Поколение Расцвета

      Хани проснулась в тепле и долго не решалась открыть глаза, стараясь сберечь хоть какое-то подобие покоя в мыслях. Дженни под боком тихо сопела, обвив руками её локоть.       Воспоминания предыдущего дня навалились душащей тяжестью, заскреблись в горле отголосками ледяного дождя. Безоговорочное понимание того, что всё происходящее — не сон, пришло сразу и осталось тяжкой уверенностью. Флинт погиб, попытавшись их защитить. Её вместе с Энди, Дженни и Брэдли силой забрали и увезли двое страшных людей.       Сейчас под головой была мягкая, пахнущая незнакомыми травами подушка, плечи укрывало цветастое стёганое одеяло, а рядом тихо спала Дженни. Спокойствия это не приносило: Хани помнила, что они в плену у врагов, на проклятой Поверхности, в полной неизвестности насчёт того, что с ними случится дальше.       Приподнявшись с подушки, Хани огляделась. Кроватью им с Дженни служила пружинистая скрипучая раскладушка, в её изголовье стояла складная табуреточка, на ней стопкой была сложена вся их одежда.       Сама Хани осталась в белье и чужой белой ночной рубашке, чистой, но ношеной и маловатой по размеру. Волосы её были распущены и успели полностью высохнуть. Вчера им с Дженни, сонным и безвольным, помогли переодеться в сухое и чистое, не тронув, не воспользовавшись беспомощностью. В жизни никому не дававшая к себе прикоснуться, теперь Хани ощутила смесь жгучего стыда и страха.       На ум пришло разом всё худшее, что она читала в приключенческих книжках. Там с пленницами церемонились редко. Их с Дженни не тронули сейчас, значит, оставили на потом? Или сочли настолько непривлекательными? На второе оставалось только надеяться. Может быть, внешность Хани смогла бы сейчас сыграть ей же на руку.       Сердце её билось так сильно и громко, что руки сами прижались к груди в нелепой попытке его удержать.       Откинув одеяло, она свесила с раскладушки босые ноги и поёжилась от тянущего по полу холода. В комнате было сыро и сумрачно, единственное окно прикрывали тяжёлые шторы-жалюзи, выглядящие так тоскливо, что никто в своём уме не повесил бы их в жилом помещении. Покрытие пола шло пузырями, со стен тут и там облупилась серая краска.       В дальнем углу комнаты громоздилась потрёпанная мебель: стоящий на боку массивный деревянный стол подпирал ряды высоких, под самый потолок, шкафов с кучей ящиков-ячеек, рядом были сложены один на другой офисные стулья с истлевшей обивкой. Тяжело пахло пылью и старостью, видно, густой запах трав от подушки предназначался для того, чтобы скрыть все окружающие.       Дженни тоже проснулась, села, скрипнув пружинами раскладушки. Лицо её было растерянным, высохшие как попало волосы завились мелкими кудрями и торчали во все стороны. Доставшаяся ей чужая одежда оказалась велика, весёленькая ночнушка в цветочек сползала с плеч.       — Ты в порядке? — хриплым спросонок голосом спросила Хани, ожидая, что в ответ получит целый поток информации, как и всегда.       Но Дженни только кивнула. Безынтересно оглядевшись, она легла обратно и уставилась в покрытый крупной плиткой потолок.       Холодок побежал по спине Хани, но она списала его на тянущий из-под двери сквозняк. Сама дверь цветом почти сливалась со стенами, только чернела торчащая ручка.       Обувь нашлась под раскладушкой, Хани поспешно натянула ботинки прямо на босые ноги и добралась до двери. Ручка не поддавалась, в дверную скважину было ничего не разглядеть — их заперли с той стороны и вряд ли оставили шанс на побег.       Оставив дверь, Хани обошла раскладушку, протиснулась мимо шатко стоящего стола, беспомощно распростёршего толстые ножки в воздух, и занялась окном. Жалюзи покрывал такой плотный слой пыли и непонятных кружевных липких ниточек, что прикасаться к ним было мерзко, а механизм, открывающий их, давно сломался, и только заскрипел на попытку что-то сделать. Хани кое-как отодвинула их, протёрла мутное стекло и посмотрела наружу.       