Искупление

Я не вела счет времени. Просто находила очередной труп, узнавала в нем знакомое лицо и, сдерживая себя, тащила тела к южной границе. Запах крови преследовал меня, куда бы я не пошла, но я терпела. Старалась, как могла. Схватив за запястья, я тащила господина Канэко. Наш кузнец, дядя Акеми. Я нашла его у наковальни, где он, так и не ослабив хватки после смерти, держал свой молот. Не могу сказать точно, пытался защититься он или же просто в момент убийства его застали за работой. Он страдал бессонницей, как рассказывала мне подруга, поэтому часто принимался выполнять свои заказы ночью, дабы скоротать время. Пару раз я, проходя мимо их дома в сопровождении какого-нибудь юноши, слышала звук удара молота о наковальню. Кузнец умер. Не хочу представлять, как это могло произойти, но догадываюсь и вижу, словно просматриваю последние мгновения жизни его глазами, как неумолимо приближается кузнечный инструмент. Его череп размозжили. Когда я увидела его, не смогла сдержать рвотного позыва. Меня стошнило одними лишь слюнями с вкраплениями желчного сока. Так отвратительно я себя ощущала, чувствуя омерзение и желание вылизать до последней капли всю кровь и остатки мозгов, растекшихся по наковальне. Куски когда-то головы господина Канэко вызывали трепетный ужас и возбуждение, из-за чего я, не думая, схватила опущенное в воду лезвие, не заботясь о том, что оно сможет как-либо поранить меня. Я вгрызлась в него клыками так сильно, как только могла, и до сих пор держала у себя во рту, чувствуя, как обильно течет слюна по темному металлу и дальше вниз, по подбородку. Стараюсь не смотреть на него, желая заинтересовать себя охваченным тучами ночным небом. Может, так природа выказывает свою скорбь? Я хотела так думать. Дядя Акеми был строгим, добродушным, любившим иногда выпить с моим отцом. Подруга редко делилась своими переживаниями с нами, в отличии от меня или же Мичи. Она любила его, а он заботился о ней, как мог, пытаясь восполнить горечь от потери любимого брата и невестки. Его мучили кошмары с их истерзанными телами, поэтому он имел проблемы со сном. Вспоминаю и думаю об этом лишь сейчас, а не тогда, когда моя подруга больше всего нуждалась в сочувствии и совете о том, как помочь ему. Кажется, я осознала, по какой причине она молчала о своих чувствах и так редко выговаривалась. Из-за моей беспечности. Теперь я знаю, что ты испытывала, Аке-чан. Ты и твой дядя очень сильные люди. Не хочу думать о том, что мне придется возвращаться и искать ее тело. Рядом с господином Инао лежала семья Сибата. Шестеро человек. Господин и госпожа Сибата, трое их сыновей и дочь, совсем еще малышка, я помнила, что до ее четвертых именин оставалось полтора месяца. Я положила тело господина Ханэко рядом и, не задерживаясь взглядом на мертвых больше, чем того требовали мои действия, направилась обратно. Мертвая тишина пугала, и я бы отдала все на свете, чтобы снова услышать удар молота о наковальню или тихие перешептывания Тагути-сан и Судо-сан. Две старые женщины, в детстве они меня и других детей приглашали к себе на чай иногда и любили потискать. В уже более зрелом возрасте меня начала раздражать их привычка обсуждать всех и каждого. Как иронично, что я порой занималась тем же самым. Нужно будет забрать их тела после того, как… Я не хочу думать об этом. Глупо, невероятно глупо, что я надеюсь взять и отнести тело Аке-чан так, как одевала свои серьги каждый день своей жизни. Непринужденно, без каких-либо мучений. Я… знаю, как больно это будет. Смотреть на ее мертвенно-бледную кожу и увечья, русые волосы и безжизненные серые глаза. Я хочу думать, что она умерла быстро. Так легче. Иначе от пронизывающего чувства вины становится невозможным дышать. Хотя дышу ли я вовсе, если уже мертва? Обхожу стороной кузню господина Ханэко, не фокусируя взор на тех ужасных последствиях его смерти, которые застала ранее. Демонический нюх не подводит, из дома доносятся четкие отголоски уже осточертевшего мне запаха. Мне кажется, когда я так думаю, животная сущность внутри насмехается надо мной невероятно громко, вызывая легкий голодный позыв. Не сорвусь. И не надейся. Я