Три с половиной удара

Я не хотела пробуждаться, но меня продолжали трясти за плечо. Последние дни выдались неимоверно сложными, и мне не хотелось возвращаться в реальность – к заботам и проблемам – как можно дольше. Я лишь крепче сжала веки и отвернулась от источника неприятностей. – Ну что ещё? – сонно пробормотала я. – Опять ты всё проспала! Что за напасть – иметь сестру, которая живёт в своём мире и ничего не замечает! До меня не сразу дошла странность услышанных слов. Когда причитания продолжили литься, игнорировать их стало сложно. Я неохотно разлепила веки и привстала на локтях. И обнаружила себя в тесной комнате какого-то дома. У изголовья крутилась незнакомая девушка с остриженными иссиня-чёрными волосами и голубыми глазами. Аккуратный носик казался слишком маленьким для её округлого лица. Она мне кого-то смутно напоминала. Что было куда важнее, я не помнила, как заснула на этой кровати. Разве я не должна была ночевать в лагере Спустившихся? Девушка выглядела совсем по-человечески, без явных внешних признаков, часто отличавших жителей Нижнего этажа от соседей сверху. – Наконец-то! – Девушка всплеснула руками. – Умфи, сколько можно дрыхнуть? Матушка опять будет сердиться, а выговорит за тебя мне! Как же не повезло быть старшей… – Я не… Всё это не имело смысла. Я встала с кровати и выглянула в окно. Мне открылся двор с гусями и край амбара. – Прости, но не могла бы ты напомнить, где я? – аккуратно спросила я. Мой вопрос, казалось, вывел девушку из себя. Она нахмурилась и вперила в меня полный негодования взгляд. – Слушай, я не позволю тебе снова увлечь меня в это! Мне всё равно, сумасшедшая ты или просто притворяешься, но я не стану, совершенно точно не стану подыгрывать тебе! – выпалила она, взмахивая руками. – Почему ты не можешь быть обычной? Знала бы ты, как твоей матери и мне тяжело тащить на себе такую ношу! А что люди шепчутся о нашей семье, ты слышала? Я опешила от её вспышки эмоций. Ещё больше меня поразил смысл сказанных слов. – Наша мать? Ты говоришь о… Сат’Узунд? Девушка тоненько вскрикнула и бросила в меня одеялом. От такой наглости кто угодно впал бы в ступор, но я начинала постепенно терять самообладание. – Я ничего не понимаю! Ты можешь хотя бы объяснить, кто ты и где мы находимся? – Что, в твоей фантазии о королевских кровях не нашлось места для твоей скромной сестры? – язвительно выпалила девушка. – Я не буду с тобой разговаривать, пока тебя снова не посетит просветление! Видит Терпящая, у меня не так много терпения на твои припадки, как у матери! Она выскочила за дверь. Я какое-то время стояла в полной растерянности, с лежащим у ног одеялом. Только сейчас заметила, как по-простому была одета. В ночной сорочке зияла парочка дыр, и сама она была старой на вид. Совсем не то, что я носила последние полгода, живя во дворце с Сайтроми. Ещё меня поразила обстановка: бедная, почти аскетичная комната с явными следами религиозности живших тут людей. Столов в помещении не было, но на полу возле кровати лежали три томика, один из которых точно был более тонкой версией Священного Писания. Первой была идея о том, что мне всё снится. Я постаралась проснуться, но ничего не вышло, да и мир вокруг не был похож на расплывчатые образы из грёз. Второй стала мысль, что меня поймали в иллюзию. С того момента, как Терпящая выжгла с частицей меня аномальные способности, у меня не было возможности проверить, остался ли при мне иммунитет к искажениям реальности. Раньше я могла сопротивляться даже чарам Хатпрос, но что теперь? И если это иллюзия, то чья и с какой целью насланная? И почему такая реальная по ощущениям? Хотя какой ещё должна быть иллюзия? Я почти уверилась, что это была именно она. В последние дни я была так вымотана, так мало спала и чувствовала себя разбитой, что, должно быть, стала лёгкой мишенью. Уставшее сознание легче всего поработить. Но кто? Неужели Глядящий в Душу вспомнил о своей ненависти ко мне? Я попыталась пробудить в памяти, где легла спать в последний раз, но всё было как в тумане. Я ущипнула себя и ощутила, как покалывает кожу в том месте. И тут я вспомнила о белом пламени. Не знаю, почему мне вдруг захотелось прибегнуть к этой способности. Возможно, чтобы приблизить себя к реальности – той самой, где я всё ещё была Нахиирдо, младшей королевой Спустившихся, способной силой мысли разжигать серебряный огонь. Я повернулась к шкафу, на полке которого стояла одинокая свеча, и представила, как над фитилём возникает пламя. Ничего не последовало. Меня медленно охватывал страх. Если это иллюзия, то нереальный только мир, но я сама существую, как и мои знания или таланты. Почему же тогда свеча не загорелась? Я попробовала вновь и вновь, замечая, что с каждой неудачей всё больше покрываюсь липким пóтом. Не работало. С тяжёлым сердцем я опустилась на край кровати. На самом деле я так мало знала об иллюзиях, что не могла быть уверенной, будут таланты из реальности отражаться в фантазии или нет. Может, огонь не мог загореться, потому что я пыталась посадить его