Искупление

Я посчитала, что сперва мне следует помочь именно этому пареньку. Его дыхание было слишком тихим, еле ощутимым, и это пугало мою человеческую сущность, не желавшую видеть очередную смерть. Отнести его к другим людям — вот что важно, а остальных я вернусь и похороню позже. Тем более, что его жизнь сейчас висит на волоске, и с такими ранами он вряд ли сможет добраться куда-то сам. Слюну стало легче глотать от мысли, как его сердце ударяется о сломанные ребра, а я, крепче подхватив его ноги, прибавила ходу. Утренний лес казался другим, резко переменившим свои краски. Запах сосны был родим и знаком, а треск ломающихся под ногами сучков даже успокаивал. Я была сыта, но на всякий случай обращала внимание на любые мелочи, лишь бы не сосредотачиваться на тихом дыхании юноши, опаляющем мое ухо. Нести его на спине было легко, я не чувствовала ни дискомфорта, ни усталости, удовлетворяясь полученными после съедения того демона силами. Это прекрасно. Действительно прекрасно. Я считаю странным радоваться подобному. Тот демон пожирал других людей, но, как и я, когда-то был человеком. Сложно разобраться, но в большей степени я ощущаю по отношению к нему отвращение, ибо… Как можно позволить себе сдаться и пожирать людей, одним из которых ты и был в прошлой жизни? Мне очень стыдно думать о том, что я и сама собиралась сделать нечто подобное, лишь бы избавиться от страданий. Слаба. Я все еще ничтожна, но меня обнадеживает то, что я пока что не съела ни одного человека. И буду пытаться изо всех сил, чтобы это «пока что» не сбылось. Шелест травы кажется слишком громким. — Чиэса, иди скорее! — Мичи машет и зазывает ее рукой, в то время как Акеми слегка улыбается за спиной подруги. Обе стоят у высокой травы, что время от времени колышется под напором ветра. Сероглазая медленно приближается к ним, поправляя образовавшиеся складки на узорчатом кимоно. — Ты снова опаздываешь! — девчушка дуется, скрестив руки на груди. На локте висит небольшая плетеная корзинка. — Опять на целый час застряла со своей прической! Мы заждались, знаешь ли!.. — она фыркает, после чего слышит сдавленные смешки со стороны обеих подруг. — Что?.. — Ты так мило злишься, Ми-чан, — произносит черноволосая, и гладит ее макушку. — И ничего в этом такого нет, нужно всегда держать вид. — С твоим видом мы опоздаем на место встречи, — бурчит она и отводит лицо в сторону, чтобы скрыть румянец на щеках. — Ты же знаешь, как долго я ждала, чтобы… — Не волнуйся, никуда твой Даичи не денется, — усмехается девушка, после чего берет обеих подруг за руки. Закатное солнце освещает высокую травяную гладь, и они ныряют в этот золотистый океан. — А что, если они уже ушли? — бормочет себе под нос Мичи, пробираясь через высокие снопы пшеницы. — Ты же знаешь, что нет, — на этот раз спокойно отвечает Акеми, попутно поправляя высокий хвост. — И как только тебе не тяжело ходить с такими узлами? — спрашивает у черноволосой, чьи блестящие волосы складывались в замысловатую конструкцию из длинных кос. Та лишь сладко улыбается, чувствуя приближающееся веселье. Единственный, кто, пожалуй, сможет омрачить его — Митсеру, который точно будет виться рядом весь вечер. Где-то в районе сердца истошно заныла нахлынувшая тягость воспоминаний. Чувство, будто это было не так уж и давно, но сейчас тот день, полный точно таких же ярких красок, кажется слишком бледным по сравнению с нынешним. Парни пригласили нас на пикник, обещались приготовить невероятные вкусности, но по итогу в жаркий июльский вечер прошлого года каждому из нас досталось по одному онигири, что приготовила для этой встречи Мичи. После того раза никто из нас таким обещаниям не верил, и когда ребята вновь собирались смотреть на звезды, петь песни и болтать обо всем на свете, еду брали на себя мы с подругами. С моих уст срывается смешок, когда я вспоминаю о своих жалких попытках приготовить хоть что-то съедобное и похвале от мужской части нашей компании в мою сторону. Не имею представления, как они сумели запихать в рот эту гадость, но в следующие разы, когда вкусности мне помогала делать мама, они с аппетитом вкушали все, что я только им давала, нахваливая меня с утроенной силой. То-то Акеми еще тогда одаривала меня подозрительными взглядами. Веселый смех, жаркие улыбки, сплетенные руки Мичи и Даичи, пытающийся привлечь мое внимание Митсеру… Все это ушло. Осталась лишь тяжкая пустота позднего осознания важности тех моментов, того непреодолимого счастья, что окружало меня со всех сторон и освещало каждый день моей человеческой жизни. И сейчас, неся на спине этого искалеченного юношу, друзей которого, как я думаю, убили жесточайшим образом, я заставляю себя сдержать подступившие слезы. Я не одна. Есть те, кому хуже меня. И от меня требуется помочь им любой ценой. Ради тех, кому я так и не помогла.