должна. Идя на запах, приближаюсь к приоткрытым седзи. Страшно, я отчетливо понимаю, что видеть наиболее приближенных к себе людей в своей жизни мертвыми гораздо тяжелее, чем других жителей, как бы много эти потери не вызывали у меня горечи. Полностью раскрываю дверной проем под свой обзор и чувствую твердый ком, вставший поперек горла. Вязкая слюна неприятно горячит горло, а мокрое лезвие во рту не успевает обсохнуть. Я вижу ярко и четко, как бы того не хотела, неподвижно лежащую девушку в центре комнаты. Можно было подумать, что она спит на аккуратно расстеленном футоне, и снится ей что-то прекрасное, из-за чего светлые ресницы на ее глазах даже не подрагивают. Но она мертва, чувствую это еще до того, как успеваю подойти к ней, вся дрожа, то ли от приближающихся слез, то ли от гнева и боли, и разглядываю перерезанное горло. Глаза наполняются влагой, и слезы, стекающие по щекам, будто бы холодят мою мертвую кожу. Это действительно так, да только я вру, я не ощущаю ничего. Пустота. У меня забрали. Снова, только теперь не маму с папой, а Аке-чан. Я падаю на колени и вцепляюсь когтями в чистое татами. Даже капли не попало. Не понимаю! Я тоже демон, но не могу понять, зачем тот мужчина сделал это… Мерзко. Отвратительно. Ненавижу! Я могу объяснить наш голод, потому что знаю, каково это, когда ты чувствуешь кровь, видишь ее, но не можешь попробовать… Но мою подругу… Как и многих других, даже не думали использовать в качестве пищи. Просто убили! Просто. Убили. Отобрали шанс на жизнь, как у какой-то букашки под ногами. Царапаю татами, надеясь сорвать на нем свою злобу. Сдавленное рычание вырывается из моей груди, а я просто хочу кричать. Мне так больно, я так сильно хочу сделать что-нибудь, как-то исправить все это, но от осознания своего бессилия становится только хуже. — Аке-чан! Аке-чан… — девочка кашляет, понимая, что окончательно выдохлась. Подруга так стремительно убежала, когда господина и госпожу Ханэко стали засыпать землей, что ей не оставалось ничего другого, кроме как по наставлению родителей побежать следом. Она не понимала, зачем, разве ее вина в том, что Акеми проявляет к своим отцу и матери такое неуважение? Так еще и дядя даже не стал ее останавливать. Разве подруга не понимает, что это последний раз, когда она может вообще быть с ними? Мокрые волосы прилипли к вспотевшему лицу, а черное кимоно ни капли не грело в такую ужасную погоду. Только недавно была метель, теперь еще и похороны, на которых невозможно находится. Девочка прислонилась к ближайшему дереву, заправляя выпавшие из сложной прически пряди за ухо. — Аке-чан!.. — она вдохнула поглубже и крикнула во всю мочь, но ее, похоже, услышала только взметнувшаяся в небо стая воронов. Ну не могла Акеми побежать к реке, куда им зимой вообще запрещали ходить одним в целях безопасности. Хотя, лучше уж она проверит, чем потом ее обвинят в том, что она так и не нашла непутевую подругу, оставив где-то там на морозе. Девочка тяжело вздохнула, пытаясь восстановить дыхание, и, оторвавшись от дерева, побрела вниз, через подлесок, к замерзшей реке. Мороз неприятно холодил кожу, хотелось поскорее вернуться домой, в тепло, и посидеть в теплых объятиях мамы. — Аке-чан! — воскликнула она, приближаясь к девочке, сидящей у берега, поджав колени и уткнув в них лицо. — Ты плачешь?.. Неужели Акеми стеснялась плакать при всех на похоронах и только поэтому сбежала, чтобы никто не видел ее слез? Как глупо, что в этом такого? Со стороны подруги послышался сдавленный всхлип. Черноволосая нехотя села рядом, несмотря на нежелание опускаться на холодный и пронизывающий все тело снег. — Ты… ты не должна была убегать… Взрослые будут ругаться… — начала было она, но только девочка, сидящая рядом, вскинула голову и посмотрела на нее немигающим взглядом, прервалась. — Уходи, Чиэса. Я тебя прошу, просто уйди, — она чуть ли не умоляет ее дрожащим голосом. Та не подчинилась, хотя и хотелось. Сидеть на снегу было не самым приятным удовольствием. — Да что случилось? Все волнуются о тебе, когда должны думать о другом, — произнесла она с укором. Губа подруги задрожала и щеки раскраснелись еще больше