на несуществующий фитиль несуществующей свечи. Или пламя во всю бушевало в том месте, где я в действительности прибывала и где злоумышленник поймал меня в иллюзию, но из-за морока я не могла его видеть. Как бы там ни было, сейчас я была беззащитна. Словно желая подтвердить мою беспомощность, мир тут же подкинул мне свинью. В комнату ворвалась престарелая женщина. Она была на полголовы ниже меня ростом, в юбке в пол, белой рубашке и накинутой на плечи шали. Её чёрные с проседью волосы были собраны в пучок на затылке. У меня была пара секунд, чтобы рассмотреть её, когда женщина с яростным выражением бросилась ко мне и вцепилась длинными пальцами в моё предплечье и волосы. Она потянула меня вон из комнаты, игнорируя возмущения. Провела меня через соседнее помещение, в котором обнаружилась разбудившая меня девушка. Она стояла у стены в напряжённой позе и отвела взгляд, когда заметила, что я смотрю в её сторону. Далее меня выволокли из дома. Женщина ничего не говорила, только сопела от ярости и тяжести, с трудом превозмогая моё сопротивление. Она была очень сильна для своего возраста и телосложения, хотя в большей степени ей помогала боль: она с таким озверением тянула мои волосы, что на глазах невольно наворачивались слёзы. Стоило упереться ногами, как становилось ещё больнее. Она дотащила меня до амбара, который я видела из окна. Внутри женщина впервые заговорила со мной: – Демоны снова разыгрались, но мы их успокоим. Да, с помощью Терпящей я вытравлю эту мерзость. Она казалась мне безумной. Подойдя к коновязи без лошадей, женщина со всей силы потянула меня за волосы и приложила о горизонтально лежавшее бревно. В глазах у меня замерцали искры. Пока я приходила в себя, тугой верёвкой женщина привязала мои руки к верхней перекладине. Моим естественным желанием было тут же сжечь узлы или всю коновязь, но белый огонь не отзывался на мысленные мольбы. Я что-то говорила женщине – спорила или просила. Я была в том состоянии, когда с трудом удаётся собрать мысли в кучу, а слова словно рождаются по чужой воле, независимо от моих намерений. Женщина отступила. Если её девушка называла «нашей матерью», то я совсем не такой представляла свою мать. В моих воспоминаниях она была больной, слабой и ласковой. А эта незнакомка внушала трепет своим злым лицом и жестоким взглядом. Женщина зашла мне за спину. Я была туго привязана к перекладине и не могла повернуться. Она подошла сзади и резкими движениями расстегнула пуговицы на моей сорочке. Мне показалось, что даже сорвала несколько из них. В мою голову полезли дикие фантазии: что она собралась бить меня розгами или обливать ледяной водой. Едва ли моим наказанием будет простое стояние в амбаре. Оголив мне спину, женщина отошла в другую часть. – Я раскаиваюсь в содеянном, – выпалила я, не зная точно, за что меня наказывают. – Лживые наездники, зря пытаетесь изменить вашу судьбу. Я знаю свою дочь, и я знаю, когда со мной разговаривает она, а когда – ваша демонская мерзость. Меня пробрало от слова «наездники». Вспомнился паразит, который словно в другой жизни изводил меня боязнью замкнутых пространств. Я прислушалась к себе, но не почувствовала чужого присутствия. Никакие паразиты на мне не сидели. О чём бы ни твердила эта женщина, она ошибалась. – Я не ваша дочь, – сорвалось с моих губ. Судя по шагам, женщина снова приблизилась, и мне стало страшно. Даже если это иллюзия, я чувствовала боль. Так было и в помутнении, которое наслала на меня Хатпрос, пытая меня и заставляя сломаться. Чего хотел добиться мой новый недоброжелатель-иллюзионист? – Эти дурные мысли я вытравлю из тебя народными средствами, – пообещала женщина. В спину мне впились острые шипы. Я сжалась и зашипела. Обычно под народными средствами понимают ромашку или молитвы, которыми лечат порчу, но чтобы пытки… По соседству в свободный участок кожи впились новые шипы. Женщина вдавила их глубже, и я почувствовала, как вниз стекает струйка крови. Утыкав всю спину, женщина ушла. Она оставила приспособления впившимися в мою кожу, и я ни на секунду не забывала, что кровоточу. Спина горела. Я не могла сесть, потому что перекладина находилась высоко и руки начинало тянуть и ломить. Да и движения усиливали боль, а когда я не шевелилась, то начинало казаться, что шипы становятся частью меня и почти не ощущаются. Не знаю, сколько прошло времени. Пара часов? Полдня? Свет, проникавший в небольшие оконца амбара, стал меркнуть. Должно быть, уже темнеет. Меня продержали привязанной к коновязи целый день. Я почти свыклась с болью и больше мучилась от жажды и затёкших ног. Чтобы облегчить мучение, я почти легла на перекладину животом. Я много думала о своём положении и его причинах. Как бы ни злилась на ситуацию в целом, винила всё же не женщину. Её я считала исполнителем, которым управляет кукловод за кулисами. Идея того, что меня поймали в иллюзию, казалась самой правдивой из всех. К тому же она приносила некоторое успокоение. Если мир вокруг иллюзорный, то рано или поздно чары спадут и я вернусь в