***

— Иори… — шепчут мне на ухо, и хриплый голос заставляет меня вздрогнуть. Я не знаю, что нужно делать, и поэтому ускоряюсь, чувствуя огромный сгусток человеческих запахов, сплетенных между собой и расходящихся друг от друга алыми нитями. Я уже близко, скоро ему помогут. Солнце стоит в зените, легкая игла головной боли начинает раздражать. Чувствую себя неуютно не только от того, что скоро встречу людей, но и от обильности солнечного свечения. Пусть мне и можно находится на солнце, но это не отменяет того факта, что мы друг друга недолюбливаем. Хочется побыстрее избавиться от возникшего наваждения скинуть парня наземь и вонзить клыки в мягкую шею. Я проглатываю ком, вставший поперек горла, и напоминаю себе, что нельзя даже думать о чем-то подобном. Слюна начинает течь обильнее, я даже не замечаю, как привычно приоткрываю пасть, позволяя ей вытечь наружу. Легкий ветерок поигрался с длинным водопадом черных волос, и я услышала людские голоса, приблизившись к опушке леса. Чувство волнения охватило меня, запахи соблазняли, но я только и могла, что стоять за стеной пышных кустарников и пускать слюни на ближний поселок. Столько запахов… Сколько здесь людей?.. Сколько еды? Я знала, что будет непросто. Знала, что жажда не покинет меня, так зачем я пришла сюда? Чтобы измучить себя еще больше? Чтобы мерзкий вкус демонической плоти еще ярче заиграл у меня во рту? Ноги подкосились, я даже не поняла, как юноша соскользнул со спины и оказался у меня в руках. На устах его виднелась засохшая кровь. Инстинктивно наклонилась к ним, вытянув кончик языка к багряным пятнам. Так вкусно, так блаженно… Что, если не тот монстр, а я сама хочу есть людей? Я сама могу решить, и этот мешок с мясом… Слюни вперемешку с кровью обрамляют бледное юношеское лицо, а я только и могу, что вонзить клыки глубже в нижнюю губу. Нельзя. Пусть я даже буду умирать с голоду, если не смогу найти другого демона для того, чтобы прокормить себя… Но я не позволю чертовой жажде человеческой плоти овладеть мной. Я здесь, чтобы помочь ему. Плевать на меня и мои жалкие желания, он не должен умереть из-за моего эгоизма. Рядом людской запах. Совсем рядом. Отвлекаюсь от лица черноволосого и гляжу из своего укрытия на группу из троих парней, идущих вдоль дороги, разделяющей начало леса с деревней. Смеются, слегка толкают друг друга. Двое несут топоры, а третий тащит за собой маленькую повозку. Наверное, идут рубить дрова. Идеальный шанс. Едва слышимое дыхание этого человека заставляет меня собраться с мыслями, после чего я выталкиваю его из лесных зарослей прямо на зеленую траву и как можно громче пытаюсь изобразить «Помогите!», но выходит кое-как: отрывисто и по слогам. Сердце бешено колотится, и когда я ощущаю, как двое из них срываются в мою сторону, я также быстро начинаю бежать в противоположном направлении, обещая себе, что вернусь и проверю самочувствие юноши позже. После того, как похороню тех ребят.