не только от мороза и слез, но и от злости. — Мне не нужно, чтобы обо мне волновались! Я просто хочу подумать о родителях здесь одна! Я не желаю смотреть, как закапывают их тела, и представлять червей, которые когда-то съедят их! Ты не знаешь, как это больно! — она говорит громко, словно надеясь, что Чиэса, услышав, как она повышает на нее голос, тут же разозлится и убежит куда подальше. Так было куда проще снова оказаться наедине с самой собой. — Это твои мама и папа, ты не должна бежать от них. Они бы этого не хотели. И не хотели бы, чтобы ее подруга была одна. Чиэса знала. Она считала, что ни один родитель не захочет видеть своего ребенка в одиночестве. Ведь ее мама с папой никогда бы ей такого не пожелали. Они же любят ее, так значит и родители Акеми тоже. — Здесь холодно, пойдем, — она поежилась и взяла Аке-чан за руку, помогая встать на ноги. Аке-чан, Аке-чан, Аке-чан… Прости меня, какая я дура… Я омерзительна. Я никогда не понимала твоей боли, никогда не понимала, почему после того случая больше ни разу не видела твоих слез. Ты стала такой холодной и отстраненной, хоть и пыталась казаться заинтересованной во всякой чепухе, лишь из-за того, что не услышала нужных слов от нужного человека рядом. Мне так жаль, теперь я знаю, что ты тогда хотела сказать… Я строила из себя всезнающую, хотя не осознавала, как сильно может напугать ребенка смерть родителей. Я была такой бесчувственной! И даже после того случая, когда ты решила довериться мне во второй раз и поделилась тем, что скопилось у тебя на душе, я не смогла помочь. Нет, могла, просто не хотела… Мне так стыдно, изнутри меня терзают лозы отчаяния, и я не знаю, куда себя деть. Почему я не смогла принести своим близким что-то кроме надменной улыбки и боли? Я чуть ли не вою, когда наношу удар за ударом ни в чем неповинному татами. *** Не знаю, каким образом донесла тело подруги до границы, но я сделала это. Не знаю как, но мне хватило сил и трезвости не выпустить клинок из клыков, прикрыть перерезанное горло оторванной частью своей одежды и взять ее на руки. Я хотела сделать для нее хоть что-то хорошее после смерти, даже если сил не было, и не тащить ее тело по пропитанной кровью и пылью земле. Дальше я нашла госпожу Тагути и госпожу Судо. Каждая умерла во сне, быстро и без мучений, наверное, даже и не почувствовав того, что с ними случилось. Также, как и Аке-чан. Эта мысль была единственной, которая меня успокаивала, и я держалась за нее всеми силами, чтобы окончательно не сойти с ума. Семью Комацу я нашла неподалеку от их дома. Их тела были изуродованы, конечности вывернуты под самыми неестественными углами, а нога госпожи Комацу держалась чуть ли не на соплях. Я не могу поверить, что все эти зверства мог сотворить лишь тот мужчина, совершенно один. Возможно, он был с кем-то еще, но я не обращала в первые моменты своей новой демонической жизни никакого внимания на любые посторонние запахи, кроме крови. Митсеру замер, протянув руку к матери, а в его мертвых глазах читался непередаваемый ужас. У меня мурашки пробежали по коже. Мы с ним были друзьями детства, но в последние годы я все меньше обращала на него свое внимание, не считая его достойным того. Я не думаю о том, что жалею обо всех тех отказах ему. Просто осознаю, что люблю его, того самого мальчика, вечного заводилу среди детворы. Так плохо, что я осознаю это только сейчас. Если он еще и услышал наш разговор с подругами, ведь говорили мы так громко… Как ужасно, последнее его мнение обо мне останется, как о наглой девке, набивающей себе цену и ищущей деньги. Не отрицаю, такой я и была, и стыд покрывает мои плечи плотным тяжелым плащом. Лезвие во рту приводит меня в чувство, когда я беру в руки вырванное сердце юноши, до этого лежавшее неподалеку, такое холодное и безжизненное, но в тоже время горячо вкусное. Я чуть ли не выплюнула помеху, как вдруг осознала себя и рыкнула. Нельзя! Нельзя! Я не имею права позволить себе сделать этого после того, что натворила! Не имею! Отбрасываю орган достаточно далеко, становится так мерзко, а я не знаю, что делать… Я чуть не съела сердце своего друга, мальчика, который любил