Сразу за окном сплетались между собой голые чёрные ветки, сквозь них виднелся заросший то ли сквер, то ли парк странной планировки: асфальтированные дорожки путаницей разбегались от здания, где держали Хани и Дженни, огибая непонятного предназначения пустые места, огороженные ржавыми решётками или ячеистой сеткой. Кое-где виднелись покосившиеся указатели, но прочитать выцветшие надписи не было никакой возможности.       Сверху парк накрывало перевёрнутой чашкой серого неба. Хани пробовала разглядеть что-то, кроме облачной мешанины, но та накрыла всё сплошь; ветер гнул чёрные ветки, и те помахивали Хани, точно приветствуя.       Створки окна не открывались, как бы она ни дёргала ручки. Измазавшись в пыли, Хани бросила эту затею и сложила руки на груди.       Дженни встала, босыми ногами прошлёпала по полу. Протянула к Хани руки, продолжая молчать. Она не смогла отказать, обняла её, неуклюже погладила по волосам, сложила руки на спине — остро торчащие лопатки вздрагивали под ладонями.       — Всё будет хорошо, — сказала Хани, сама не особо в это веря. — Я что-нибудь придумаю. С нами всё будет хорошо.       Дженни прятала лицо у неё на груди и цеплялась за ткань ночнушки, мелко дрожа. Хани ощутила едва подъёмную тяжесть, но совсем не физическую. Точно в эту секунду она расписалась в принятии ответственности за жизни их обеих и теперь никогда бы не смогла этот договор расторгнуть.       Вряд ли они с Дженни могли считаться друзьями, но общая беда объединяла, и кто-то должен был взять всё в свои руки. Хани не справилась в начале, не помогла никому из них, допустила случившееся с Флинтом и теперь могла только уговаривать себя не дрожать больше, не сжиматься в комок от гложущей нутро вины, а попытаться сделать хоть что-нибудь.       Из коридора послышались шаги, повернулся в замочной скважине ключ. Хани посмотрела поверх лезущих в лицо кудряшек Дженни, готовая встретить врага, кем бы он ни оказался.       В двери заглянула девушка, на вид не старше них самих. Взглядом скользнув по пустой раскладушке, она подняла глаза и робко улыбнулась.       — Доброе утро? — голос её был тихим, тон — вопросительным. — Как вы себя чувствуете? Нужно ли?..       — Где мы? — не дала ей закончить фразу Хани.       Девушка вошла, притворив за собой дверь. Ключ она спрятала в карман линялой клетчатой рубашки и сложила руки за спиной. На левой щеке у неё краснело крупное расплывчатое пятно — то ли синяк, то ли ожог.       — Вы в безопасности. Вам что-нибудь нужно?       Хани ответила настороженным взглядом. Угрожающей девушка не выглядела, скорее наоборот — невинней некуда. В Раунд Тауне её бы сочли безнадёжной дурнушкой: слишком высокая и плотно сбитая, хоть и пониже самой Хани, слишком простая лицом — кроме пятна на щеке, ничего не цепляло взгляда. Тёмные волосы её были забраны у висков двумя синими лентами, на носу сидели круглые очки.       Они уже виделись — вчера именно она помогала им переодеваться.       Не дождавшись ответа, девушка вновь заговорила:       — Извините, что пришлось дать вам другую одежду. Ваша вся промокла и никуда не годилась. Меня зовут Мэдди, — девушка сделала крошечный шажок вперёд. — Мэдди Минт. Вы из Старых прудов, да?       — Хани Би. Что за пруды? — брови сами сошлись к переносице. — И что это за место?       Мэдди растерянно заморгала.       — Отец говорит, раньше здесь держали животных потехи ради. Зоопарк или вроде того. После Раскола все разбежались. Так вы не деревенские? Рядом, кажется, других селений и нет совсем.       Хани качнула головой и отвернулась, пресекая дальнейшие расспросы.       