JOKER. Драбблы

Грима больше нет. Зеленые волосы — они до сих пор снятся Брюсу в кошмарах, хотя прошло уже несколько лет — отросли, и темные засаленные пряди меняют цвет к середине, из каштановых перетекают в грязный болотный. Странно, но Брюсу не страшно. Потому что это не тот страшный человек, которого он запомнил. Нет, другой — у него иное лицо, иной взгляд, иная одежда. Еще бы не была иной — сейчас он запакован в смирительную рубашку, и дьявол его разбери, все время в ней держат или это временная мера, принятая к приходу Брюса. Джокер поднимает на него взгляд. Растерянный. — Ты убил моих родителей, — говорит Брюс мрачно. Джокер молчит, прежде чем переспрашивает — нервно, загнанно: — Я? — Их убили из-за тебя, — исправляется Брюс. Джокер поджимает губы и крепко стискивает челюсти. Словно пытается удержать что-то внутри, и через пару секунд становится понятно, что именно. Он смеется. Заливисто хохочет, давится смехом, весь трясется — едва не падает вместе со стулом, к которому его привязали. Брюс наблюдает: ему бы даже хотелось, чтобы Джокер упал, разбил себе голову, чтобы алая кровь потекла по белой аркхэмской плитке, как кровь растекалась под простреленной навылет головой отца. Воспоминания слишком реальные — и Брюс машинально стирает с лица иллюзорные брызги багряного. Смотрит на пальцы — чистые. — Я не сказал ничего смешного, — цедит он. — Я… — отвечает Джокер скозь смех, и взгляд у него бегает. — Я просто… это… Брюс смотрит в упор. Ждет, что же скажет это чудовище, и Джокер, словно издеваясь, смеется еще громче. Вмазать бы ему по лицу — со всей дури. Да только в тот самый страшный день, когда Готэм сошел с ума, а его родителей убили, он поклялся, что никогда не станет таким как Джокер. А значит, будет терпеть этот смех и не позволит себе распускать руки. Смех все-таки затихает, и Брюс отмечает, что теперь Джокер дрожит. Мелко трясется — и только коленка отбивает свой ритм, бьется в агонии. — Это болезнь, — тихо говорит Джокер — и тут же жмурится. — Смерть моих родителей — болезнь? — Смех. Брюс едва слышно вздыхает. Прокашливается, но не успевает ничего сказать — потому что Джокер выпаливает: — Извините, сэр, простите, пожалуйста, только… — «Только» что? — спрашивает Брюс и подходит к нему ближе. Джокер снова жмурится, вжимается спиной в стул, втягивает голову в шею. Будто боится, что его сейчас ударят. — Знаешь, кто я? — интересуется Брюс. — Нет, сэр, — выдавливает Джокер. — Брюс Уэйн. Сын Томаса Уэйна. Джокер от этих слов вскидывает подбородок, широко раскрывает глаза — и не моргает даже, хотя длинные ресницы едва заметно подрагивают. — Брюс Уэйн, — тупо повторяет он. — Брюс Уэйн, — соглашается Брюс. — Мы могли бы быть братьями, — быстро говорит Джокер. — Моя мама — она была любовницей твоего отца. Возможно. Я помню тебя маленьким. Цветы из палочки — фокус — у ворот поместья. Забыл? — Помню, — мрачно отвечает Брюс. Джокер грустнеет. — Томас Уэйн врезал тогда мне по физиономии, — сбивчиво продолжает он, и говорит словно в пространство, словно ему не нужен собеседник. — Оскорблял маму. Вел себя как мудак, а я что, после этого должен был утереться? Брюс внимательно смотрит: теперь у Джокера не такой забитый взгляд. В нем словно оживает огонь той ночи, безумие, тяжесть запаха смерти, крови, гари. Глаза теперь блестят, и на секунду кажется, что на его лице снова — тот самый грим. — Я всегда утирался, — запальчиво говорит Джокер. Больше не буду. Он дергается вместе со стулом — словно кидается прямо на Брюса. Тот быстро отступает. Шаг назад, один, другой — и внутри снова просыпается тот старый, казалось бы забытый ужас безумной ночи. Брюс оказывается за дверью палаты быстрее, чем соображает. Сердце стучит часто, грозит пробить грудную клетку. Ладони вспотели. Не стоило ему сюда приходить, определенно. И все же он сделал вывод. Он никогда не допустит, чтобы Джокер вышел из застенков Аркхэма.