверх закрытых глаз легли глубокие лиловые тени, слиплись от воды длинные ресницы, заострились скулы, точно тонкие кости теперь слишком сильно давили наружу.       Она убрала с его лба прилипшую чёлку и подумала: не страшно. Бессознательный Энди не мог ей навредить, способность провалилась куда-то внутрь него, затаилась на время. Хани касалась его, не боясь, что тонкая белая кожа отзовётся на её жест адским холодом.       Машина подпрыгнула на кочке, двигатель вновь чихнул. Хани держала Энди, оберегая от тряски, бережно прижимала к себе и думала о том, что из одной беды они провалились в другую, ещё более страшную. Из одной неволи попали в следующую, и казалось, что конца и края им теперь не будет. Защищавший их Флинт погиб, а она не смогла заставить себя даже взглянуть в его сторону, точно сознание пыталось уберечь её от жуткой картинки.       Наверное, что-то из мыслей Хани сказала вслух.       — Это я виновата, — шёпот Дженни был едва слышен за рёвом двигателя и шумом дождя снаружи.       Брэдли уже не рыдал, только всхлипывал, неловко вытирая лицо руками. Хани подняла голову, пытаясь разглядеть Дженни в полумраке.       Она свернулась в комок напротив, подобрав ноги под полы куртки Флинта, обнимая себя руками за плечи. Лицо пряталось в тени, голос был неживым, холодным.       — Я ботинок потеряла. Они его нашли. Они убили Флинта потому, что я потеряла ботинок.       — Они… сделали это, потому что я убежал, — всхлипнул Брэдли. — Если бы я ему помог… Всё могло быть иначе!       Он вновь принялся скулить, пряча лицо в огромных ладонях.       Хани не знала, как им обоим ответить. Как им сказать, что оба они не правы? Что Дженни просто глупый ребёнок, а Брэдли — трусливый дурак? И если копать поглубже, то из школы их забрали из-за неё одной, потому…       Не было виноватых, кроме неё самой. Никто из них не был готов к тому, чем встретит Поверхность, но никто сюда и не рвался. До знакомства с Энди Коттоном ни один из них даже не думал о том, что смерть действительно возможна.       Сам Энди чуть шевельнулся и застонал. На губах его надулся и лопнул красный пузырь, кожа стала казаться ещё холоднее. Хани коснулась его щеки — лёд обжёг пальцы. Монстр просыпался раньше хозяина, и дальше держать его на коленях было нельзя. Она расстегнула куртку, постелила рядом с собой, переложила на неё Энди и отодвинулась так далеко, как позволял тесный кузов.       Переживания и холод вымотали её до конца. Кончились силы и двигаться, и бояться.       Звук дождя начал стихать, а разбитая дорога под колёсами стала ровнее. В машине не нашлось ни окон, ни крупных щелей, потому наружу выглянуть не удавалось. Спиной откинувшись на стенку, Хани безынтересно прислушалась к голосам из кабины водителя. Верзила с приятелем обменивались короткими фразами, мало что значившими для неё — что-то про выпивку, богатый урожай и грядущую зиму. Сил вслушиваться и разбираться не было.       Сбивающая с ног усталость росла с каждым вздохом, с каждым движением взгляда, и Хани хотелось лечь рядом с Энди на трясущийся пол машины и закрыть глаза.       Она гнала прочь мысли о том, куда их везут и что с ними сделают, но они всё равно давили, лезли непрошеными гостями. Из сказанного тощим следовал вывод, что убивать их не собирались, или, по крайней мере, не сделали бы этого сразу. Но верзила не стал церемониться с ними, потому и на тёплый приём можно было не рассчитывать.       