Три с половиной удара

Глава 7.1 Судьба ордена – Только посмотри на него! – хохотнул мужчина, обращаясь к товарищу. – Кем ты там был, повтори? Его напарник заранее отвесил валявшемуся человеку удар в поясницу. Никогда не хватало терпения дождаться ответа унижаемого и уже тогда бить. – Грешники! Ничтожества! Вас всех ждёт расплата за то, что вы нападаете на служителя! – Мужчина попытался отползти от парочки, но те не отставали ни на шаг и бесстыдно посмеивались. – После смерти вас будут пытать демоны! – Демоны уже среди нас, папаша. Придумай другую страшилку. Пояснице страдальца опять досталось. И в этот момент из церкви выбежал человек и выставил перед собой арбалет. Веселившаяся парочка задёргалась и, как только где-то в воздухе прошелестел болт, дала дёру. Священник пригрозил негодяям и, не выпуская арбалета, приблизился к человеку на земле. Тот прикрывал голову руками и ёрзал в траве. – Вот же унижение. Я запомнил их! Им конец, ибо гнев Lux Veritatis обрушится на их головы! – Нет больше Lux Veritatis, – вздохнул священник и помог брату по вере подняться. – Это ненадолго. То ли одному мужчине не хватало веры, то ли второй прятался за щитом наивности, но разность их мнений уже вбила первый клин в теплоту встречи. Да и как можно дружелюбно и открыто беседовать с Олером Роттенгерским, известным интриганом из ордена Фассето? Его изрядно унизили уличные негодяи, но если бы они знали о злопамятности и мстительности этого господина, обходили бы за километр. – Ты теперь тут, Чобре? – Олер презрительно глянул на церковь. – Из уважаемого лидера Харатено ты опустился до городского священника? Они пошли по дорожке к церкви с высоченными башнями. Чобре поражался, что кому-то пришло в голову отстроить такую махину. В ширину строение не представляло ничего выдающегося, зато, казалось, подпирало небосвод. – Мы в Редении – втором по размерам и заселённости городе после столицы. – Чобре помогал товарищу идти, но вскоре гордый Олер вырвал руку и пошёл самостоятельно. – Я бы сказал, что мне повезло с местом. – Нам надо не разбегаться по углам, а отстраивать то, что было уничтожено. Они зашли в церковь, и после сумерек их почти ослепила яркость двух сотен свечей. Чобре любил ощущение комфорта, которое дарил этот мягкий свет, растекавшийся по залу. Лавки стояли полукругом вокруг помоста со Священным Писанием и реликвиями. Священник увёл товарища в соседнюю комнату – узкую тесную келью, которая, правда, была совсем не аскетичной. В ней нашлось столько предметов роскоши, что и короли позавидовали бы. Лидер Фассето выглядел жалко: в порванном и грязном фиолетовом кафтане, с синяками от недосыпа или болезни. Пузо было при нём, а вот пшеничные усы успели поредеть. Напротив, лидер Харатено, ордена расшифровщиков демонских посланий, был в роскошной белой альбе с чёрным воротом. От него пахло маслами, а не грязью и потом. – Что с тобой было? – наливая обоим крепкого вина, спросил Чобре. – Охотился. Я выслеживал полукровку. – Ох, Олер. Ты всё продолжаешь хвататься за прошлое? Оставь. Старейшин больше нет, и никто не наградит тебя за усердие. Чобре покачал головой и сел на обитый бархатом стул. Он слышал, что ещё во время войны дотошный и всепролазный орден Фассето один из первых выяснил, что у кого-то из Шести есть дочь. Олер и его служители ни с кем этой новостью не поделились, рассчитывая оставить все лавры себе. Они задумали изловить ребёнка, чтобы потом шантажировать бессмертных. Олер настолько увлёкся придуманной миссией, что стал открыто игнорировать приказы трёх столпов. В конечном итоге их это разозлило, и Фассето насильно отозвали заниматься другими делами. Служители в тот момент обтирали границы территории демонов, подстерегая тогда ещё мифическую полукровку (хотя и сейчас не многие верили в её существование). Олер не забыл недоверия, проявленного к его «священной» миссии. Когда Lux Veritatis был уничтожен артефактом вместе с правящей верхушкой, у служителей Фассето вновь развязались руки. Олер то ли от отчаянья, то ли и вправду надеясь переломить ход противостояния, вернулся к охоте на полукровку. Спрашивать об успехах было бы излишним: провал отпечатался в облике лидера Фассето. – Нас мало осталось, – пожаловался Олер, делая продолжительные глотки. Его лицо начало краснеть. – Нам нужны новые люди. Почему спустя полтора года резиденцию до сих пор не отстроили? Почему… Его начало трясти. Чобре утешительно похлопал служителя по запястью, но тот с высокомерным видом убрал его. – Чтобы её тоже уничтожили? – Я слышал, что артефакт разобрали! Служители должны собраться вновь, и не под крылом этих бесхребетных пройдох из Церкви Терпящей! Людям нужна воинствующая стопа, и никто лучше Lux Veritatis не справлялся с этой обязанностью! Почему мы до сих пор этого не сделали, а? Чобре вздохнул и сделал осторожный глоток. Его беспокоило, что Олер налегал на вино с жаждой умиравшего в пустыне. – А я слышал, что артефакт всё ещё у бессмертных. Короли тогда ясно выразились, что стоит служителям создать новый Lux Veritatis, и нам несдобровать. – Они лгут! А вы уши то и развесили! – яростно выкрикнул