реальность. Нужно набраться терпения или сил, чтобы самостоятельно порвать завесу дурмана. По доскам застучали шаги, и я невольно напряглась. Однако это была не мучительница. Навестить меня пришла черноволосая девушка. «Старшая сестра», как она назвалась. – Мы ходим по вечному кругу, Умфи, – с печалью в голосе сказала она. Я упрямо молчала. Мне не хотелось с ней разговаривать, потому что нечего любезничать с иллюзией. – Мама сказала освободить тебя от жвал, но оставить на ночь в амбаре. Девушка приблизилась и аккуратно вынула из моей спины все шипы. Я наконец разглядела, что это было. На пол со звяканьем упали металлические конструкции, напоминавшие маленькие раскрытые капканы. Их острые зубья были красными от моей крови. – Спасибо, – прохрипела я, оценив, как осторожно девушка их вынимала. Она явно не желала мне зла. «Сестра» отвязала меня от коновязи, но не освободила руки от верёвок. Она очевидно боялась гнева матери, что неудивительно, учитывая, как та поступала со мной. Я с неудовольствием заметила, что думаю о случившемся так, будто оно было знакомой мне практикой, с которой постоянно мирилась. Будто до этого болезненного и сумбурного дня была череда таких же, уже привычных мне. Я мотнула головой, отгоняя наваждение. Никаких таких дней быть не могло, потому что я впервые оказалась в этом доме и никогда раньше не видела этих людей. Девушка усадила меня на табурет и принесла воды в чаше. Когда она отходила за ней, то не забыла запереть амбар снаружи. Они очень не хотели, чтобы я сбежала. Пока я пила, то думала, как бы мне выскочить наружу. Ноги от долгого стояния подкашивались, так что просто оттолкнуть девушку и побежать не выйдет. Спать точно буду на животе и боку, потому как спина горела ещё нестерпимее. – Мне нужно идти. Я попыталась встать, опираясь на лавку связанными руками. Тело слабо подчинялось. Девушка надавила мне на плечи, и я бухнулась на деревянное сиденье. – Тебе давно пора прекратить убегать от правды, сестра. С твоим воображением тебе легко сбегать в свои фантазии, но жизнь проходит мимо тебя. На самом деле она не где-то там, за пределами дома. Она здесь, с нами! С твоей мамой и любящей тебя сестрой. Хотя ты этого не понимаешь. Я вообразила, какого это – быть дочерью деревенской женщины, простой крестьянкой. Проклятье, да я всегда могла бы быть ею, если бы мама не умерла и не передала меня от отчаянья Сайтроми! Одна переменная, которая изменила бы мою жизнь кардинально. Убрать из уравнения болезнь – и всё, я прикована к смертной женщине, и мне суждено обитать в узком мирке простого люда, томиться в этих душных бедных лачугах и обсуждать с подружками деревенских мальчишек и сбор урожая. А ещё иногда – слухи о нападении Спустившихся на людей. Меня замутило от этих представлений. Я упрямо замотала головой, отказываясь поддаваться на уговоры «сестры». Если это была какая-то проверка, то крайне скверная. Соблазняют обычно приятным, а что привлекательного я должна была найти для себя в фантазии о бедной жизни среди дремучих людей с поражёнными религией умами? Девушка ушла, не забыв запереть амбар. Я переместилась на тюк с зерном, прислонилась к нему бочком и закрыла глаза. У меня получилось отрубиться. На следующее утро «сестра» принесла мне воду для умывания (и чтобы смыть кровь со спины), питьевую, еду и одежду. Она также развязала мне руки. Морщась от боли, я натянула колючее шерстяное платье. – Мама разрешила тебе выйти сегодня поработать, – сообщила девушка, думая, что меня это обрадует. Возможность покинуть амбар приободрила, но никакой работой я не собиралась заниматься. Очевидно, подозревая, что я всё ещё «одержима бесами», девушка не отходила от меня далеко. Она почти под руку ходила со мной по двору и показывала гусей. Я же смотрела не на них, а на высокий деревянный забор. Калитка, наверное, была за домом. Я хотела обойти его и проверить догадки, но девушка придержала меня за локоть. – Если ты не будешь помогать мне, мама снова рассердится! Мне было всё равно. Я готова была бросить её прямо тут и рвануть к свободе, но злой рок препятствовал мне. Или, если то была иллюзия, чужой замысел? С крыльца к нам спустился мужчина с густой бородой. На вид ему было лет пятьдесят. Одет в штаны и рубаху, как обычный деревенский мужик. Он окинул нас недобрым взглядом и сплюнул под ноги. – А это кто? – прошептала я. «Сестра» съёжилась под его взглядом, меня же не проняло. Услышав вопрос, девушка удивлённо расширила глаза. – Ты не узнала отчима Грахома? – Отчима? А отец где? Не то чтобы мне было интересно. Просто хотелось ориентироваться в этой фантазии, чтобы на меня перестали коситься вот так, как сейчас делала черноволосая девушка. Похоже, мои расспросы о вещах, которые я вроде бы должна знать, убедили, что её «сестра» до сих пор пребывает во власти безумия. – И чего вы тут прохлаждаетесь? – подойдя достаточно близко, бросил отчим Грахом. – Разве мать не велела вам кормить гусей? – Мы как раз этим занимаемся. – Девушка показала ведро с кормом в руках. – Поживее. А то