Чтобы не отключиться, Хани попробовала думать хоть о чём-нибудь другом, но воспоминания вызывали только сосущую под ложечкой тоску — ничего особо хорошего в её жизни до того не случалось, и самыми приятными оказались случаи, связанные со вкусной едой или спокойным вечером в парке. Жизнь её до знакомства с Энди Коттоном была такой равномерно тусклой, что ни одной достаточно хорошей мысли просто не нашлось.       Теперь поверх всего, что случалось с ней раньше, всего хорошего или плохого, чернильным пятном расплывалось свежайшее из воспоминаний.       Флинт не должен был оказаться здесь. Не выбирал помогать Энди, только хотел сохранить привычный порядок. Не планировал променять счастливую жизнь в священном городе на бессмысленную смерть в дождливом лесу Поверхности.       Машина ехала не дольше получаса. Дождь кончился, только ветер осторожно лизал кузов снаружи, заглядывая в мельчайшие щели острым холодом. Хани держалась где-то на границе между сном и явью, то и дело ныряя в темноту, и уже почти не ощущала своего тела от холода, потому, когда двери кузова открылись, даже голову на свет повернуть не смогла. Энди кто-то забрал, ей подали руку, а когда поняли, что сама она не встанет — ухватили за талию и вынесли наружу на руках.       — Идиоты, — задребезжало рядом чьё-то ворчание. — Вам ничего поручить нельзя, вечно битый урожай привозите… Сник, дуй к Присту! Гун, уведи мальчишек в волчий вольер, к тем двоим. Девочек я заберу.       Верзила и тощий спорили, ругались, получали такую же ругань в ответ. Хани не слушала, пялилась в пол, отстранённо удивляясь, как много воды натекло под её ботинками. Её оставили стоять у машины, где-то рядом виднелись ноги Дженни — одна в туфле, вторая в грязном носке.       Едва ругань стихла, кто-то взял их обеих за руки, увлекая за собой прочь от машины.       — Идёмте, девочки. Теперь с вами всё будет хорошо. Бог-Пожиратель милостив и великодушен.       Морщинистые руки, старческий дребезжащий голос. Хани с трудом разбирала отдельные слова и покорно шла, едва переставляя ноги, запинаясь на каждом шагу.       Дорога сменилась таким же разбитым тротуаром, после шли три щербатые ступеньки вверх и ржавые ворота. Сквозь трещины асфальта пробивалась жухлая трава, под ногами шуршали опавшие листья. Хани не смотрела по сторонам, концентрируясь на том, чтобы не свалиться, и на автомате считала шаги — десять, одиннадцать, двенадцать…       На тридцать втором та, кто вела их с Дженни, остановилась на скрипучем крыльце перед высокой железной дверью. Она коротко постучалась, дождалась ответа и завела их в душный полумрак, потом по лестнице куда-то на второй этаж, к новым дверям. За ними встретило тепло, окатило сонной волной. Хани усадили на мягкий стул, запричитали о том, что она совсем вымокла и замёрзла.       — Где Энди? — спросила она, не поднимая взгляда от носков собственных ботинок.       — Сперва подумайте о себе, пожалуйста, — предложил другой голос, юный, кроткий.       Рядом оказалась девушка, Хани чувствовала её ласковые, пахнущие незнакомыми травами руки, осторожные прикосновения. Плечи ей укрыли полотенцем, заставили взять кружку с чем-то тёплым и сделать большой глоток. Жидкость обожгла Хани горло, дыхание перехватило на секунду. Сонливость усиливалась, тепло проходилось по телу будто жёсткой щёткой, щекоча и покалывая кожу.       — Вас нужно переодеть, — попросила девушка. — Всё будет хорошо, пока вы не будете спорить.