На Поверхности действительно жили люди, много людей. Понимание того, что люди эти собирались в целые деревни, большого удивления не вызвало, просто легло ещё одним кусочком мозаики, как очередной факт.       Мэдди переминалась с ноги на ногу, посматривала то в пол, то по сторонам, Хани в глаза теперь смотреть будто опасаясь.       — Вы извините, что всё так случилось… — сказала она почти шёпотом. — Всё будет хорошо.       — Наш товарищ погиб.       Мэдди вздрогнула, как от удара.       — Но Бог-Пожиратель милостив и великодушен…       Хани эту фразу уже слышала вчера, когда их вели от машины по тем извилистым разбитым дорожкам, но раздражение начала ощущать только сейчас.       — Уходи. Мне нужно одеться, — решила она, высвобождаясь из объятий Дженни. — Здесь все наши вещи?       Мэдди кивнула.       — Вашей подруге нужна новая обувь. Я одолжила свою, стоит вон там, берите, если размер подойдёт.       — Эти ночные рубашки тоже твои?       — Да… вы не сердитесь?       — Сержусь, — не стала врать Хани. — Вы убийцы, которые зачем-то взяли нас в плен. Просто так ведь не отпустят?       Мэдди смотрела в пол. Очки её сползли на самый кончик носа, но она и не думала их поправить.       — Я подожду в коридоре, — голос её опустился до шёпота. — Не пробуйте убежать, пожалуйста, это невозможно.       От её обречённого тона у Хани заныли зубы.       В то, что им не желают вреда, поверить не удалось бы при всём желании. Флинт погиб, Энди получил по лицу так, что затылок разбил об асфальт, и у самой Хани все колени были в синяках, а ладони саднило от падения на пол машины.       Мэдди вышла, притворив за собой дверь и щёлкнув замком. Вернувшись к раскладушке, Хани с трудом выбралась из тесной ночнушки и наконец вздохнула полной грудью. Дженни подошла следом, вытащила из стопки вещей жёлто-синюю куртку, принадлежавшую Флинту, и прижала к себе.       — Одевайся, — посоветовала Хани. — И поскорее.       Дженни продолжала молчать.       Только расправив по ногам подол своей длинной юбки, Хани смогла чуть успокоиться. Привычные вещи пахли незнакомым порошком, но всё равно помогали чувствовать себя уверенней. Школьная форма напоминала о Раунд Тауне, о пустых тихих днях, похожих один на другой, тоскливых, но спокойных.       Спокойствие Хани во многом определялось удобством окружающей обстановки. Спальня в доме опекунов по их настоянию всегда содержалась в абсолютном порядке; комната в общежитии этим похвастаться не могла, но и там каждый предмет всегда был под рукой. Она не делала перестановок с момента, как поступила в среднюю школу, получила место в комнате и расставила всё по своим местам. Просыпаться и скользить взглядом по привычному порядку вещей было приятно: менялись соседки, один за другим проходили годы, а любимый набор чайных чашек всё так же стоял на полке кухонного уголка.       Вся одежда Хани тоже была удобной. Выбрав себе вещь по душе, она могла носить её годами, пока та не станет вконец похожа на мешок невнятного цвета и формы. Опекуны этой бережливости во многом способствовали, новые вещи покупая, только когда старые совсем приходили в негодность. Выбирали обновки они по принципу «не бросается в глаза», и Хани всегда это устраивало. Мешковатые свитера и длинные юбки скрывали фигуру, стандартам красоты Раунд Тауна никогда не подходившую, позволяли не привлекать внимания.       Хани, всю жизнь знавшей, что её внешность у других вызывает только насмешки, этот вариант подходил как нельзя лучше.       Если бы можно было совместить несовместимое, окунуться в настоящие события, но при этом сохранить нетронутым свой уголок постоянства и спокойствия, Хани, не задумываясь, отдала бы за это десять лет своей текущей жизни. Впрочем, Хани никогда не была уверена в том, что её жизнь имеет хоть какую-то ценность.       