***

Это люди. И я когда-то была человеком. Они не еда. Повторять эти слова, таская тела к свежевырытым могилам, стало чем-то привычным. Успокаивающе обыденным. За то время, что я возвращалась сюда и успела выполнить половину работы, наступила ночь. Луна приятно холодила кожу, лаская ее своим светом, и головная боль, давящая на меня днем, улетучилась. На самом деле, я странно чувствовала себя в этом месте, ибо до сих пор не могла понять, являлось ли то видение, настигшее меня прошлой ночью, моментом, когда мне удалось убить того демона, или же нет. В голове вроде бы что-то было на этот счет, а вроде и нет… Будто бы я была сама не своя в тот промежуток времени. Я закрываю глаза мертвой девушке, что до того смотрела на меня стеклянным отблеском своего прошлого, и хороню ее, как до того поступила с ее товарищами. От плоти доносился запах начавшегося гниения, но я сдерживаюсь, ибо даже от такого обеда демоническая сущность будет против отказаться; лишь слегка я чувствую едва уловимый цветочный запах, исходящий от ее волос. Эти дети… Когда я кладу по камню на каждую могилу, я все никак не могу разобрать, зачем они погибли. Ради чего и для чего они решили сражаться с монстром, превосходящим их по силам в сотни раз? И как осмелились на такое? Все они носили одинаковую одежду, словно подобие формы. И у каждого из них было по мечу. Мечу, чья сталь без проблем способна нанести вред демону. Это не может быть совпадением, они точно знали, против кого идут в бой, я в этом уверена. Тогда кто они такие?.. Вопрос, не дающий мне покоя, я решила задать единственному выжившему из них, когда вернусь к нему. Не знаю, для чего, но так или иначе, я бы хотела отдать ему эти мечи, которые, должно быть, станут последней каплей памяти о погибших друзьях. Тем более, что один из них как раз принадлежит ему, судя по запаху росистой травы, окружавшему рукоять. Его запаху. И мне необходимо узнать, что здесь произошло. Это касается не только того, как мне удалось убить того монстра. — Мн… жа… ль… — произношу с искренним сожалением, стоя перед тремя свежими могилами. Я не смогла ничего для вас сделать, хоть как-то помочь, поэтому я лишь надеюсь на то, что жизнь вашего знакомого не окажется в руках богов. Так молоды, совсем как Мичи и Акеми. Как Митсеру или Даичи, которого утопили в реке. Чем они заслужили такую судьбу? Гневно сжимаю кулаки, чувствуя подступающую ярость. Горесть застилает глаза слезами, что оставляют после себя мокрые дорожки на щеках. Мне так грустно. Я точно знаю, что эти дети не должны были так закончить свою жизнь, и от осознания того, что я все еще хожу по земле и думаю о людях только как о еде, становится невыносимо больно. Человеческие чувства и эмоции вытесняют жажду крови, но я даже не осознаю, что не по их вине земля уходит из-под ног и я падаю наземь, ощутив приступ головной боли. Не та же боль, что и днем. Та была давящей тяжелой, а эта словно выстрелила прямо мне в лоб. Я сжимаю меж пальцев травинки, вонзив когти в землю в надежде, что боль уйдет также резко, как и появилась. Но вместо этого с моих уст срывается болезненный стон, а перед глазами все начинает плыть. — Каро, не дергайся, — женщина проводит гребнем по значительно отросшим волосам мальчика, любуясь их чистым и ухоженным видом. — Долго еще? — малышу уже не терпится бежать на улицу в поисках новых приключений, на что мать его приподнимает уголки своих губ в улыбке. — Ты же знаешь, как я люблю твои волосы, — ласково произносит она, заправляя непослушные пряди тому за уши. — Совсем, как у твоего отца. — У тебя тоже красивые волосы, — кончики ушей ребенка краснеют, и он складывает руки на груди. — Какая разница, какими они были у… — он не успевает закончить, ибо женская рука ложится ему на рот. — Разница в том, Каро, что для кого-то это просто волосы, а для кого-то… память. Она крепко обнимает его со спины, уткнувшись носом в макушку, и вдыхает приятный аромат мыла. Мальчик знал, что мама не любила, когда он не придавал значения ее рассказам об отце, да разве только ей объяснишь, что человек, которого он в жизни не видел, являлся для него глупым вымыслом. Он и мама. Не было никого важнее, чем они сами. И ведь с одной стороны ему нравилось, когда мать гладила его по волосам, но с другой — мысль о том, что при этом она думала о каком-то выдуманном персонаже, раздражала. — Можешь идти. Только не поздно, — она отпускает его, а он спешит на улицу в надежде поиграть с другими детьми. Когда он возвращается слишком рано, с подбитым глазом и ссадинами по всему телу, мама не спрашивает его ни о чем. Только ласково проводит рукой по волосам, а ему только и остается ощущать ее прикосновения, некоторое время назад принадлежавшие кому-то другому. Он чувствует, что может заплакать, а потому отводит от нее взгляд, после чего она обрабатывает все раны, нанесенные другими детьми. Женщина знает, что он снова подрался из-за нее, но объяснить сыну то, что проститутка — не такое уж и обидное высказывание, является для нее непосильной задачей, и она вновь откладывает разговор об этом.