***

      Энди куда-то тащили, держа под руки, так что голой кожей никого не удавалось коснуться. Ноги волочились по полу, гудящая голова болталась из стороны в сторону, пол и стены мелькали, вызывая тошноту.       Ржавые ворота, заросшие травой тропинки, поворот. Ещё ворота — и стало темнее, над головой появилась крыша, а по сторонам — решётчатые загородки. На ведущих вниз ступеньках Энди едва не свалился. В лицо дохнуло затхлым, мёртвым, гнилостным.       Задребезжали решётки, и кто-то отчётливо выругался. Уже знакомый голос громилы пообещал переломать оставшиеся кости. Энди втащили куда-то и оставили на влажном дощатом полу.       Сознание меркло сунутой под дождь спичкой, окружающий мир исчезал, исчезал, исчезал…       Энди падал в чёрную дыру, растворялся в ней, отдавал ей свои голые чуткие нервы, отдавал ощущения, взамен получая спокойную пустоту. Давление сжимало его в материальную точку, сворачивая систему координат до одномерной, выключало все системы восприятия. Только вниз, вглубь. Лучше уже не станет — только хуже.       Хуже, хуже, хуже…       Снаружи, из-за границы темноты позвали ласково, но настойчиво. Потрясли за плечо, прикосновением вытащили наружу. Подсечка, рывок — и Энди Коттон открывает рот, как рыба.       Тысяча болезненных ощущений вернулась. Что-то мокло под головой, липло к волосам и в ладонь впивалось острым крошевом; затекла неловко подогнувшаяся рука.       Мёрзлый воздух пах сладкой гнилью, мокрой тряпкой жался к разбитым губам. Рот Энди набрался вязкой слюной, горло свело. Тело вскинулось инстинктивно, руки толкнулись в пол — онемевшая подвела, подогнулась и ладонью проехалась по доскам, собирая занозы.       Энди вывернуло под себя уксусно-кислой желчью, мигом забившей собой прочие запахи. Приподнявшись на одной руке, он тут же рухнул обратно и едва не встретил ещё тёплую лужу лицом.       Свалиться не дали. Кто-то схватил за одежду, подтянул назад без усилий, точно Энди не весил ни грамма, усадил его к стене. Всё бережно и так ловко, как давно отработанный приём.       — Захлебнёшься же, — с трудом пробился сквозь нестихающий писк в ушах обеспокоенный голос. — Слышишь меня? Ты как, живой?       Онемевшей руке Энди возвращалась чувствительность, пальцы кололо множеством мелких, тончайших игл. Запахи стали чуть тише, боль по всему телу — громче. Прямая и примитивная, в рёбрах, лицевых костях, затылке. Голова точно распухла, на глаза изнутри так давило, что страшно было их открыть — казалось, выпадут.       От переполнившей рот кислоты сводило скулы, трескуче и едко щипало за ушами. Энди с трудом подобрал под себя ноги и уткнулся лицом в колени. Сплюнул меж них густую слюну, повисшую ниткой на разбитых губах. Шершавая ткань школьных брюк набралась грязной воды и липла к телу, ноги тряслись от холода.       Он привык получать в школьных драках, но так больно не было ни разу. Били его часто, но почти никогда — по голове.       Скрипнули совсем рядом доски пола, воздух стал едва ощутимо теплее, шевельнулся, дохнул смесью новых запахов: хвоя и дым, бензин, давнишний солёный пот. Тот, кто не дал Энди упасть, подвинулся к нему, сел близко-близко, почти вплотную.       — Башкой приложили? Охренели совсем. Ничего, главное, что живой.       На плечо легла широкая уверенная ладонь. Холодная — чуть теплее стены, к которой теперь Энди жался; твёрдая, как в плотной перчатке.       — Я… в порядке, — ответил Энди, едва слыша собственный голос. — Лучше не трогайте меня.       — Больно? — его поняли по-своему. — Воды дать?       В руки ему ткнулось что-то вроде мятой пластиковой бутылки. Вслепую найдя губами горлышко, он сделал пару глотков, обливаясь. Вода была ледяной и горькой, ложилась на язык привкусом металла, но приводила в чувство лучше любых лекарств.       