мою отвратительную натуру. Отвратительно. Просто ужасно. Теперь даже страшно прикасаться к телу друга, отчаяние давило на меня со всех сторон. Неужели демонический голод ужасен настолько, что той твари хватило мне лишь на день? Помню, что меня вырвало у кузни лишь слюнями. Головы демона не хватило надолго… Это плохо. Очень плохо. Когда похороню всех, мне нужно будет как можно быстрее решить, что делать дальше. Не хочу проверять, куда смогу зайти из желания отведать человечины. Мысль о том, что в таком случае ничто не остановит мой голод от раскапывания могил, ужасала. Нет. Я просто не знаю, как это остановить, или хотя бы замедлить… Здесь мне даже человеческая еда не может помочь. На вкус она никакая, словно пробуешь воздух, а после нескольких минут в организме я выблевала ее обратно. Не вариант. Нельзя, нельзя, нельзя… Надо подумать. Но времени мало. Единственный способ, единственный способ закончить со всем этим и уйти из деревни как можно быстрее, чтобы попытаться избавиться от пробуждающегося животного желания. Пока единственный выход… Я поставила себе четкие границы в том, чтобы не есть людей, и я не позволю себе перейти их. Нет! Даже сейчас, я не думала, просто взяла и инстинктивно хотела сожрать сердце Митсеру! Я не могу держать себя под контролем… Плохо, плохо, плохо… Нужно найти демона. Найти и съесть. Если все они поедают людей, это будет единственным выходом для меня. Так я хотя бы сделаю что-то полезное. Надеюсь. Единственное решение, на которое я надеюсь. Немедля беру Митсеру за руки и тащу на главную улицу. Делаю это так быстро, как только могу, превозмогая свою неясную усталость, которую еще с перетаскивания господина Иноэ могу объяснить лишь недостатком в пище. Ощущение, будто я не ела с рождения, будет преследовать меня последующие несколько дней. *** Госпожа Коикэ, мать Мичи, сидела у стены. Кухонный нож пригвоздил ее запястье к стене. Она была вся в порезах, а чувство было такое, как будто бы с ней игрались долго и нещадно. Ужасно, я не знаю, чем наносили ей эти раны, когтями или этим самым ножом, но женщина точно умерла от кровотечения. Я сжала лезвие сильнее, приблизилась к ней и выдернула нож, после чего тот был откинут в сторону. Мне было страшно, потому что я не нашла Мичи, а тело ее матери увеличило нарастающую тревогу. Я не тешила себя мыслью, что она могла выжить, как бы не хотелось, а знала, что если уж тот мужчина и другие убивали в большинстве своем не из-за желания есть, то они вряд ли позволили бы кому-то сбежать. Страшно. Лишь бы только ее не съели полностью… Я не вынесу рыть еще одну пустую могилу после госпожи Ясу. *** Двадцать шесть. Столько людей жило в нашей деревне. Передо мной лежало двадцать два трупа. Убито было двадцать шесть, считая меня и госпожу Ясу, чьи человеческие сущности умерли из-за того ублюдка. Теперь я демон. Тело целительницы после того, как я оторвала ей голову и съела ее без остатка, рассыпалось на тысячу мелких лепестков, просто исчезнув. Значит, здесь должно быть двадцать четыре тела. После матери Мичи я решилась вернуться к мертвым родителям, поставив себя перед фактом, что я не смогу убегать от них вечно и мне будет необходимо похоронить их также, как и всех остальных. Тем более, что это мои мама с папой. Я принесла их тела сюда также, как принесла сюда Акеми, ибо мне не хотелось порочить память о них еще больше, чем тем, что я являюсь чертовым монстром, желающим отведать человечины. Голод нарастал, но лезвие сдерживало позывы сомкнуть челюсти на родительских шеях. Скоро рассвет, а я так и не нашла тело Мичи. И еще оставался сын господина и госпожи Ноды. Хоть солнце мне и не вредит, на инстинктивном уровне я начинаю нервничать еще больше и ходить из стороны в сторону. Я не понимаю, нельзя же так, что если их съели полностью… Нет, я должна похоронить их, как подобает! Я стараюсь принюхаться, уловить в этом гомоне запахов что-то еще, но мне этого не удается, я лишь заставила скорчится в голодном мучении свой желудок от терпкого запаха крови. Нет, так дело не пойдет… Я должна, по крайней мере, убедится в том, что их точно… съели, как бы ужасно это ни было, и я не