лидер Фассето. – Нет у них артефакта! А если бы и был, разве нам Самой Терпящей не наказано рискнуть? Что вы за служители такие, если струсили после одной лишь встряски? Он называл это «встряской»? Речь шла о гибели нескольких сотен служителей, уничтоженных одним махом. Оправиться после такого через год или два невозможно. – И как ты себе это представляешь? – как можно спокойнее растолковывал Чобре. – Наберём мы народ в свои ряды, и что они могут? Священные знания, навыки, ценности Lux Veritatis были утеряны вместе с резиденцией и старейшими из нас. Те, кто был рангом выше рядовых служителей и кто выжил, хранят дух той самой воинствующей стопы, о которой ты говоришь. Но их раскидало по Хатостро. Соберутся эти жалкие остатки, и что? Да и многие ли захотят возвращать былое? Кто-то боится, что их тоже уничтожат артефактом или попросту убьют. Кто-то уже пригрелся на новом месте. Кто-то ушёл жить среди мирного населения и стал ремесленником или банкиром. Единицы, как ты, стремятся бросить вызов демонам, с которыми теперь в дружеской беседе ест похлёбку регент Королевства! Увы, Олер, мы проиграли. Сейчас не то время и не те возможности. – Жалкие неудачники! Ваш орден всегда был кучкой мямлей, которые работают с бумажками и писаниной! – Лидер Фассето скривился. – Посмотри на себя! Сидишь тут весь такой холёный, в дорогих одеждах и на подачке у регента, которым уже давно крутят владыки демонов! Вы все тут куплены, и ваши души уже обещаны этим тварям на закуску! Олер плеснул вино, и кровавое пятно расплылось на подоле альбы причудливой кляксой. А потом мужчина, поплывший от количества выпитого, вдруг разревелся. Чобре мысленно взмолился, чтобы эта неловкая сцена скорее закончилась. Он встал за салфеткой и тщетно попытался впитать в неё вино. – Зря ты так, Олер. – Бывший лидер Харатено протянул салфетку товарищу. Тот не принял её. – Оставь свои несбыточные мечты и найди занятие, достойное твоей хваткой натуры. Чобре недолюбливал человека напротив, а в чём-то побаивался его. Про Фассето ходили разные слухи, но подтверждений им не было, а орден за заслуги крайне быстро взлетел в двадцатку самых почитаемых. Про Олера говорили, как про тщеславного, честолюбивого человека, который, если поставит цель украсть ушко иголки у короля(1) , обязательно её добьётся. Даже бесчестным путём. Такие люди нужны во многих крупных делах, особенно где требовалась хитрость. От лидера Фассето была бы польза в какой-нибудь отрасли. Да вот стукнуло ему, что он должен бросить вызов Шести. И не просто бросить, а унизить их, вывести из себя, растоптать их самолюбие. Желание это вышло из разряда фантазий перед сном, сделалось мечтой, нет, даже страстью Олера. Оттого он теперь так изводился, не способный переключиться на другую задачу. – Почему бы тебе самому не возродить Lux Veritatis? – видя, что лидер Фассето не собирается успокаиваться, предложил Чобре. Он предпринял попытку сбежать и переодеться в чистую одежду, но Олер протестующе завыл громче. – Стань тем, кто вернёт воинствующую стопу и принесёт ей ещё больше славы. – Я это и пытаюсь сделать… Я хожу к служителям и предлагаю им… обсуждаю… – Ясно. Результат также очевиден. Если кто-то и согласился с Олером, таких были единицы. Да сам Чобре не был готов бросить престижную работу священника в Редении и пойти с безумцем и фанатиком, когда будущее Lux Veritatis покрыто мраком и неопределённостью. Они боялись, и боялись не на пустом месте: если артефакт хранился у Королей, возрождение обернётся очередной трагедией. Для успокоения Олер припал к горлышку бутылки, как бы Чобре ни настаивал на воздержании. – Твой орден же почти не пострадал, – выпалил лидер Фассето. – Вы там где-то шлялись, как обычно, когда стёрли резиденцию. Призови своих ребят, и вместе мы начнём отстраивать Lux Veritatis заново. – Если бы всё было так просто. Пойми, Олер, я больше не глава Харатено. Я – священник города Редении. И я понятия не имею, где сейчас находятся другие служители Харатено. Чобре был награждён самым уничижительным взглядом, какой ему доводилось ловить за всю жизнь. Так смотрят на лошадиный помёт, оказавшийся перед самым носом. – И ты туда же. Пока оплот – ваша мать, вы с ней и в обнимочку… – Олер опьянел настолько, что стал путаться в словах. – А вот когда её нет… его нет… Он ещё много говорил, убеждая Чобре, по всей видимости, в неотложности «воскрешения» Lux Veritatis. Священник терпеливо слушал несвязный бред пьяного человека, внутренне закипал всё больше и убеждал себя, что так надо. Когда бутылка опустела, а язык Олера начал заплетаться, Чобре насильно уложил его спать. Помог лидеру Фассето разуться, расстегнул пуговицу на вороте кафтана и, не раздевая, устроил его в кресле. Диванов и кроватей в церкви не было, только лавки, и то в зале для молитв. Эту комнату для расслабления Чобре обустроил для себя, потому что любил отдыхать с комфортом. В Lux Veritatis его никто не учил скромничать в выборе обстановки, так почему он здесь должен что-то менять? Олер спал, бормоча иногда под нос свои фантазии. Может, во сне он всё ещё вёл беседу со священнослужителем, убеждал