так весь день пройдёт зря! Мужик для острастки подтолкнул нас обеих к загонам. Его толчок пришёлся мне на лопатку, которая только недавно перестала кровоточить. Я зашипела от боли и наградила отчима Грахома убийственным взглядом. Он бы уже полыхал, если бы огонь слушался меня. Я проверяла каждые несколько минут, пытаясь поджечь то сено, то забор, но тщетно. Мужик не заметил моей злости. «Сестра» быстро увела меня подальше от него и сунула в руки ведро. Я тут же выронила его. – Что ты делаешь, разиня? – Что я делаю? – вспылила я. – Люди, вы в своём уме? Вчера меня подвергла пыткам какая-то сумасшедшая, моя спина до сих пор чудовищно болит, какой-то мужик подгоняет меня, как кобылу, а ты спрашиваешь, почему я не кормлю твоих уродских гусей! – Я пнула мыском ведро. – И это меня тут считают безумной? Если для тебя это обычный день, то поздравляю: ты выиграла отвратительную жизнь! – Ну, извини, что не предоставили тебе королевских палат и вереницу слуг! – крикнула в ответ девушка. А ей палец в рот не клади. Я развернулась и зашагала туда, где, предположительно, были ворота. Девушка кричала мне вслед, но я уверенно двигалась дальше. Пусть поймают меня для начала! Ворота и впрямь вскоре обнаружились. Они были заложены тяжёлой доской, так что я перенесла внимание на небольшую калитку слева от ворот. Она была заперта на защёлку, которую я без труда отперла. Что делать дальше? Куда идти? Это было неважно. Главное – сорваться с места. Возможно, декорации распадутся, стоит отойти от сцены. Ведь не может же иллюзионист создавать для меня достоверные улицы, дома, деревья на километры вокруг того клочка, куда меня изначально поместили. Сколько для этого нужно концентрации? На такое способна разве что Хатпрос. Хатпрос. Я замерла и задумалась. Разве я встречалась с ней недавно? Какова вероятность, что меня снова утянуло в одну из её иллюзий? Это было бы скверно. Предыдущий дурман был настолько достоверным и объёмным, что я лишь чудом вырвалась из него. Хатпрос с её талантами могла бы создать целый мир внутри моей головы, так что я бы годами кружила по его декорациям и считала их явью. Однако ещё хуже, если всё это было не иллюзией, а реальностью. Тогда я тем более ничего не понимала. Куда делись мои способности? Где я и почему тут оказалась? – Сат’Узунд, мне нужна твоя помощь, – прошептала я, возобновляя шаг. Деревня вскоре кончилась. Я вышла на просеку и пошла по дороге. Недавно был дождь, и в колеях застоялись лужи, которые пришлось обходить. Спустя минут десять я прислонилась к стволу, справляясь с раздражением и усталостью, так как ночью из-за боли плохо спала. И попробовала сосредоточиться на ощущении реальности. В прошлый раз, пойманная в иллюзию, я почувствовала постороннего наблюдателя, потянулась к нему и тем самым разрушила дурман. Сейчас следовало снова нащупать эту незаметную нить, дёрнуть за неё и вытянуть шутника на свет. Я попыталась мыслями нашарить в пространстве чужака, но ничего не менялось. Ветер всё так же ласково трепал мои волосы и края платья, а птицы пели в кронах. Мир по-прежнему воспринимался удивительно реальным. Это удручало, подавляло. Даже у иллюзий должен быть предел, но, чем дальше я уходила от деревни, тем больше сомневалась. Мне не встретилось ни одного одинакового дерева, ни каких-либо несовершенств или странностей. Далеко уйти, однако, мне не дали. На дорогу вышли люди, человек пять. Двое мужиков, столько же молодых парней и один почти совсем мальчишка. То, что они тут не случайно, стало понятно почти сразу же, как бородач указал на меня пальцем. Я приняла его за отчима Грахома. Мгновение спустя меня осенило, что это он и был. Я перешла на трусцу, но самые молодые быстро нагнали меня. Они вцепились мне в одежду, повисли на руках. Потом подоспели старшие и повалили меня, грубо поволочили по земле и связали кисти рук. На мой протест отчим Грахом залепил мне затрещину, чтобы я помалкивала. Меня перекинули через плечо, как мешок, и понесли обратно в деревню. Никогда ещё я не чувствовала себя настолько вещью и чужой собственностью. Меня вернули в тот же амбар. Старшие ещё для верности протёрли мною пол и побили в образовательных целях. За моим унижением наблюдала та женщина, «матушка». – Совсем не в себе, – жаловалась она. – В последние дни её болезнь прогрессирует. Бесы прочно поселились в её голове. Наконец, решив, что достаточно проучили беглянку, все ушли. Я села, растирая отбитые бока и утирая слёзы. Ненавидела каждую секунду своего пребывания в этом месте. Меня словно за человека не считали. Таскали туда-сюда, били, запирали на замок. Во мне сидел такой тугой ком обиды и злости, что хотелось кричать и ломиться в дверь, лишь бы меня выпустили. Казалось, что в амбаре мне нечем дышать. На пике своих чувств я вновь воззвала к белому пламени. Обычно накал страстей неизбежно приводил к выплеску энергии, и огонь взмывал, даже если я этого не хотела. Однако сейчас буря эмоций не привела к нужному результату. Ни единая соломинка на полу не вспыхнула. Я уронила голову