***

— Чертова сука! — он отчетливо слышит звук разбивающейся посуды, но встать кажется просто невозможно, словно по его ногам несколько раз проехались колеса телеги. Юноша еле различает вид крыльца своего дома одним глазом, глотает кровь со слезами, что градом струятся по его лицу. Он не смог защитить ее. Маму… Сейчас ее избивают и насилуют, а он ничем не может ей помочь. И плевать, что она говорила. Плевать! Это неправильно! Она не должна заниматься этим! Женские крики над головой заставляют сердце болезненно сжаться, но он даже не может оторвать голову от земли, чтобы взглянуть и понять, какие ужасы там происходят. — Каро! Сыноч!.. — он слышит громкую пощечину, после чего его оглушает звук ломающегося ограждения на балконе. Деревянные бруски летят наземь, некоторые падают на него, причиняя новую боль, остальные — рядом. И когда тело матери со свернутой шеей оказывается около него, он забывает, как вообще нужно дышать. Лишь панически глотает воздух, а мерзкую ночную тишину, бьющую по ушам, разрывает громкий хор мужских голосов. Их смех как гром опускается на него, и парню лишь остается, что смотреть на мертвую мать. — Ты хочешь мести? — тихий шепот отрезвляет его, но он лишь видит, как пропасть между ним и телом его матери заполняют носки чьих-то сандалий. Он хочет крикнуть в лицо этому уроду все оскорбления, которые знает, лишь бы сорвать злость на ком-то перед лицом приближающейся смерти, но ему удается лишь закашляться в этом порыве. — Ты хочешь их убить, — звучит как утверждение, нежели чем вопрос. — Я дам тебе возможность сделать это. Крик вырывается из его легких, когда острая боль пронизывает его в области шеи. Он слишком поздно осознает, как этот звук выливается в громкие мольбы о пощаде со стороны полуголого мужика, выставившего перед собой в защите тот самый гребень, которым мама любила его причесывать. Нечеловеческое рычание, принадлежащее ему самому, заглушает крики о помощи, и он с упоением уродует их тела и медленно поедает, при этом держа отобранный гребень в правой руке. — Теперь ты служишь мне, — голос заставил разбушевавшегося демона прервать свою трапезу, и когда карие глаза с вертикальным зрачком уставились на мужчину, сказавшего это, у новообращенного сперло дыхание. Ему хотелось подчиняться. И он подчинился.