его в своей правоте. И тот соглашался с весомыми аргументами лидера Фассето. Если бы всё было так просто… Чобре покинул комнату, прошёл зал с двумя сотнями свечей и вышел на крыльцо. Он захватил арбалет, поскольку город был большим и ночью в нём на улицы выходили разные личности. Не все с добрыми намерениями. Чобре не хотел быть одним из тех доверчивых глупцов, которые ведутся на притворные просьбы о помощи, а потом получают нож под рёбра. Служение в Lux Veritatis и выслеживание демонов сделали его бдительным, прозорливым. Бывший лидер Харатено будет скучать по тем денькам. Однако время не стоит на месте, и подстроиться под новые условия – лучшее, что они все могут сделать. Когда-нибудь Lux Veritatis возродится, или это будет что-то иное, лишь отдалённо напоминающее воинствующую стопу. Чобре вряд ли вступит туда, если только условия не окажутся на порядок выше того, что он имел прямо здесь и сейчас. А это нужно постараться, чтобы переплюнуть нынешние блага. Чобре пятёрку минут дышал свежим воздухом. Наконец он принял решение. Свистнул условное количество раз и стал внимательнее вглядываться в темноту. Луну прятали облака, и ночь была пречёрной. Настолько, что священник едва различал предметы в нескольких шагах от себя. Оттого он не сразу заметил постороннего. Нетерпеливое покашливание вывело Чобре из раздумий, и рука с арбалетом невольно дёрнулась вперёд. – Это всего лишь я. Священник узнал голос и кивнул. Он усмехнулся превратностям судьбы, подумав, что Олер отчасти угадал: они все были куплены. – В моей комнате спит лидер Фассето, Олер Роттенгерский, – уверенно произнёс Чобре. – В прошлом у него масса прегрешений перед вашими Королями. Сегодня он признался мне, что ищет служителей, чтобы восстановить резиденцию. А ещё он мерзкая свинья и готов на всё ради своих ежеминутных хотелок. Родную мать удавил бы за продвижение в ранге. – Раз он так противен тебе, что же ты не зарезал его во сне? – спросил гость. – Мы вроде бы договорились, что я не марал и не буду марать свои руки о таких, как он. Ни о кого вообще. – Ладно, я просто спросил. Вдруг что-то изменилось. – Демон встал на одну ступень с Чобре и поглядел ему в лицо. – Всё изменилось и уже не будет прежним, – отозвался тот с нотками тоски. Наваждение, правда, прошло уже через секунду. – Постарайся не запачкать мебель. Я долго собирал её. Глава 7.2 Проблема бессмертия и бессмертных Услышать похвалу от Цехтуу – всё равно что получить приглашение на рыбий балл(2). Я неловко поклонилась, пусть и не считала свои заслуги чем-то выдающимся. Неудача с дверью всё ещё стояла на первом месте. – Гаррел рассказал, что ты спасла весь отряд. Без помощи. Это впечатляет, – сказала Королева. Она излучала довольство. – Ты выглядишь такой кислой из-за двери? Забудь. Это не последняя попытка. – Если Терпящая войдёт в мир завтра, то последняя. – Тогда мы подстроимся под новые условия. Тебе пора примириться с тем, что в вопросе противостояния демиургу мы ограничены в выборе и возможностях. Распоряжаемся тем, что имеем. Звучало так, будто удаление Сат’Узунд из плана ничего не меняло. С ней или без неё, Короли попробуют пободаться с Создательницей, что, на мой взгляд, опустит шансы с ничтожно низких до катастрофических. – Я встретила на Натанели Спустившегося, который помогал людям охотиться на свои собратьев. – Сама не знала, зачем вдруг подняла эту тему. – Он был зол на вас. Сказал, что Короли сожгли его город и убили всех его родных и друзей. – И? – Цехтуу не видела загвоздки, и это внезапно рассердило меня. – Вам не кажется, что вы перегибаете палку? Я слышала столько историй о вашей жестокости, что иногда… порой мне кажется, что было бы лучше… Я зашла на запретную территорию – мысли, которые мне самой причиняли дискомфорт, – и голос невольно опустился до шёпота. – Говори чётко! Что ты там мямлишь под нос? – Было бы лучше, если бы вас не было. – Я опустила взгляд. – Если бы Шестеро не были колоннами, которые поддерживают мир, справедливо было бы желать вам смерти. Все эти войны, убийства, бессмысленные казни… Порой мне кажется, что вы принесли в мир больше зла, чем он того заслуживает. – Это не так, – на удивление спокойным тоном сказала Королева. – Без нас народ Спустившихся утонул бы в хаосе и разрухе сразу после переворота Часов. – С тех пор прошло много времени! Спустившиеся служат вам по привычке… и потому что нет выбора. Если бы вы оставили их наедине с собой, они бы приспособились, как это сделали люди. Зачем вы им? А миру? – Потому что мы были рождены, чтобы поддерживать порядок в нём, вот зачем. Чем мы, по-твоему, занимаемся? Думаешь, наша работа сводится к ведению войн и отдаче приказов на день? Принеси мне чай, построй дворец, так? – Цехтуу нахмурилась, но тут же вздохнула, отпуская раздражение. – Мы делаем куда больше этого. Мы направляем народ. Участвуем в развитии всех отраслей, которые необходимы здоровому и благополучному обществу. Почему людям можно спихивать ответственность на своих человеческих правителей, а у Спустившихся не может быть нас? Вечный и мудрый король лучше, чем каждое поколение видеть зелёных новичков, которые