Раньше она считала себя посредственностью, которой среди всего прочего не особо повезло, а теперь поняла с болезненно острой чёткостью — всё даже хуже, чем казалось.       Если бы Хани Би спросили, существует ли на свете человек глупее, трусливей и бесполезней, чем она, то теперь она бы ответила однозначно — точно не существует.       В носу защипало, слёзы подкатили к горлу. Хани прижала руку ко рту, задышала чаще и мельче. Уговоры едва помогали, верные мысли о том, что надо собраться и попытаться найти выход, одна за другой разбивались об осознание собственной слабости.       Но, кроме неё, некому было пытаться. Энди снова оказался где-то далеко, и решать, как быть дальше, опять приходилось самостоятельно.       Дженни переодевалась медленно, двигаясь, как лунатик, и всё никак не хотела отпускать куртку Флинта, чтобы продеть руки в рукава рубашки и натянуть поверх неё школьный свитер. Хани не стала тратить время и силы на уговоры, отобрала несчастную куртку и помогла Дженни одеться, быстро вспомнив навыки по заботе о младших братьях. Обувь, оставленная Мэдди, оказалась велика, но Хани туже затянула шнуровку. Ей самой всё детство доставались ботинки на вырост, потому справляться с этим она тоже умела.       Едва одевшись, Дженни вновь схватилась за куртку и накинула её себе на плечи. Хани спорить не стала — снаружи было слишком холодно.       Мэдди заглянула, когда они уже были готовы, точно подсматривала в замочную скважину всё это время.       — Вас ждут, — сказала она. — Пожалуйста, идите за мной.

***

      Энди всё-таки уснул, но каждые пару часов его продолжали будить и спрашивать, всё ли в порядке. Сны из-за этих качелей снились кислотно яркие, разноцветные и такие живые, что серый окружающий мир им в подмётки не годился.       Ему снился Мэйн, его узкие улицы, вздымающиеся в потолок города разноцветные здания и яркие фонари. Корпуса Научно-исследовательского центра генетических феноменов, его сахарные стены и люди в белых халатах. Снился Клауди, раз за разом собирающий один и тот же конструктор, отвечающий пустым взглядом на попытки рассказать о прогулке с названым отцом или новыми друзьями из отделения кардиологии.       Сам отец во снах виделся живым, улыбающимся, высоким — таким маленький Энди видел его в день своей выписки из больницы. Глаза его смеялись, большие руки поднимали Энди с земли, высоко-высоко, к самому потолку Мэйна.       Следом приходили другие сны, расплывчатые, едва понятные. Смесь запахов, звуков и образов, ласковый женский голос, песня, мелодию которой Энди вряд ли смог бы повторить сознательно.       Сон прошёл слишком быстро, оставив после себя ком в груди и жжение под веками. Реальность тут же предложила целую россыпь ощущений — и ни одного приятного.       Голова ещё болела, но картинка обрела чёткость; тошнота поутихла, притаилась под языком вяжущей мерзостью, от которой защипало покрывшиеся коркой крови губы, стоило их облизать. Отбитые об асфальт рёбра теперь явно украшала россыпь синяков, каждый вдох отзывался в них тихим скрипом.       Энди привстал на локте, щурясь по сторонам. Под спиной его была куча рассыпающейся в труху травы, сваленной у стены, в дальнем углу горкой стояли щербатые плоские миски, с низкого потолка свисала ржавая цепь. У стены напротив посапывал, подобрав под себя длиннющие ноги, Брэдли Слайс, тоже укрытый чужой курткой, матерчатой и разукрашенной нашивками.       У самой решётки сидели двое, серый свет рисовал их силуэты — развороты широких плеч, углы согнутых коленей, прерывистые линии высоких ботинок. Спина к спине, прислонившись друг к другу раскованно, явно привычно, двое переговаривались полушёпотом, и голоса их сливались для Энди в один, неотличимые.       