на колени и заплакала сильнее. Через сколько-то часов, когда я успокоилась, ко мне пришла «сестра». Она принесла мне еду и воду, но аппетита не было. После слёз на душе было как-то пусто, словно огонь прошёлся по долине и оставил в ней выжженную землю и пепел. И едкий запах. Так я себя ощущала в данный момент. – Поешь, Умфи, – взмолилась девушка, подталкивая мне миску с кашей. Видя отсутствие интереса на моём лице, она рассердилась. – Ну почему ты такая? Я иногда не могу выносить тебя! Если я такая обуза, то почему мне не дадут уйти? Вслух я этого не сказала. – Ты делаешь хуже себе! Приди уже в себя, Умфи! – Не называй меня так, – потребовала я. Когда-то называть себя «Умфи» было необходимостью, велением предосторожности. Потом это стало попросту забавно. Со временем я окончательно отказалась от выдуманного имени, потому что мне нравилось моё настоящее. То, каким меня с детства кликал Сайтроми. Именно из-за «Нахиирдо» за моим ухом чесалось, когда кто-то называл его вслух, что тоже о многом говорило. Чудилось, что возврат к выдумке был равносилен отказу от идентичности; возвращению к жизни притворства и побегу от себя настоящей. – Чем тебя не устраивает нормальная человеческая жизнь? – Девушка обиженно надула губы. – Она не такая яркая, как то, что ты придумываешь себе перед сном, но в её спокойствии и рутине есть свои положительные стороны. Ты более-менее уверена в завтрашнем дне, никто не покушается на твою жизнь, ты рядом с семьёй, которая тебя действительно любит… Я фыркнула. В этой-то семье меня любят? Здесь только и делают, что истязают меня и лишают свободы! Даже в бреду я бы не пожелала такой жизни, особенно после всего, через что прошла. После того, как сблизилась с Сайтроми и Сат’Узунд, породнилась с Цехтуу и Цеткрохъев… даже смирилась с упрямством младших. Это была странная, ни разу не простая жизнь, но всё же в ней было своё притяжение. Быть частью семьи бессмертных и страшно, и приятно. Нельзя оставаться простым человеком, когда тебя опалила сила их духа. – А что могут дать тебе твои фантазии? – не унималась девушка. – Да ещё и такие извращённые! Ты придумала себе целый мир, в котором ты… я даже не знаю. В котором у тебя якобы есть какие-то необычные навыки. Все мы хотим быть особенными, но мы реализуем свой настоящий потенциал, а не сочиняем трюки с огнём и… что там ещё у тебя было. – Она взмахнула рукой. – Я никогда не понимала, почему тебе нравилось представлять себя родственницей жестоких чудовищ вместо, например, дочери короля Антуара! Это было бы логично, он ведь тоже человек, как и ты. Но придумать, будто те уродливые твари будут тебе нормальной семьёй, что они станут тебя любить… Ты вообще понимаешь, что они древние, бессмертные существа, у которых не может быть потомства? Как тебе такое в голову пришло? Она рассуждала логически, исходя из общих представлений о бессмертных. Я бы даже поверила ей, если бы не знала, как дела обстоят на самом деле. Однако понимала, что для кого-то постороннего все эти объяснения про переменную Вселенной и исправление ошибки Терпящей звучат абсурдно. Действительно, полная глупость, если не вариться в этом. Поэтому я снова промолчала. – Я, наверное, никогда не пойму, почему моя младшая сестра никак не вырастит. Я так хочу любить тебя, Умфи. Но пока ты такая, я не могу, – искренне сказала девушка. – Мне так не хватает своей сестрёнки, с которой я играла в детстве в «Перескочи лужу» и забиралась на дуб возле реки. На глаза ей выступили слёзы. Я отвернулась, не желая заражаться её тоской по утраченной сестре. – Мне иногда кажется, что ты назло матери так себя ведёшь. Вжилась в роль и так и не выйдешь из неё. В детстве на маму иногда находило ни с того ни с сего, и она начинала видеть в нас пороки. Помнишь? Она заставляла нас подолгу стоять в одной позе с благовониями, чтобы очиститься. Тебя это так раздражало, что ты намеренно изображала одержимость и придумывала небылицы, чтобы позлить её. До сих пор зачем-то это делаешь… Услышав такие живые описания, я вдруг живо представила себя маленькой, стоящей в углу с курительными палочками. Как я паясничаю и получаю от разозлённой матери лишние часы «очищения от бесов». Эти картины были такими яркими, словно проступившие воспоминания, что меня бросило в жар. Откуда эти образы в моей голове? Я не могу помнить то, чего не было! А такого точно не могло происходить! Опустошённость и желчная обида переплавились в страх. Я принялась отгонять мнимые воспоминания, не желая разбираться, откуда они вылезли. – Я хочу спать в кровати, – хрипло сказала я. – Можно мне переночевать в доме? – Тебя выпустят, когда ты снова станешь собой. Когда перестанешь убегать и смиришься с настоящей жизнью. – Смириться… Ты повторяешь свой трюк с отказом, Хатпрос! В тот раз я на это не повелась, не сработает и в этот! Я прыгнула на ноги и толкнула черноволосую девушку в грудь. Она тоненько вскрикнула и бросилась бежать, как от прокажённой. Я услышала, как с той стороны гремит засов. Меня снова оставили в одиночестве.