только учатся управлять. Почему нам нельзя заботиться о тех, кого нам вверили с начала времён? Терпящая была спорной богиней, но Она никогда не говорила нам: «Поиграйтесь и бросьте их. Пусть сами выплывают». – Я не слышу столько противоречивых историй о жестокости людских правителей. – Потому что люди живут один век и не успевают натворить больше, чем могли бы. И будем откровенны: ты сосредотачиваешься на тех самых спорных историях о нас, только когда вылезает очередной обиженный и плачется, какие мы плохие! Но при этом ты не слушаешь тысячи других голосов, которые рассказали бы тебе много хорошего. Вот поэтому тебе надо лучше изучать историю Спустившихся! Ты точно её проходишь? Потому что я этого совсем не вижу! – Королева поманила руками. – Посмотри на меня. Внимательно. И скажи: скольких Спустившихся я убила за последние сутки? Или людей. Я сглотнула, заставляя себя удерживать взгляд на её горящих глазах и прорезавшей лоб морщинке. – Нисколько. – Тогда почему ты думаешь о нас, как о каких-то массовых убийцах, которые получают удовольствия от чужих страданий? Ты же так примерно нас представляешь в своих заблуждениях? Так же как ты сейчас заблуждалась насчёт меня, «тайно» удивляясь моей похвале? – Она усмехнулась на мой ошарашенный взгляд. – Я же не слепая. Зато ты слишком юна и неопытна, чтобы понимать: рассуждать о благе для народа и быть тем, кому поручено это благо нести, не одно и то же. Ты никогда не вела Спустившихся, не принимала судьбоносных решений. Ты не знаешь, как это трудно. Так что не смей рассуждать о «жестокости» со своей позиции ребёнка, который делит мир на чёрное и белое! Есть, что ещё добавить? Нет? Тогда тема закрыта. – Цехтуу хотела отвернуться, но вдруг какая-то мысль омрачила её лицо. – Ты не поэтому бросила попытки открыть дверь на Натанели, что испугалась прихода третьего из нас на Верхний этаж? – Что? Нет! Я бы никогда так не поступила! Подобное предположение было оскорбительным. Королева намекала, что я соврала всем и убедила их уплыть, лишь бы не впускать третьего «жестокого убийцу» к людям. Что испугалась, наслушавшись увещеваний недружелюбного Спустившегося. – Я иногда впадаю в крайность, но меня нельзя так легко настроить против семьи! – Хорошо. Сегодня чаепития не будет, – добавила Цехтуу будничным тоном. – Цеткрохъев и я через час уезжаем. Я кивнула и снова поклонилась. Наш спор оставил неприятный осадок, но мне нужно было обдумать разговор с Королевой на остывшую голову. Тема жестокости бессмертных неприятно щекотала нервы, потому что так или иначе они были моей семьёй. Я не могла о той же Сат’Узунд думать одновременно как о любимой тёте и ком-то, кто сжигает десятки смертных за раз. Для меня это были словно две разные личности, пусть и понимала, что они уживались в одном теле. Я поторопилась найти Цеткрохъев, пока он не покинул дворец. Созрела до просьбы. Конечно, можно было обратиться с тем же к Цехтуу, но мне казалось, что она опять начнёт выворачивать мою душу. Да и предложение поступало от Короля, так что выбор был очевиден. Цеткрохъев не удивился моей просьбе. Я постоянно откладывала её и многие другие обращения, прекрасно осознавая всю тщетность своего промедления, ведь Король и так о них знал. Это была глупая привычка рассчитывать лишь на себя. – Я гадал, сколько месяцев тебе понадобится, чтобы решится, – сказал Цеткрохъев. – Я отправлю Спустившегося. Детали меня не интересуют, поэтому он отчитается сразу перед тобой. За это я и любила Цеткрохъев: он не докапывался. Если мне надо было найти человека, то причины и подробности оставались моим личным делом. И все последствия под мою ответственность. – Не хотела злоупотреблять вашей добротой. – Я поклонилась. – Ты уже ею злоупотребляешь. – Слова Короля выбили из меня дух. – Но в этом нет ничего непростительного. В семье так принято. Лучше бы сказал «пожалуйста». Ну почему они просто не могут говорить так, чтобы другим не хотелось удавиться от их слов? В любом случае, Цеткрохъев обещание сдержал, и ко мне пришёл выделенный им Спустившийся. Я описала приметы человека. Три дня прошли в нервозном ожидании. Когда Спустившийся возник передо мной и предложил показать место, сердце стучало у горла. Мы выехали за территорию, подвластную бессмертным, и там провожатый провёл несколько скачков на расстоянии. Я ожидала увидеть церковь или обитель, но передо мной открылась деревня. Небольшие аккуратные домики, в основном одноэтажные, стояли не особо близко друг к другу. Спустившийся указал на нужный – с окном, выходящим на небольшой огород, и кряжистым забором вокруг. Такая простая и умиротворяющая картина, от которой в сердце вселяется неясная тоска. Я стояла в стороне и наблюдала, как в этот самый момент взмыленный парень пытался управиться с лопатой одной рукой. И осознала, насколько неуместна в этой повседневной сцене. Рандарелл не выглядел одичалым или разбитым. Напротив, его загорелое лицо излучало такую уверенную сосредоточенность на деле, будто парень всю жизнь прожил не в окружении служителей, а в таком вот тихом поселении среди лесорубов и огородников. Сложно было