пропустила их тела. В деревне я не нашла их, ни в домах, ни на улицах, и тут я замерла. Мичи и Даичи. Оба пропали. И, если венок Мичи мог подобрать именно он, то по традиции он бы пригласил ее ночью к реке, чтобы… Я сорвалась с места, помчалась через подлесок, что были силы туда, где они могли находится. Столько мыслей пробегало перед глазами, как сучья деревьев, бьющих меня по лицу. Плевать, это мне не навредит, но мысль, что эти двое… Нет, невозможно, это же демоны, если тот мужчина был здесь не один, то тогда бы… тогда бы… их бы учуяли… мы же как животные, инстинкты и все ощущения выжиты на максимум, я точно знаю, они бы их не пропустили, тем более, если они были демонами гораздо дольше, чем я, у них должны быть явные преимущества над моими возможностями. Темно, но вижу все, что только может видеть желающий что-то найти демон. Я бегу быстро, усталость, вызванная голодом, кажется не такой значительной, и мне хочется рычать от того, как кровь вскипает в венах. Не знаю, чего вообще жду, понимая, что нет никаких шансов на то, что они могли бы уцелеть. Я выбегаю из зарослей, вода неприятно журчит, поблескивая легкими волнами. Не могу дышать… Я не могу… думать… Хочу есть… Так пахнет. Вкусно. Пахнет. Вкусно. Нет, нет, нет… Я хочу остановится. Хочу остановится, но тело само движется, набрасывается на лежащую у кромки воды девушку. У ее левой руки лежит цветочный венок, который сплела Мичи. Не осознаю этого. Я просто хочу сожрать ее. Верхняя часть светло-зеленого кимоно сдернута, грудь разорвана, все внутренности наружу: сердце, легкие, печень… Чувствую все эти органы, они так близко, я так сильно хочу съесть их. Лезвие мешает, собираюсь его выплюнуть и… — Смотри! Я нашла это! — девочка смеется и сует в лицо черноволосой букет из цветов камелии. — А ну убери, как будто не знаешь, что из-за них я становлюсь похожей на… — …господина помидора? — заканчивает за нее Мичи и хохочет, вертя цветками из стороны в сторону. Акеми тихо захихикала в приставленный к губам кулачок, а девочка, оскорбленная прозвищем, данным подругами сразу после того, как в первый раз увидели последствия ее аллергии на эти цветы, раскраснелась так, что действительно стала чем-то напоминать спелый помидор, как один из тех, что выращивала госпожа Ясу. — Чиэса… — Ми-чан смотрит на нее, кажется, почувствовав легкий укол вины, не увидев на лице подруги и намек на улыбку. Камелии выпадают из ее рук, Аке-чан также замолкает. Несколько секунд тишины нарушает разве что стрекотание сверчков. После этого напряженный воздух разряжает громкий и заливистый смех черноволосой, а после нее и двух других девчушек. — Ми… ч… — хриплю я, глядя мертвой девушке прямо в глаза. Больно. Когти вонзены прямо в шею. Мою. Я кашляю кровью прямо на лицо подруги, алые капли вместе с крупными бусинами слез касаются ее бледных щек. Что я творю?! Я не могу, я не могу себя контролировать! Вязкий сгусток так и просится наружу, и я не могу сглотнуть. Я отхаркиваю кровь, свою, которая пахнет так мерзко и совсем непривлекательно, что приводит меня в чувство. Лезвие лежит слева от нас с Мичи; пока собственная кровь отрезвляла меня, я, не думая, схватила его и со всей силы вонзила меж клыков. Также неосознанно, как до этого вонзила, тяну длинные когти назад, освобождаясь от жгучей боли, которую в последний раз испытывала только при нанесении мне ран обращенной в демона госпожой Ясу. Я шарахаюсь от тела подруги, чувствуя, как дырки на шее постепенно зарастают. По лезвию течет кровь вперемешку со слюнями, из глаз вновь текут слезы, и мне начинает казаться, что этот кошмар никогда не прекратится. Всхлипываю, смотря на цветки камелии, вплетенные в венок Ми-чан, и хочу сейчас убить себя даже сильнее, чем до того хотела убить мужчину, сотворившего все это. *** Я хоронила всех жителей поочередно. Старалась размещать могилы так, чтобы родные находились рядом друг с другом, тая надежду, что они смогут встретится где-то там, в другой жизни. Я до сих пор не могла отойти от шока, но с наступлением рассвета моя жажда крови будто притупилась, и мне стало намного легче. Оставаться здесь опасно. Я стараюсь не