***

Иногда, когда он поедал очередную жертву, перед глазами у него вставал образ женщины со светлыми волосами. Ее зеленые глаза с нежностью смотрели на него, монстра, чья пасть была в крови, и как только замечали это, тут же темнели. Он ощущал чувство вины, но горечь лишь подогревала его аппетит, и он продолжал сдирать с костей человеческое мясо. Демон ненавидел, когда на него смотрели с пренебрежением и искренним отвращением, но терпел подобное отношение в глазах хозяина. Люди всегда презирали его. Презирали за то, что он был сыном шлюхи, случайно залетевшей от своего клиента. Презирали за доброту и наивность. Презирали за красные волосы, что сейчас багровыми вихрами рассыпались по его спине, доходя до земли. Но никто никогда не приходил ему на помощь. Господин Кибуцуджи помог, не оставляя к нему своего презрения даже сейчас, когда парень качественно исполнял любую работу, что тот ему поручит. Но ему было достаточно и этого. Помощи от такого высокого создания, как его хозяин. И он был готов снести голову любому, кто покусится на благополучие господина. Ибо прародитель демонов стал для него единственным существом на земле, унижение от которого возможно терпеть вечность. И терпел. Он не был приближен к своему хозяину так, как были к тому близки Двенадцать Демонических Лун. Но его способности ценили, как и его технику в использовании демонической крови. И он наслаждался этим. Пока эта самая техника не послужила причиной его падения. — Каро, — тихий голос господина не предвещал ничего хорошего, но демон был готов к любому наказанию, даже не понимая, что конкретно он сделал не так. — Зачем тебе этот гребень? Дрожь охватила опустившегося на колени парня, и он точно ощутил, как деревянные зубцы впиваются в кожу на его голове. Гребень, которым его любила расчесывать мама. Зачем он его носит? — Для ухода за волосами, — произносит он покорно, но в голове слышится совсем иное. В голове эхом отдаются слова матери о памяти, и он понимает, что носит украшение для того, чтобы не забыть о том, из-за кого его волосы сейчас сделались такими. Из-за кого он стал демоном. Из-за кого смог брать и наказывать тех, кто ставит себя выше его. — Ты смеешь врать мне? — Нет, господин! — произносит демон слишком громко, после чего ощущает, как его тело покрывается многочисленными ранами, причиняющими адскую боль. — Я бы никогда!.. Просто бесполезная безделушка, если она вам не… Парень срывает гребень с головы, и некоторая часть красных волос, что до того удерживалась зубцами, сливается с остальным водопадом. Внутренний голос кричит: «Отступи! Не делай этого! Это память!», но кареглазый несмотря на эти мысли переламывает украшение на две части и бросает их к ногам господина. — Жалко, — произносит прародитель, после чего новая волна боли пронизывает тело его отпрыска. — Как я могу быть уверен в тебе, если ты не смог сразу определить для себя мое превосходство? — Простите меня, господин! — упершись лбом в белоснежное татами, на котором стали проявляться красные следы его крови, произносит демон. — Вы важнее всего для меня! Я готов доказать вам это любым способом! — Тогда покинь это место. Осколки разумности заставляют его умолкнуть. — На севере охотники убили множество моих подчиненных. Ты их заменишь. Тогда он еще не знал, что имел в виду господин Кибуцуджи, говоря «заменишь». Но, похоже, подразумевал он этот приказ именно как отправку его на верную смерть. Он подчинился.