поверить, что Рандарелл, мечтавший помогать людям, прошедший кошмар войны и испытавший смятения из-за проблем в ордене, нашёл покой в осёдлой деревенской жизни. Похоже, бесконечное поражение «добра» в лице церковников и мудрецов оказалось невыносимым грузом. Или парень осмыслил тщетность их потуг прогнать Спустившихся. Как бы то ни было, я молча наблюдала за тем, как Рандарелл медленно прохаживается вдоль грядок. В конечном итоге из дома к нему вышла светловолосая девушка с явно округлившимся животом. Она что-то сказала ему, он ответил и поцеловал. Спустившийся прядом со мной неловко заметался взглядом, заметив мои тихие рыдания. – Я… я подожду вон там. – Он указал куда-то, но я проигнорировала направление. Наверное, это было хорошо. Рандарелл теперь счастлив, и ему не угрожает опасность. Ему не нужна помощь, как я наивно полагала полтора года назад. И я ему не нужна. Ушла до того, как парень заметил моё присутствие. Я уселась под деревом подальше от глаз и вволю расплакалась. Иначе наши отношения просто не могли сложиться. Давно было известно, что из-за моего наследия Рандарелла придётся оставить. Я думала об этом задолго до того, как парень в пустых потугах распутать мои тайны сдался и нашёл себе нормальную любящую вторую половину. И раньше представляла, что через двадцать лет приду повидаться с ним, а меня встретит взрослый мужчина, приближающийся к середине жизненного цикла. Посмотрит на мою молодую неувядающую фигуру, словно не проходило всех этих лет, и пожалеет, что не может задержаться в этом мире ещё лет на сто. Если бы осталась жить с Рандареллом, рано или поздно он бы состарился и умер, а я… И тогда я в полной мере осознала тяжесть проклятья. И то, почему Короли так самозабвенно любили друг друга. Им больше некого. Все вокруг них рано или поздно умирают, и этот миг рядом с любимыми, не способными выйти из Леса, ничто в сравнении с растянутыми в бесконечность воспоминаниями о потере. Меня ждало то же. Вечность с холодными, жестокими Королями, а не короткий, но насыщенный век с дорогими сердцу людьми. Рандарелл, Гаррел, Тигоол – никого не останется. Только мои сожаления, что невозможно растянуть наше знакомство. От несправедливости хотелось выть в голос. «Нельзя по-настоящему любить смертных». Кто из сестёр это говорил? Или мне примерещилось в бреду, и это моё подсознание раскрыло правду в тот миг, когда я обрела мнимое бессмертие? Вот именно – мнимое. У меня всё ещё оставался выбор. Я ведь могла не выходить из Леса. Всё бросить и так же, как Рандарелл, осесть в каком-нибудь городе с хорошим человеком. Пробыть с ним до конца, пусть даже несправедливо молодой, и умереть по-настоящему на радость Ворона в Лесу. Я всё ещё могла… Или уйти к Юдаиф, поселиться возле моря. Оставить глупую борьбу с ветряными мельницами, идиотские надежды на план с Терпящей, нелепые потуги постичь замысел Шести. И просто жить для себя, как это делал Рандарелл. Я не испытывала ревности, и даже в мыслях не было навредить ему или той девушке на волне обиды. Просто больно, что всё закончилось так. Взять с него пример – не самый плохой путь. Всяко лучше, чем притворяться послушной родственницей Королям. А они снова будут искать меня, словно дрянная половинка действительно нужна им. Я ненавидела бессмертных за их привязанность к семье или её видимость. Ненавидела, что они играют такую роль в моей жизни, из-за чего фантазия о домике у моря становилась убогой пародией на то, что со мной происходило и ещё может произойти. Ненавидела Сайтроми за то, что он не ушёл тогда из хижины моей матери в приливе равнодушия, оставив нас выживать самих по себе. И любила его до безумия. – Извините, – неуверенной тенью возник мой провожатый. – Я прошу прощения, но разве у вас не назначено сегодня… вечером с Королями? Если мы пробудем тут ещё немного, то не поспеем к сроку. Ах, если бы меня это волновало! Испорчу Королям чаепитие! Может, их это взбесит достаточно, чтобы они прогнали меня из дворца и впредь не захотели иметь со мной дел? Тогда никакие Спустившиеся в дальнейшем не будут ошиваться возле жилища Юдаиф и звать меня назад. От этих глупостей становилось мерзко. Я подобралась, вытерла слёзы и оповестила о готовности возвращаться. Забавно было успеть на чаепитие минуту в минуту, влететь в зал и без приветствия плюхнуться на стул. Я присосалась к чашке, чтобы избежать расспросов. Две пары глаз некоторое время выедали мою выдержку, однако Короли ничего не сказали. С тех пор всё повалилось из рук. Я думала только о Рандарелле, беременной девушке, своём проклятье и невозможности вырваться из этого капкана. Потому что в действительности мне не нравилась идея пойти и убиться, а также не было под рукой хорошего парня, с которым прямо здесь и сейчас можно сбежать на край света. Вернее, хороший парень был, но он посвятил себя служению Королям, что делало его жизнь ещё более хрупкой. Если у деревенского жителя было много шансов дожить до старости, то Гаррел почти всегда рисковал собой ради «высшей цели». С ним вообще было сложно. Я виделась с парнем на тренировках, и притворяться, будто кто-то ещё верит в нашу игру в