***

Вяло протекла неделя. Меня продержали в амбаре сутки, а затем начали выпускать под присмотром отчима Грахома. Он был явно не в восторге от роли надсмотрщика, но женщина, с которой он жил, обладала даром убеждения. Мужчина заставлял меня заниматься разной работой во дворе, неизменно сопровождая в процессе. Например, сгребать листья в саду или полоть редкие грядки. Сначала я противилась и гордо отказывалась брать инструменты в руки. Каждый мой отказ отчим Грахом сопровождал тумаком, а один раз, не вытерпев последовательного неповиновения, он сильно побил меня и бросил в амбаре. Постепенно я уяснила – лучше что-то делать, чем каждый раз сносить удары. На мне уже, казалось, не было живого места. Всё тело ломило, и я плохо спала. Из-за недосыпа я плохо соображала. Всё стало неважным. Однообразие каждодневных действий навевало на меня сон, отчего я всё сильнее замыкалась в себе и погружалась в безразличие. Время стало размываться, так что, возможно, я жила тут уже больше недели. Через сутки после побега мне разрешили спать в доме. Пока я не убегала и вела себя тихо, меня не наказывали. Работала в основном на улице, так как дом был на «сестре». Она изредка подходила ко мне, но недостаточно близко, словно боялась нападения, и пыталась заговорить. Чаще всего девушка взывала к моему разуму и спрашивала, брежу ли я сейчас. Я с ней не разговаривала, чем сердила её. А иногда она просто грустно вздыхала и оставляла меня наедине с гнетущими мыслями. Ещё реже я видела «мать». Она работала четыре дня в неделю в городе и поздно возвращалась. Женщина не здоровалась со мной, только пристально наблюдала за моими действиями и иногда спрашивала, как моё самочувствие. Я отвечала что-то банальное, лишь бы она отстала. В ней я не видела ни капли тепла и ласки. Женщина всегда выглядела раздражённой и нетерпеливой. Отчасти она напоминала мне Сайтроми, только тот всегда знал, что у меня на душе. А эта дама, я надеялась, не догадывается, что со мной происходит. Отчим Грахом был вообще невыносим. Он любил командовать и злился от любого неповиновения. Я бы и рада была действовать ему на нервы, но уже на третий день после побега покорно выполняла всё, что он требовал. Легко рассуждать о бунте и непокорстве, когда ты где-то в стороне. Оказавшись в таком положении, я быстро утратила гордость и смирилась с ролью послушной «дочери». Атмосфера неволи и принуждение действовали на меня угнетающе. Я быстро теряла сон, аппетит и чувство реальности. Иногда окружающая действительность настолько сильно проникала в моё естество, что я забывала об иллюзии и идее противиться ей. Мир вокруг начинал видеться настоящим. Иногда я просыпалась и не могла понять, что было реальностью, а что привиделось в дрёме. Может, моя жизнь с Сайтроми была лишь сном? Это впечатление усиливало ещё и то, что иногда меня посещали образы прошлой жизни с этими людьми. Будто пробуждавшиеся воспоминания, они врывались в моё сознание во время речей «сестры» или подначиваний отчима Грахома. Я рассматривала в мыслях картину, в которой сижу на коленях у черноволосой женщины. Она выглядит моложе, чем сейчас, и её лицо ещё не застыло в виде маски в острыми чертами. В другой сцене я бегала с черноволосой девочкой вокруг курятника, пытаясь догнать её и коснуться рукой, чтобы передать ей право водить в игре. Эти образы угнетали меня ещё больше, потому что они сбивали с меня уверенность в том, какие из воспоминаний истинные: те, где я с бессмертными, или взросление среди людей? Я больше не плакала. Пустота внутри быстро росла и угрожала поглотить даже отчаянье и стыд за собственную беспомощность. Белый огонь так и не пришёл на помощь, и я начала сомневаться, что когда-то умела им управлять. Моя послушность спасала от наказаний, но не придирчивости. Чем тише я себя вела, тем больше отчиму Грахому хотелось гонять меня по территории с поручениями. Однажды он был настолько придирчив, что любой мой жест вызывал в нём агрессию: я не так держала грабли; неправильно водила ими по земле; едва не уронила ведро; на сколько-то секунд дольше выполняла задание; и всё в таком духе. Я тоже начинала выходить из себя от того, что он цеплялся к любой мелочи. В итоге добилась того, что он снова запер меня в амбаре. Я давно не попадала в него, так что с ненавистью встретила его стены, усыпанный соломой пол, тюки с кормом и коновязь. Животных в амбаре не держали, хотя раньше, вероятно, тут жили кони. Был уже вечер, и я сделала вывод, что меня, похоже, не выпустят до утра. Во мне сквозь завесу угрюмости и усталости стали пробиваться ростки нового бунта. Возможно, пора предпринять очередную попытку побега. И на этот раз я не буду идти по открытой дороге, а побегу через лес. Так меня точно не найдут. Однако следует хорошо