JOKER. Драбблы

Сознание возвращается из анабиоза, только когда захлопывается дверь за Гэри. Кровь ощущается на лице даже сквозь пленку грима: еще теплая, густая, влажная, едва заметно пахнущая железом. Артур касается пальцами щеки, и они вязнут в ней, окрашиваются в алый. Кровь забивает собой все: она под ногтями, в ней пол, стены, сам Артур. Он наврал бы себе, если бы сказал, что не хотел этого. Хотел, и еще как — но одно дело желать, а другое — претворить в жизнь. Вся комната смердит кровью и смертью, и к горлу подкатывает тошнота. Артур дергается от этого, как от удара, и начинает метаться по комнате. Добирается до ванной. Захлопывает за собой дверь, словно отгораживается от того, что сделал. Он ли сделал? Он боится взглянуть на себя в зеркало, но нужно. Он не может прийти на шоу, измазанный в крови. Ему нужно прийти в себя. Смыть испачканный грим. Наложить заново. Смех рвется из груди так сильно, что Артур давится слюной. Начинает хохотать, и по лицу бегут слезы. В смехе отчего-то чудятся другие интонации — не его собственные. Не привычная паника, не привычное отчание, нет. В нем — торжество. Приступ прекращается так же резко, как и начинается. Артур прерывисто вздыхает. Все-таки подходит к зеркалу и смотрит на себя, но видит не свое отражение. А может, и свое. Человек в зеркале похож на него — но только теперь он полностью в гриме, и выглядит не так нелепо, как он сам. Костюм сидит на нем идеально. Старая желетка кажется не потрепанной временем тряпкой, а элегантным дополнением к костюму. Он — другой. Тот, каким Артур мог бы быть, если бы его жизнь стала бы хоть чуточку лучше. Или если бы он сделал эту жизнь лучше сам. — Не грызи себя, — советует отражение, и его голос набатом отдается в ушах. — Этот говнюк заслужил. Артур хочет отвернуться, но не может оторвать глаз от самого себя. Отражение движется плавно — танцует перед ним, делает обманчиво-мягкие па, в поворотах рук чудится опасная, пленительная сила. Артур повторяет за ним, пока отражение не раскидывает руки, не задирает подбородок, глядя на него с превосходтством. — Я могу сделать твою жизнь гораздо более приятной, — говорит Артур-в-зеркале. — Но есть одна маленькая неприятная деталь. — К-какая? — Артур от волнения заикается. Он верит отражению. Оно сможет все исправить и возьмет на себя те проблемы, которых Артур боится как огня: дать сдачи, разобраться с полицией, не позволить больше никому безнаказанно унижать его. Оно уже начало исправлять: труп в гостиной тому доказательство. — Тебе придется уйти, — отражение улыбается еще шире. Это справедливо, думает Артур и кивает. Опускает взгляд и смотрит на бритву. Тянется к ней: рука дрожит. Нет, он не сможет. Не сможет. — Давай, — подбадривает отражение. Артур быстро хватает бритву и замирает с ней. Проводит пальцем по предплечью, напряженному до предела — по вздувшимся венам. Резать — здесь. Он смотрит в зеркало: отражение улыбается. Это справделиво, думает Артур, потому что больше всего вреда наносил себе он сам. Родился таким, не мог выкарабкаться из лап нищеты; преступно позволял другим издеваться над собой. Во всем виноват он сам — и нерешительность его главное преступление. Бритва вспарывет кожу лекго. Капли крови набухают, становятся больше, стекают по руке. Вторая дрожит, но упорно продолжает резать. Крови все больше, сил все меньше, и вместе с ней уходит его жалкая жизнь, подошедшая к совсем не грандиозному финалу. Артура трясет. Он опускает руку, и кровь течет на пол, окрашивает ладонь и пальцы. Он прикрывает глаза на мгновение, и выводит кровью на зекале: «Сделай счастливое лицо». И сам улыбается. И продолжает улыбаться, когда наваждение спадает. Теперь с ним все будет в порядке. Он — Джокер. И сегодня ответит за все каждый, кто когда-либо посмел втаптывать его в грязь.