родственников, теперь было невыносимо. Он давно тянулся ко мне, и его теплота так или иначе должна была перерасти в более крепкое чувство. Это пугало. Я смотрела на лицо Гаррела, вспоминала Рандарелла, свой капкан, и меня сковывало от представления грядущего одиночества. Моя потерянность была заметна, только утешение не помогло бы. Я пресекала попытки парня подбодрить, обнадёжить прикосновением или приобнять. И моя внезапная отстранённость расстраивала его. – Я тебя чем-то обидел? – В конечном итоге он не выдержал. – Нет. Дело не в тебе. Гаррел, давай всегда будем просто братом и сестрой. Не влюбляйся в меня. Если бы он сам не догадывался о растущем в нём чувстве, то сейчас бы отшутился банальной фразой. Но парень неожиданно серьёзно воспринял мои слова. – Почему нет? – Моё сердце занято. Гаррел подавленно кивнул. Себе в мыслях он сказал, что всё временно, но он неправ. Моя проблема была вечной. А сам парень и его терпение – нет. Я была несчастна и почти не старалась на занятиях с преподавателями. Особенно не повезло усатому Спустившемуся, читавшему мне лекции по культуре на Нижнем этаже. Он никак не мог привлечь моё внимание. Я неверно отвечала на вопросы и не могла повторить его предыдущего предложения. С каждой минутой лектор вздыхал всё протяжнее на мою рассеянность. Сегодня он повествовал о древнем наречии, а я стремилась говорить о политике. – Разве вы не хотите домой, на Нижний этаж? – вставила во время паузы в его рассказе. – По чести сказать, нет. – Ухмыльнулся Спустившийся в усы. – На Нижнем этаже до сих пор тесновато для нашего огромного и многообразного народа. Там, где я жил, соседи селились почти друг на друге. А тут такие просторы! На Хатостро очень много места, куда больше, чем требуется людям. Им не убудет, если мы продолжим жить на отвоёванном кусочке. Но вернёмся к лекции… – Ни Нижнем этаже ведь не один материк, но сейчас там одна Королева. Кто управляет остальными землями? – Наместники, конечно же. Что, ты думала, Короли всегда всё делают сами? Они великие, но быть одновременно во всех уголках мира не могут. – Я думала, они не доверяют смертным бразды правления. – Глупость! Мы смертные, а не немощные. – Лектор нетерпеливо махнул рукой. – Давай не будем… – Но Короли же всё равно следят за работой наместников? – Конечно. А как по-другому? Наместники постоянно советуются с Королями. То же рано или поздно начнут делать правители людей на Верхнем этаже. – В каком смысле? – Я сложила руки на груди и упёрлась ими в стол. – Это логичное развитие политики. Короли не будут жить обособленно, договариваясь с правителями людей как с равными. Потому что люди не равны им! Когда наши народы сблизятся, Короли станут напористее и подчинят себе мнение людских правителей. – Так не должно быть. – Почему нет? Именно так изначально и задумывалось. Нахиирдо, тебе кажется, что наши Короли требовательны и эгоистичны. Но это придумка людей, будто Шестерых Сама Терпящая заперла на Нижнем этаже, отделив их от людей. Если бы Терпящая не жаловала Шестерых, Она бы просто заменила их на кого-то ещё. На самом деле не Нижний этаж принадлежит Королям… – Да-да, им принадлежал Верхний, пока Часы не перевернулись. – Нет. Им принадлежал весь мир! Терпящая сотворила Шестерых, чтобы они властвовали на обоих этажах. Это их право, и то, что люди больше тысячи лет жили сами по себе, не советуясь с истинными правителями мира, конечно же, ущемляет их. Это нормально, что Короли стремятся заполучить то, что дано им по праву. Они не захватили Верхний этаж, а вернули себе то, что и так их. Я вижу, ты совсем не настроена на занятие. Давай перенесём, а я скажу Королю… – Не надо! – выпалила я. – Продолжим, пожалуйста. Я буду стараться. Однако обещания я не выполнила, и Спустившийся отложил лекцию на другой раз. Мне было стыдно перед ним, но как контролировать собственные эмоции? Они разъедали изнутри. Я кляла себя за зацикленность на вредной теме, Королей, бессмертие, понимая, что никто по-настоящему не виноват. Моя жизнь уже такая, какая есть, и жаловаться глупо. На следующий день, вызывая дискомфорт и предчувствие беды, вместо усатого Спустившегося пришёл Цеткрохъев. Я любила добродушных и общительных преподавателей, а от взгляда Короля во время опрашивания хотелось выброситься в окно. Он становился цепким, изучающим, впивающимся крючьями в само существо. – Как ты себя чувствуешь? – обходительно спросил Цеткрохъев. Он сел за стол напротив. Я вежливо ответила, что нормально, хотя на душе кошки скребли из-за недавнего переосмысления бессмертия. Надо было обсудить открытие с теми, кто был способен понять. Только это должен быть не Цеткрохъев с его сложно угадываемыми реакциями. И не Цехтуу. Отчего-то открыться им было невыносимой задачей. Нас всё ещё разделяла пропасть, и они были бесконечно высоко от меня по статусу, мироощущению и способностям. – Проведём эксперимент, – сказал Король. – Ты часто болеешь? – А… Нет. Эксперименты у Цеткрохъев были беспрецедентными, и становиться их частью – то ещё «удовольствие». Может, он решил, что я больна, поэтому так странно веду себя в последние дни? Перепутать