подготовиться: подгадать время, когда отчим Грахом будет отвлечён, и заранее припасти какую-то провизию для дальнего путешествия. Я опёрлась о коновязь и стала продумывать план. И тогда случилось едва ли не чудо: в амбар проникло существо, которое я уже не надеялась увидеть. Спустившийся. Созерцатель. Я так и подскочила. Бесплотная тень заскользила по стенам, полу, а потом приняла размытый облик мужчины. – От Сат’Узунд? – спросила я дрожащим голосом. – Да. Ну конечно, кто ещё мог послать Созерцателей. Сердце в груди заходило галопом. Меня вытащат из этой дыры! На тот момент я лишь однажды подумала о том, как Спустившийся узнал, где искать. Ведь я сама не была в курсе, в какой деревне нахожусь, так откуда Королеве это знать? Я тут же придумала оправдание, что Сат’Узунд нашла меня с помощью дара; определила местность по видению. Раньше она ведь как-то находила меня в доме Тигоол. – Вас долго не было. Я думала, что сойду с ума. – Ты всё же ждала нас? – немного удивился Созерцатель. – Что тебе нужно? Я застопорилась. Разве Спустившийся не пришёл по воле Сат’Узунд, чтобы спасти меня? – Ты обратилась к средней Королеве. Люди так не поступают без причины, – пояснил Созерцатель. – Тебе есть, что предложить повелительнице? – Нет, я… – Соображалось до сих пор туго. – Я Нахиирдо. Королева должна помнить обо мне. Перед тем, как попасть сюда, мы были вместе на западной границе материка… – Это вряд ли, – холодно оборвал Спустившийся. – Королева покинула материк с народом, но тебя рядом точно не было. Если тебе нечего предоставить повелительнице, то я ухожу. – Я Нахиирдо, племянница Сат’Узунд! – выпалила я. Мне казалось, что Созерцатель пытался отобрать у меня часть души. – Я родственница бессмертных! Спустившийся издал булькающий звук, похожий на сдавленный смешок. – О чём ты толкуешь, дитя? Ты – человек, тут никаких сомнений. Бессмертных – шесть могучих единиц. Так было и будет всегда. У них нет других родственников, да они им и не нужны. Короли и Королевы идеальны в том составе, в котором есть. Твоя выдумка позабавила меня, я передам её Королеве, чтобы она тоже повеселилась. Не успела я придумать ответ, как тень распалась и выскользнула через щель в досках. Я подавленно опустилась на мешки. Это было немыслимо, несусветно! Меня только что выкинули из родной семьи! Первые минуты я думала, что Созерцатель пришёл неопытный, поэтому ошибся. Когда он передаст мои слова Сат’Узунд, она пошлёт другого – того, кто знает меня. Однако этого не случилось. На деревню опустилась ночь, и обо мне словно все забыли. Меня не выпустили из амбара, так что я сидела в темноте и одиночестве; и Спустившиеся меня больше не посещали. Потом до меня стал доходить смысл сказанного Созерцателем. «Они идеальны в том составе, в котором есть». И никто им больше не нужен. Впервые за эти дни мне захотелось разрыдаться. Больно чувствовать себя лишней в семье бессмертных, но ведь так всегда и было. Я явно не вписываюсь в их колоритную шестёрку, будто пятое колесо у телеги. Они тысячи лет прекрасно обходились без меня, так что моей потери они бы и не заметили. Какой там совестью я надеялась быть для тех, кто давно существует по собственным моральным законам? А как же обещание Вселенной? Я утёрла слёзы и задумалась, но утешение не приходило. Что бы я там ни говорила Иксу и Игреку, то было в прошлой жизни. Меня в одночасье лишили связи с семьёй, так что теперь я точно была сама по себе. Мне не суждено увидеть Сайтроми, услышать голос Сат’Узунд, выпросить редкую улыбку Цехтуу, внять нравоучениям Цеткрохъев, наставить на путь истинный Хатпрос и Хат’ндо. Я обречена гнить в этой деревне, путаясь под ногами у людей, изгоняющих бесов с помощью пыток. А даже если уйти от них, что дальше? Я никто. У меня нет корней, нет родни, даже друзей. Те немногие меня теперь тоже не вспомнят… Чем дольше вспоминала внешние атрибуты бессмертных, тем сильнее удивлялась своей памяти. Я точно не была сумасшедшей, придумавшей родство с бессмертными после просмотра книжных иллюстраций. Я читала человеческие книги и знала, что там такого не пишут, не изображают бессмертных такими, какими они всплывали в моём сознании. Неужели моя фантазия сама их приукрасила? Я схватилась за голову. Пару раз за хоровод отчаянных мыслей меня озаряло, что нынешнее положение не может быть реальностью, но догадка быстро терялась. Моё горе по утраченной семье было столь сильным, что я не смогла заснуть. Не представляла, что настолько привязалась к бессмертным. Они порой так раздражали, пугали, вызывали недоумение; но стоило убрать их из моей жизни, и внутри образовалась дыра. В данный момент я знала, что никакой домик у моря и мирная смертная жизнь не заменят мне того каскада эмоций, которое дарило общение с Королями и Королевами.