Он завозился, пытаясь сесть, и к нему повернулись разом два одинаковых лица. Энди спешно заморгал, подозревая, что в глазах вновь плывёт и двоится, но вглядевшись, успокоился.       — Очнулся, мелкий, — обрадовался один из близнецов.       Энди наблюдал за ним настороженно, но тот только заулыбался. Повернувшись к свету, он заправил волосы за уши, в левом блеснув серьгой, перекинул за плечо взлохмаченный хвост. Седой до белизны, на контрасте с совсем молодым смуглокожим лицом — понять возраст вдруг стало почти невозможно.       — Как ты, живой? — искреннее участие в голосе подкупало. — Пока не дёргайся, мало ли что.       Второй промолчал, только взглядом скользнул оценивающе, хмурый до режущих переносицу вертикальных складок. Стрижен он был очень коротко, но делил с братом цвет волос так же, как и черты лица. Разницы добавляли только следы недавней драки — на скуле и подбородке у него желтели крупные синяки.       Энди кое-как уселся прямо, неуклюжий в тёплом коконе чужой куртки. Близнецы были одеты легко, и сомнений в том, чьи вещи достались Брэдли и Энди, не осталось никаких.       — Я Уэст, — представился первый, пересаживаясь ближе. — Уэст Уинд. Это мой брат Норт. А ты?..       — Энди Коттон, — язык мешался во рту и горчил на губах.       Уэст потянулся к нему, Энди так и не понял, зачем. Тело отшатнулось быстрее, чем успел среагировать мозг — чёрная дыра внутри раззявила беззубую пасть и захлопнулась без добычи.       — Извините, не трогайте меня, пожалуйста, — попросил он, впечатываясь лопатками в стену.       — Ты заразный, что ли, какой-то? — безрадостно спросил Норт. — Куртку мою стирать потом придётся?       Энди потряс головой. Слишком резкие движения всколыхнули притаившуюся в глотке тошноту, взорвали новый пузырь метрономом бьющейся в голове боли. Он стиснул зубы, с трудом сдерживая лезущий наружу тонкий и жалобный звук.       Близнецы обменялись быстрыми взглядами.       — Воды ребёнку дай. Куда бутылку сунул? — цыкнул Норт.       — Он же просит его не трогать, — удивился Уэст.       — Так ты его уже со всех сторон облапал! Похер теперь. Ищи давай!       Уэст заозирался, зашарил руками по полу вокруг.       — Где-то здесь была, только что видел… Как бы не разлил!       — Я тебе разолью!       Бутылка тут же нашлась, как по волшебству. Энди принял её осторожно, следя, чтобы и кончиком пальцев не коснуться рук Уэста. Расстёгнутая куртка шатром встала вокруг, обняла со спины. Энди ополовинил бутылку и вздохнул с куда меньшей дрожью.       — Башка болит? — хмуро спросил Норт. — По всем признакам сотряс. Хреново это.       Они с братом сели чуть ближе, но к решётке спиной не поворачивались. Норт по сторонам поглядывал быстро и с подозрительным прищуром, точно клетку видел целиком, даже не шевелясь, а Уэст обратился к Энди, нагнулся, доверительно заглядывая ему в лицо.       — Как зовут тебя, говоришь, Эрни? Скоро получше станет, честно. Что-то ещё болит, кроме головы? Руки-ноги целы? Я могу осмотреть…       Глаза у него были зелёные, ясные, светлые в желтизну.       — Не надо, — испугался за него Энди. — Меня нельзя трогать. Я ничем не болен, но… просто лучше не стоит.       Слова выходили неловкие, губы едва шевелились.       Уэст заметно давил в себе любопытство и вместо логичного вопроса спросил другое:       — Вы с долговязым одни? Эти вас вместе поймали?       — Да, вместе, — подтвердил Энди, потихоньку вспоминая, как владеть языком. — Нас было пятеро, и…       — Трое — девчонки, — предположил Уэст. — Их где-то отдельно держат.       Энди вновь закрыл глаза.       — Нет, девочек две. Одного… Флинта убили. Он мёртв.       