душевное переживание с воспалением в организме, наверное, не так сложно. – Ты когда-нибудь испытываешь сильную боль? Как бы ты описала боль, скажем, от пореза на пальце? – Острая, досаждающая боль. Терпимая. – Когда тебя ранили, ты сильно страдала? – Смотря какая рана. Я покладисто отвечала на вопросы о том, какие ощущения сопровождали ссадины, проколы и удары. Только как такое можно описать? Когда не испытываешь боль, обыкновенно просто помнишь, что она была. Её острота, тяжесть мучений истлевают, становятся набором фактов, поэтому любой ответ на вопрос: «Что это была за боль?» не передаёт и десятой части реальных страданий. Мои сухие определения, вроде «да, сильная», «нестерпимая» и прочее, не удовлетворяли любопытства Короля. – Это не то, – произнёс он огорчённо. – С твоих слов нельзя нарисовать достоверную картину. – А для чего вы об этом спрашиваете? Мысли Цеткрохъев оказались закрыты, что было редкостью. Обыкновенно старшие Короли забывали прятать поверхностные суждения, так как либо недооценивали меня, либо не привыкли, что кто-то может залезть к ним в голову. Закрытость бессмертного настораживала, пускай я не верила, что он задумал против меня недоброе. – Мне нужно знать. Положи ладони на стол. Я подчинилась, а Цеткрохъев сунул пальцы в карман и извлёк стальное перо. Не успела опомниться, как его остриё вошло мне под кожу. Вскрикнув, я по инерции выдрала инструмент, отбросила его и прижала руку к груди. На глазах выступили слёзы. Кончик не пробил запястье насквозь, но проник достаточно глубоко, чтобы залить всё кровью. – Какого беса?! – выпалила я с ужасом. – Слишком сильная, да? Это нехорошо. Твоё тело не намного выносливее человеческого, если вообще выносливее. Для бессмертного существа ты на редкость ранима. Дай руку. Я поглядела на него как на ненормального. Поразительно, но Короля волновало не то, что племянница корчилась от боли из-за его же эксперимента, а мой низкий порог. – Пожалуйста, – повторил Цеткрохъев настойчивее. Он достал бинт и продемонстрировал мне. – Я исправлю эту досадность. Боль же со временем проходит. – Но больно то мне сейчас! Несмотря на желание сбежать, я протянула раненое запястье, и Король невесомо обхватил его пальцами. Он закатал рукава, чтобы не испачкать их в крови, и отёр потёки вокруг дырки. – Эта телесная слабость делает тебя уязвимой. – Если бы ещё никто не злоупотреблял моим доверием, чтобы доказать это, – дрожа, сквозь зубы выдавила я. – Мне необходимо было знать степень твоей ранимости, чтобы лучше понять, как защитить в будущем, – перевязывая руку, сказал Цеткрохъев. – Порез небольшой. Как думаешь, сколько он будет заживать? Я подрагивала и морщилась. Было дико вот так позволять ему ухаживать за мной после того, как он сам же и довёл меня до страданий. А вдруг это не конец эксперимента? – И ещё меня беспокоит твоё состояние в последние дни. Тебе мои слова могут показаться неуместными, но я не хочу, чтобы ты покидала нас. Я привык к твоему присутствию. Будет грустно, если ты выберешь жизнь смертной и уйдёшь жить в домик у моря. Я дёрнулась назад, да так резко, что перевязываемое запястье выскочило из пальцев. – Это… уже слишком! – выпалила я, вскочила и вылетела из комнаты. Проклятые бессмертные с их проклятыми талантами! Как же я ненавидела забывать о том, что они всегда видят дальше и знают больше. Стоило научиться этому, ещё когда жила с Сайтроми. Поддаваясь на пленительную отеческую заботу, я часто теряла из виду, что он никогда не был банальным отцом. Он до последнего сохранял непредсказуемость, вырывался за грани шаблона и выбивал меня из полудрёмы разными выходками. С ним надо было оставаться бдительной. Как и с Цеткрохъев. И с Цехтуу. Никто из них не разочаровывал меня в переворачивании всего и вся с ног на голову. Может, для их шестёрки подобное экстремальное общение с примесью множества эмоций и норма, но я хрупка не только телом. С моими чувствами так нельзя поступать! Как неудачно, что столько впечатляющих моментов намешалось в кучу. Я не успевала отойти от одного душевного потрясения, когда происходило новое, ещё сильнее шатавшее равновесие. Перепугавшись, что Король знает о моих тайных желаниях по поводу домика у моря, пропустила чаепитие и нарвалась ещё и на Цехтуу. Она не злилась, что странно, но мой бунт привлекал всё больше внимания. Я сидела в кресле мёртвой куклой и подняла взгляд на исполненную достоинства фигуру. Так одинокий моряк смотрит на величественную волну, что закрывает небо и светило, забирает свет, а с ним и надежду. Волна неотвратима, и человек склоняется перед её стихийной мощью и необузданным желанием. И хает себя за немощность. В Цехтуу многое внушало трепет и панику неподготовленному наблюдателю. Но все её черты так удачно уравновешивали друг друга, что стоило задержать взгляд чуть дольше, и ужас перерастал в восторг. От него спирало дыхание, и хотелось плакать не от счастья, не то от первобытного страха. Мой дух был истощён, поэтому на меня накатило, и на глаза сами собой навернулись слёзы при виде Королевы. Она поставила стул напротив и села, чтобы не подавлять ещё больше. – Ты