думать, что как только я уйду отсюда, опасность может настигнуть других живых людей, которые попадутся мне на пути. Я лелею надежду найти демона, а также веру в свой нюх, дабы избавиться от голода. Во мне будто бы живут две личности, одна из которых твердит «еда», «кровь», «мешки с мясом», а вторая, что я не имею права думать хоть о чем-то подобном. Меня тошнит. От себя, от своей новой сущности, поселившейся во мне после того, как я стала демоном, от моей неутолимой жажды крови. Мне страшно, ибо пока не пришла пора ночи, я должна уйти отсюда, иначе я не смогу предпринять что-либо и съем кого-то из своих близких. И толстый слой земли не сможет меня остановить, я чувствовала решимость своей второй сущности. Голодной и жаждущей. Мне больно. Но сейчас, когда я хороню всех этих людей, стараюсь держаться. Я смогу оплакать их после, когда их тела и память о них окажутся в полной безопасности от меня. Я на это надеялась. Мне было так жаль, что я не могу сделать для них что-то большее, похоронить их как подобает, по традициям. Я просто закидываю их тела землей, а сверху кладу увесистый камень, чтобы было ясно, что это не просто грязь под ногами, а люди, которые когда-то существовали здесь. Хороню Аке-чан и ее дядю рядом с госпожой Коикэ и Ми-чан. Разорванное, будто вывернутое наизнанку тело подруги я буду видеть в своих снах, и эти кошмары не покинут их вместе с образом меня в роли чудовища. Я монстр, который чуть не съел своих родителей, друга детства, а теперь и одну из двух лучших подруг. Родителей я хоронила также рядом, и эта группа могил значительно выделялась. Шесть людей. Четверо из них — самые важные, которые когда-либо у меня были. Я бы хотела поцеловать или обнять каждого из них, но боялась, что не имею права на подобную вольность после всего, что натворила. И голод с наступлением дня хоть и притупился, но не исчез окончательно. Я не позволю своим эгоистичным потребностям навредить им даже после смерти. Остальных хороню неподалеку. Когда я заканчиваю, солнце уже начинает медленно и беспощадно садиться. Не знаю, смогу ли произнести хоть слово, на молитву сил точно не хватит, да и вряд ли я вспомню сейчас хоть одну. Стою, чувствую, как ноги подкашиваются, но не позволяю себе упасть. Я давала себе слабину слишком долго, и не могу позволить своим чувствам и эгоизму навредить кому-то еще. Страшно. Я боюсь себя. Очень сильно боюсь. Аке-чан, Ми-чан… Мои подруги. Всегда рядом, вы улыбались мне, не позволяя мне грустить, в то время как я творила в вашем отношении невесть что, грубила, игнорировала ваши душевные крики и мольбы о помощи. Я знаю, что все было не совсем так, и все эти картинки, что проносятся сейчас передо мной, уже даже не большая часть воспоминаний, а сложившаяся к себе ненависть. Образ себя, который засел в моем сознании крепко и прочно. Я виновата. Мама и папа. Мне так больно осознавать, что вы мертвы, не менее больно, чем осознавать смерть любого из лежащих здесь. Просто не знаю, что мне делать. Я потеряна. Я чувствовала, что мне грозит смерть от солнечных лучей и желала ее себе всей душой, но она не пришла за мной. Хочу сказать, что отдала бы все, лишь бы увидеть вас сейчас живыми, и из-за того, что вы были всем, что у меня есть, единственное, что я смогла бы отдать за вас — свою жизнь. Я не боюсь смерти. Но понимаю, что, как бы мерзко и отвратительно это не звучало, лучше, что вы умерли, а не стали одними из тех, кем стала я. Монстром, жаждущим человеческой плоти. Гляжу перед собой, не заостряя внимания на свежих могилах, после чего, превозмогая боль и печаль, поворачиваюсь и собираюсь уходить. — Про… сьт… т… е… — лезвие слегка мешает, произношу тихо, с надрывом, словно в меня вонзили что-то острое, что медленно разрезает меня изнутри. Так, наверное, и можно описать чувство вины. — Я… ис… кьу… плю… вину… Бегу, что есть мочи, пока солнце не зашло за горизонт, и вместо молитвы Будде, ни одной из которой я уже не вспомню и вряд ли когда-то вновь прочту, повторяю эти слова про себя вновь и вновь, хватаясь за них, как за спасательный крючок. Я искуплю вину. Искуплю вину пред всеми вами! Клянусь. Я сделаю все для этого.