Страшное слово изо рта выкатилось камнем, едва зубы не перебив. Энди зажмурился, не готовый увидеть, как оно лежит под ногами, пялится с грязного пола жуткой безглазой рожей.       Норт коротко выругался, Уэст вздохнул.       — Жесть какая на твою долю выпала. Мы с братом здесь тоже не в гостях, если на то пошло, но теперь-то уж сообразим что-нибудь, вместе. Идёт?       От его простых слов, от сочувствия солью зажгло глаза под плотно сомкнутыми веками, заскреблось под сердцем тысячей мелких царапин и ссадин, запершило в горле. Точно пошатнулась последняя опора, с трудом удерживающая жалкие остатки уверенности в себе.       — Я не знаю, что дальше делать, — признался Энди, не открывая глаз. Слова посыпались сами, горячие и чересчур поспешные, обжигая разбитые губы на каждом слоге. — Это всё моя вина, я тяну всех глубже и глубже на дно. Флинт погиб, потому что я всех завёл не туда, а потом испугался, ничего не сделал, облажался по полной, и теперь не знаю…       — Заткнись и меня слушай, — почти приказным тоном выдал Норт.       Энди подавился словами и взглянул на него с опаской.       Норт сидел прямо, смотрел с уверенностью — хоть что случись, не сдвинется, не усомнится.       — Ты ни в чём не виноват, — слова его звучали, как аксиома. — На ближайшее время твоя основная задача — не сдохнуть. Прочее нам с братом оставь. Понял или повторить?       — Понял, — отозвался Энди, удивлённый тем, что даже не собирается спорить.       — И рот зря не открывай, а то ещё рожа опухнет, — чуть мягче посоветовал Норт.       Энди кивнул и вновь уткнулся лбом в колени. Внезапная забота этих двоих даже не удивляла. Пусть внешне возраст по ним было не понять, но по спокойствию взглядов, по уверенности речи он решил — близнецы давно взрослые, а в нём видят брошенного и несчастного ребёнка.       Отличать самую искусную ложь от правды он научился уже давно, посчитав это за важнейший навык, и теперь приходилось признать: Уэст и Норт в своём участии не лукавили. Они предлагали помощь, вот только такой искренней помощи он был совершенно недостоин.       Энди Коттон всегда считал себя последней сволочью, и теперь в этом только убедился. Никуда не исчезло понимание — это всё его вина, и всех ошибок уже не исправить.       Флинт погиб из-за него. Из-за него одного их всех пятерых забрали из Раунд Тауна и выкинули на Поверхности. Тому пилоту с пистолетом был нужен один только Энди, а все прочие просто неудачно попались под руку.       Он сам заварил эту кашу, сам втянул в неё Хани и остальных, а теперь не понимал, как со всем этим справиться. Впервые в жизни он вслух признался в своей беспомощности, но просьба о помощи слишком подозрительно напоминала «пожалуйста, сделайте всё за меня». Энди сопротивлялся, боролся со своей слабостью на жалких остатках почти иссохшей воли, проигрывая бой за боем, но…       Но он хотя бы оставался жив, и живы были остальные — в то, что с Хани и Дженни сделали что-то страшное, верить отчаянно не хотелось. Принять помощь близнецов стоило не ради себя, ради них. Раз уж он ничего, ничего, ничего не мог сделать сам, возможно, стоило бросить попытки бороться самому и, наконец, без сопротивления вручить свою судьбу в чужие руки?       Проснулся Брэдли, завозился в своём углу, кутаясь в чужую куртку и пытаясь подтянуть колени ближе к груди. Уэст повернулся к нему, заговорил тихо и ласково, как с ребёнком. Успокоил, улыбнулся, спросил имя.       Брэдли дрожал и затравленно озирался, отвечал охрипшим шёпотом, точно успел сорвать где-то горло. Лицо его опухло от слёз, глаза покраснели.       — Флинта убили, девочек забрали, — проблеял он, — а нас бросили в эту клетку. Вы тоже пленники?       — У тебя есть другие варианты? — невесело усмехнулся Уэст. — Уже который день здесь задницы просиживаем, как два идиота.       — Что теперь с нами всеми будет? Кто эти люди? — запричитал Брэдли.       — Культисты, — как ругательство сплюнул Норт. — Фанатики чёртовы. Слухи о них разные ходят, но южнее порогов их раньше не видели, иначе мы с Уэстом не попались бы, как последние лохи.       — Фанатики? — повторил Брэд. — Кому они поклоняются?       — Тебе будто разница есть, — фыркнул Норт. — Все эти божки как один — полная лажа.       — Бог Раскола един и следит за каждым из нас, — попробовал возразить Брэд.       Норт придавил его взглядом, лишая шанса продолжить фразу. Брэдли склонил голову и забормотал что-то под нос: Энди не сразу узнал слова молитвы о спасении заблудших душ.       Смеяться над ним не хотелось — других утешений, кроме веры, в их ситуации было не найти. А вот себе пришлось напоминать, что пора утешений прошла.       Энди Коттон всегда считал себя сволочью и потому не мог оставить решение проблем на других, вручить свою бедную судьбу в радостно подставленные руки желающих помочь братьев Уинд.       За свои ошибки он должен был платить сам.       — Расскажите, что вы об этих фанатиках знаете? — попросил он.       — Вы не местные, да? Такие, как тот мужик, Прист, называют себя Жнецами, а пленников своих — Урожаем, — сказал посерьёзневший Уэст. — Последний десяток лет по всем предгорьям люди пропадают, но до нашей долины только слухи и долетали. То, что ваш друг погиб, очень странно.       — Пленники для них — ценный товар, — угрюмо добавил Норт. — Потому и нас стерегут, но не трогают. Вашему парню, видать, не повезло.       — Он погиб потому, что я распоследний трус! — простонал из своего угла Брэдли.       Обняв колени и неловко скрючившись, он снова едва не плакал. Плечи его лихорадочно тряслись.       — Я ужасен. Испугался, сбежал, не бросился Флинту на помощь… Но, Господи, разве же я бы смог чем-то помочь? Вы видели этого… этого монстра? Возможно, всё это расплата за мои сомнения, и Бог Раскола проверяет…       — Заткнись, или я тебя сам заткну, — устало перебил Норт.       — Не надо! — умоляюще вскинул брови Брэд.       В коридоре по ту сторону решётки хлопнула дверь, послышались голоса. Энди тут же узнал в одном громилу, вздрогнул всем телом и теснее запахнулся в куртку Норта.       Близнецы переглянулись молча и сдвинулись ближе к решётке, сели плечом к плечу, точно заслоняя их с Брэдли от неприятностей. Привыкший анализировать всё вокруг, Энди машинально подметил, как Норт бережёт правую руку и как едва уловимо морщится на глубоких вдохах или резких движениях. Перевёл взгляд на Уэста, на его сжатые кулаки — на костяшках виднелись недавно поджившие ссадины.       Норт сказал, что они с братом попались, как лохи, но, судя по всему, за свою свободу успели сойтись с похитителями в рукопашную.       Громила с товарищем были веселы с утра пораньше, шли вразвалочку и несли за собой крепкий запах спирта. Они подошли к клетке, перекрыв серый сумрачный свет, и заглянули сверху. Один держал две глубоких миски, второй — мятую пластиковую двухлитровку с водой.       — В себя пришли, гляди-ка, — радостно пробасил громила. — Видишь, Фэт, Прист был не прав, даже блондинчик не помер! А я говорил Снику, что всех в целости довезём!       Второй, чьё белое безволосое пузо переваливалось через брючный ремень наружу, только усмехнулся, показав кривые зубы. Он поставил бутылку с водой перед клеткой и выпрямился поспешно, точно ждал, что его кто-то за руку схватит.       — Жрите, — сказал он. — Нельзя вот так завсе губить Урожай. Не будете жрать — запихнём в глотку. За нами не заржавеет.       Громила шмякнул миски поодаль, едва не расплескав содержимое, за что получил от приятеля раздражённую ругань. Сквозь кислую вонь клетки Энди различил слабый запах чего-то съедобного.       Норт звучно скрипнул зубами.       — Что-нибудь опять выкинешь, седой, ноги переломаю, — тут же предупредил его громила.       Толстяк недовольно толкнул того в бок.       — Пророку они нужны целыми! Бог-Пожиратель требует! Пойдём отсюда, хватит с меня этого смрада.       Он первым развернулся и двинулся к выходу, хватаясь за стены, точно боялся упасть. Громила дождался, пока тот уйдёт, ухмыльнулся и толкнул ногой одну из мисок так, что та перевернулась.       — Фэт думает, с вами цацкаться надо, но я-то не он. Вся эта история с Богом-Пожирателем меня не особо колышет. Голодать полезно для здоровья, мне так мамка говорила, пока сама с голодухи не откинулась! Глядишь, без жратвы поспокойнее станете!       Он раскатисто хохотнул и заспешил вслед за толстяком.       Едва хлопнула входная дверь, Норт выругался и впечатал левый кулак в пол. Уэст коснулся его плеча.       — Остынь, всё равно не сработает. Держимся плана.       — У вас есть план? — робким шёпотом спросил Брэдли.       Уэст подобрался к решётке, вытянул руку и подтащил к себе нетронутую миску.       — Есть один, так себе планчик, конечно… Но отсюда надо выбираться, это и ежовой белке понятно. Мы с Нортом сообразили на днях пару мыслишек, как это сделать так, чтобы не подохнуть в процессе. Не волнуйтесь, вас мы тут не оставим, братья Уинд детей не бросают. Кстати, в одном эти уроды правы, вам придётся поесть. На двоих тут хватит, а мы уж обойдёмся пока.       Брэдли затряс головой, решительно отказываясь от протянутой миски.       — Я не стану это есть, ни за что, — простонал он. — Сами, значит, брезгуете?       — Жри давай, если не хочешь быть обузой, дубина! — возмутился Норт.       Голос его сорвался. Уэст потянулся к брату, погладил по плечу, успокаивая. Норт ругнулся, но уворачиваться не стал. Темно и яростно зыркнув в сторону решётки, он сплюнул на пол и решительно скрестил руки на груди, правую сгибая с заметным трудом.       Энди ловил его движения, жесты, слова, складывал всё в одну цельную картинку, понимая — тот злится не на Брэдли и даже не на громилу, а только на себя самого. На свою невозможность что-то сделать с похитителями и с ситуацией в целом. Норт ещё не остыл, и тлеющим углям злости хватало любой искры. Энди машинально отодвинулся подальше, понимая остатками самосохранения, что под горячую руку к нему лучше не лезть, натянул на голову капюшон и спрятался ото всех, размышляя.       Да, все опоры были расшатаны, стены сломаны, бой за боем — проиграны, но оставалась красная кнопка перехода в аварийный режим. Страх и бессилие схлынули, облизав выкинутое наружу сознание, как обмылок. Опустошённый, дошедший до края, он своих внутренних демонов представил коробкой, ящиком Пандоры, вскрытым и разворошённым.       Потому Энди Коттон захлопнул крышку и вокруг собрал новую стену, почти не изрезав битыми кирпичом и бетоном пальцы. Спрятал туда всё, что могло помешать, без разбору — потому что одно от другого отделить было невозможно.       Смялись в один ком все чувства, желания и страхи. Спутались между собой тревоги, надежды и сожаления. Легла поверх них жажда собственного спасения, истерзанная на клочки горячим презрением к своей слабости. Бездонного ящика едва хватало; хрупкие, собранные из осколков стены трещали под натиском и вряд ли бы продержались долго.       Опустошённый разум напомнил о звере, скалящем зубы из-за грудины. Генетический выверт, до того окружающим доставляющий только боль и страх, дефект, с которым не выходило бороться, но был шанс попробовать обернуть на пользу для достижения цели.       Кроме зыбкой надежды на это, внутри Энди Коттона ничего больше не осталось.       — Уэст, расскажи о вашем плане, — попросил он, выглядывая из-под капюшона и привычным уверенным жестом убирая волосы со лба. — У меня есть идея.