***

Каро никогда не воспринимал кого-то, кроме господина Кибуцуджи, достойным своего внимания. Но когда пред ним предстал новообращенный демон, который, должно быть, сбежал из той деревни, на убийство жителей которой хозяин взял с собой четырех других демонов, в голове что-то щелкнуло. Вид загнанного в угол, но такого голодного зверя пробудил в нем интерес, и он даже не подумал о том, чтобы убить его тут же. Где-то в глубине души ему хотелось, чтобы кто-то возжелал безоговорочно подчиниться ему точно также, как и он прародителю демонов, но когда мерзкая девчонка посмела отвергнуть его дар и напасть на него, он сорвался. Только завидев в ее глазах искру отвращения, он не смог сдержать себя, и это было чем-то иным по сравнению с тем, как ему приходилось убивать жалких людишек. Здесь появилась жажда поставить на место жалкое создание, посмевшее смотреть на него свысока. Девка была умна, и он понял, что слишком заигрался, когда она отсекла ему руку мечом той жалкой охотницы. Убить ее было просто, непозволительно просто, и он решил сделать это своим самым излюбленным методом — задушить. Пустить свои волосы глубоко в легкие и свернуть шею. Удовлетворение от этого действа недолго сопровождало его. Вскоре появился еще один охотник, опытнее и сильнее трех предыдущих, но и его он смог одолеть. Только вот какого было его удивление, когда мерзавка чудеснейшим образом ожила и готовилась съесть его добычу. Но что-то ее остановило, из-за чего она медленно встала и вперилась в него взглядом. — Убью! Ничтожество! Как ты смеешь все еще дышать?! — сорвался он на крик. Жалкое ничтожество, как ему тогда думалось, он снова одолеет с легкостью, но когда ей удалось разрубить его волосы внезапно отросшими ей по колено когтями, он запаниковал. Даже его изящную ловушку она поломала, обрывая все волосы когтями на ногах. Каро в тот момент даже не понимал, отчего испытывает такую жгучую боль: от того, что эта девчонка смеет так обходится с ним, или из-за потери волос? Так ведь какая разница, если им ничего не стоит отрасти снова. Где-то глубоко в душе проявилось слово «память», да разве только мог он разобрать, что оно вообще может значить? Его побеждали. Отрубали конечности одну за другой, а он только и успевал, что поддерживать себя собственными волосами, лишь бы не упасть и не подставиться. В голове четко виделось, что ему с ней не справиться, но демон не желал признавать ее превосходство до последнего. Не этой грязи под ногами. Он визжал от боли, шока и непонимания происходящего. Угрожал ей, все еще не веря в свой проигрыш, стоивший ему жизни. И когда эта тварь срывает с него голову, он ощущает адскую обжигающую боль, но не может сделать с этим ничего. Каро считает, что пришел его конец, в то время как девка начинает пожирать его, избавляясь сначала от волос, и затем срывая куски кожи с бледного истощенного лица. Смерть в этот момент кажется легким избавлением. Демон не знает, сколько времени проходит, но в какой-то момент он оказывается далеко от этого леса, четырех охотников и той образины, что посмела его убить. Он не чувствует ничего, даже ненависть к своей убийце внезапно исчезает. Пустота уничтожает его изнутри. Не дает вздохнуть. И когда он видит пред собой женщину, чье лицо, казалось, мог позабыть за долгие годы демонической жизни, начинает плакать. И в процессе этого даже не замечает, как волосы, коими он все это время пытался огородиться от вечного презрения, исчезают, оставляя от себя лишь красные пряди средней длины, что сейчас свисают на глаза. — Сынок, — она приближается к нему, и прижимает к себе, утыкаясь носом в макушку. — Милый… — Мама, — он не может остановить накативший водопад слез, снова ощущая ее запах, ее ласковые прикосновения и нежность, что она дарила ему при жизни. — Прости! Прости! Прости! Я не смог… Я так… Так ошибался… — Ненависть застала тебя в одиночестве, — юноша не видит ее лица, но точно знает, что она ободряюще улыбается. — Но теперь ты не один. Я не замечаю, как снова начинаю видеть все своими глазами. Кровь стекает по рассеченному когтями лицу, а мне лишь остается смотреть на окровавленное орудие, запах которого, словно сталь мечей этих детей, обжигает. Мне больно, но еще больнее чувствовать град тех чувств и эмоций, что никогда не принадлежали мне ранее. Что это? Разве это мои воспоминания?.. Я точно знаю ответ на этот вопрос. Не мои. Чужие. Принадлежащие тому демону, которого я сутки назад убила здесь, в этом самом месте, на этой поляне. Ритм дыхания медленно, но верно восстанавливается. Дышать тяжело, я даже не могу понять, почему видела все это. От начала и до конца. Первые человеческие шаги и последние демонические крики. Как? Так больно, словно я сама прожила все эти мгновения, что за чертовски малую секунду смогли подарить мне бесконечный круг мучений. Я сваливаюсь наземь, когда мышцы отказывают подчиняться. Лежа на спине, ощущаю, как медленно восстанавливается пораженная на лице кожа. Но не мое душевное равновесие. Луна ласково смотрит на меня, но внутри я сгораю.