Ощупью вернув бутылку, Энди рискнул приоткрыть глаза. Вокруг было сумрачно, контуры предметов плыли, картинка двоилась, словно взгляд не мог сфокусироваться. Накладываясь на звон в ушах, это двоение вызвало новый приступ тошноты. Энди согнулся, вжался лбом в колени, жмурясь, надеясь удержать в себе воду.       Широкая ладонь удивительно мягко коснулась спины, задержалась между лопаток. Медленное тепло росло от прикосновения, проникало сквозь мокрую ткань, сквозь кожу и мышцы, и гнущиеся от давления изнутри рёбра, и глубже… О самоконтроле не шло и речи. Способность вопила без слов распахнутым ртом.       — Точно башку стряс, бедолага. И ледяной весь, смотри-ка, аж ладонь от тебя зябнет, — убрав руку, сказали ему с сочувствием, а потом в другую сторону, громче: — Эй, Норт, ты-то жив там ещё? Дай ребёнку куртку.       Энди слушал, не шевелясь. В дальнем углу тяжело завозились, послышался звук расстёгиваемой молнии, следом новый голос, чуть ниже и раскатистей первого, но в остальном неотличимый:       — С тобой подохни попробуй, и по ту сторону не отвяжешься. Держи, Уэст.       Движение воздуха — секундой спустя Энди на плечи улеглось огромное, тяжёлое тепло. Мягкая кожаная куртка, изнутри подбитая коротким мехом, она ещё хранила жар тела хозяина, его густой запах: тоже хвоя, бензин и смолистый дым, но ещё под ними — табак.       И Энди сразу решил, что это — долгожданный заслон, прячущий его от внешнего мира, а ни в чём не повинный мир — от него самого. Куртка стала коконом тепла и безопасности, позволила свернуться клубком, ныряя в саможаление без оглядки на окружающих.       Почти без оглядки. Собственное горе, забыв о чужих, нянчить не удавалось.       Он хотел бы не помнить залитое дождём тело Флинта на обочине дороги, обессмыслившееся лицо Дженни, отчаянные слёзы Брэдли.       Глаза Хани, умоляющей его сбежать.       Он хотел бы убедить себя, что ничего из этого не играет для него роли, но всё мастерство самообмана облезало с Энди, линяло клочьями шкуры. Жестокий внешний мир отступил, но крохотный внутренний состоял из боли, вины и страха. Весь Энди Коттон сейчас состоял из страха — за остальных, за себя. И перед собой.       Он всю жизнь строил стены, а те на проверку оказались тоньше яичной скорлупы. Оболочка треснула, выпуская наружу дрожащий, мокрый ком хрупких полых птичьих костей, голубоватых вен и белёсых перьев. Его перемололо, перетёрло зубами наживую, вместе с той линялой шкурой, выплюнуло на желанно-проклятую Поверхность, лишив остатков мнимой божественной милости.       И чего теперь, и куда ему теперь, грешному, виноватому перед Богом Раскола в том, кем родился?.. Только вниз, в темноту?       — Всё в порядке, мелкий, с нами не пропадёшь, — вновь раздался рядом ободряющий голос. — Вся долина знает — братья Уинд детей в обиду не дают. Тебе больно, уж я-то понимаю, сам башкой бился столько раз, что считать сил нету. Главное, что живой, остальное решаемо. Ты не спи только пока, потерпи чутка. Тебе страшно сейчас, понятное дело, но теперь-то всё будет в порядке.       Увечное сердце Энди больше не билось в висках — ныло жалобно, барахтаясь в глубине грудной клетки. Голос рядом рассказывал точно сказку на ночь, утешая… и это работало. Энди усадили к стене, застегнули огромную куртку, надёжно запеленали в неё, как маленького. Окунули в тепло целиком — он такого ещё с Мэйна не чувствовал.       Точно ему снова шесть, рядом названный отец, смеющийся, сильный, и Клауди, молча тянущий руки, чтобы обнять. Прикосновения, обещающие тепло и безопасность, а всё, что случилось до того — просто ночной кошмар.       Носом зарывшись в короткий мех, натянув капюшон так, чтобы всё лицо в нём исчезло, дыша табаком и хвоей, Энди позволил себе на секунду — всего на секундочку! — поверить обещанному и успокоиться.       — Я не буду спать, — сказал он, с трудом разлепляя губы. — Только продолжайте говорить… пожалуйста.