боишься? – спросила она. – Не надо. Мой брат не знает меры, но он поступает так, потому что беспокоится о тебе. – И именно поэтому прокалывает мне руку! Я искренне недоумевала, где потерялась логика. Если Цеткрохъев знал, что я переживаю о чём-то и подумываю о смертной жизни подальше от дворца, не правильнее было бы окружить меня комфортом и благоприятной обстановкой? Вместо этого он усугубил моё состояние, так что ещё больше захотелось уйти к Юдаиф. – Ты капризничаешь, потому что тебя мучает боль? Или есть что-то ещё, о чём мне нужно услышать? – Не ты ли говорила, что не будешь притворяться мамой? Вот и не начинай. – Я не могу узнать, что тебя беспокоит? – Королева чистосердечно удивилась. – Ты живёшь в этом дворце год, и тебя ни разу никто не обижал! Стоило случиться одному недоразумению, и ты уже ненавидишь нас? Всё же тебя легко настроить против нас, что бы ты ни говорила. Я не знала, как объяснить столь очевидные вещи. Неужели Цехтуу сама не видела, что наши отношения едва ли стали лучше, потому что бессмертные сами держали дистанцию и не проявляли теплоты в общении со мной? Я подсознательно ждала от них какой-нибудь выходки, и всё равно при этом было обидно, что Цеткрохъев так некрасиво воспользовался моим доверием. – Умойся и идём пить чай. – Королева поднялась со стула. – Нет! – упрямо выкрикнула я. И с вызовом глянула на Цехтуу. Уступить ей – смириться с произошедшим. – И как Сайтроми справлялся с тобой? Это тоже было чересчур. Я вскочила с дивана и с яростью сжала здоровую руку в кулак. – Может, потому что он не был никчёмным родителем? Почему бы тебе и дальше не тренироваться на фальшивых сыновьях? Её терпение дало трещину. Сколько ещё нужно теребить вспыльчивую натуру Королевы, чтобы меня наконец выгнали из дворца? – Я не поведусь на эти детские провокации. – Цехтуу сдерживалась. – Но если ты продолжишь капризничать… – Ты будешь рассказывать мне про капризы? Что я знаю о капризах в сравнении с тобой! – выпалила я. – Шестнадцать лет! Шестнадцать лет за шутку про рога! Наказать девушку, которая была единственной сиделкой больной матери! Ты бесчувственная корова! Мне следовало помнить… Никто из них не делал то, что ожидалось. Фиолетовый огонь, охвативший моё тело, разрезал тело миллионом лезвий. Агония быстро вытеснила изумление, а собственный крик – ощущение реальности. Так болезненно я не умирала, даже когда в меня метнули копьё. Тогда болела только грудь, а в этот раз всё. Мерещилось, что досталось даже душе, в которую ненасытные огоньки впились крючьями и оторвали кусок. Я орала даже в Лесу, пока Ворон, севший на ветку, ворчливо не велел мне угомониться. – Она сожгла меня! – крикнула я ему в клюв. – Сожгла! Сумасшедшая стерва! – Ну, бывает, да. – Птица покачала головой якобы для поддержки. – Зачем же к таким возвращаться? – Стой. – Я пропустила мимо ушей его однообразные советы не покидать Лес «для моего же блага». – Разве огонь бессмертных не выжигает энергию из мира навсегда? Почему я всё ещё здесь? – Ну не с перррвого же раза он так делает. Ещё парочка таких сожжений, и твоей души не станет, да. Пессимистичное заявление. Меня всё ещё ломало. Это было ненормально, ведь я была нематериальна, а потому не должна испытывать каких-либо ощущений. Огонь и впрямь повредил душу. Я обняла себя за плечи и зашагала в каком-то направлении подальше от Ворона и его уговоров. Лес вырастал всё новыми деревьями. Он был бесконечным, но что-то внутри меня путеводной нитью находило нужную тропу за его пределы. Обманывало механизм. В этот раз я плутала несравнимо долго, так что успела всерьёз запаниковать. Никогда ещё выход из Леса не был таким тяжёлым. Что б тебя, Цехтуу! Несомненно, я сама была виновата. Оскорблять в лицо кого-либо из Шести, даже на эмоциях, было чревато последствиями. Я знала, что Королева только потому сожгла меня, что знала о моём возвращении. Забавно, как бы она себя чувствовала, если бы у меня не получилось найти нужную тропу? Расстроилась бы? Вздохнула бы с облегчением? Я очнулась в той же комнате в кромешной тьме. Трясущимися пальцами нащупала подсвечник и зажгла его белым огнём. Вся одежда сгорела и не восстановилась вместе со мной, поэтому я без угрызений совести позаимствовала покрывало с дивана. Обмоталась в него и направилась к выходу. Была уже ночь, хотя наш разговор проходил до заката. И впрямь непривычно много времени потратила. Повязка на руке тоже сгорела, и рана напоминала о себе беспрерывным покалыванием. Кожа до сих пор горела, и кое-где я обнаружила волдыри от ожогов. Я направлялась на постоялый двор в городе, рассчитывая переждать ночь, а наутро раздобыть у портного одежду и уйти восвояси. И по пути ощутила толчок. Клепсидру словно легонько толкнули, но земля не зашаталась, а небеса не посыпались на макушки. Я покрылась испариной, когда сознание затомило мой ликующий разум. Терпящая здесь! Она вошла в мир! Поддерживая соскальзывавшее покрывало, я бросилась в лес к маяку. (1) Речевой оборот. Преувеличение, показывающее крайнюю степень невозможности. (2) Образ из популярной сказки Клепсидры. Фразеологизм означает крайне редкое явление.