***

Утром меня выпустила черноволосая девушка. Мне было всё равно, где быть, поэтому я не спешила на выход. – Я иду в лес за ягодами. Не хочешь составить компанию? – то ли заметив моё подавленное состояние, то ли из вежливости предложила она. – Мы могли бы прогуляться до того озера, куда мы в детстве часто убегали. Если ты, конечно, помнишь дорогу. Ну, если не помнишь, я тебя подстрахую. Со мной ты не потеряешься и выйдешь из леса. Меня словно кипятком ошпарили. Выйти из леса? Почему я подумала о том самом Лесе, символе смертности почти всех жителей Клепсидры? В предложении девушки словно был скрыт знак свыше. Мне протягивали избавление от всех моих тягот. Просто не нужно выходить из Леса, и тогда мои страдания окончатся. Для обретения покоя… … следует умереть окончательно. Я всерьёз начала размышлять на эту тему, когда заметила, что «сестра» смотрит мне за спину широко раскрытыми глазами. В них читался первобытный ужас. Я обернулась, но сзади не возвышалось многоглазое чудовище или орда Спустившихся. Там было пусто. – Что ты увидела? – спросила я. – Н… ничего. Мне показалось. Сайтроми тоже так делал. Пару раз. Он глядел куда-то позади меня, словно там кто-то стоял и осуждающе на него смотрел. Эта странность отрезвила меня. Я перестала думать о Лесе. И даже устыдилась собственной слабости. За завтраком, который проходил в доме, я напряжённо перебирала в уме варианты побега. Как жить без дружбы со Спустившимися и любви бессмертных, я как-нибудь разберусь. Точно буду делать это не здесь, среди жестоких псевдородственников. Черноволосая девушка, точно подозревая о моём беспокойстве, не отходила от меня. Её наивная болтовня отвлекала. Её звали Романи. Отчим Грахом обращался к ней по имени много раз, но суть в том, что для меня она сохраняла статус обезличенной псевдосестры. Я не привязалась к ней ни на йоту. – … и упал на копчик, представляешь? Ужасно больно, наверное. – Ты говорила про лес, – вставила я. – Хорошая идея. Я пойду с тобой за ягодами. – Правда? Это отлично! – Девушка излучала желание вскочить от радости и захлопать, но вместо этого более сдержанно соединила ладони в области груди. – Иногда ты бываешь похожа на саму себя. Во время сбора ягод я и сбегу. Удачнее шанса не придумать. Когда мы вышли из дома и счастливо щебечущая «сестра» пошла за лукошком, ко мне приблизился отчим Грахом. – Ты нужна мне сегодня здесь, – сказал он вместо приветствия. – Романи, идёшь одна! Появившаяся «сестра» расстроенно надулась, но противиться не стала. Себе дороже спорить с этим бешеным. Я запылала от такого поворота. Только внутренне, стараясь не показывать своего разочарования. Прямо на зло всё делается! Будто кто-то там следил за каждым моим шагом и обрубал возможности. Отчим Грахом повёл меня к огороду и всучил тяпку. – Нужно пройтись по этим грядкам. Я с унынием обозрела рабочее пространство и взвесила в руке инструмент. Вдруг меня осенило. – Я хочу пойти за ягодами с сестрой, – попросила я. Может, в кои-то веки повезёт, и отчим Грахом сжалится надо мной. Зря надеялась. – Работай молча! И тогда я развернулась и нанесла ему удар тяпкой по голове. Мужчина упал и застонал. По его щеке потекла кровь. Я ударила его ещё раз, и он размяк. Не знаю, умер он или потерял сознание. Если это была иллюзия, то никто не пострадал. А если реальность… что ж, мне не было жалко этого любителя помыкать беззащитными девушками. Я отбросила инструмент и понеслась к калитке. Всё стало ещё проще, чем если бы я пошла за ягодами и каждую минуту нервничала, выгадывая удачный момент. Мне даже было бы совестно перед «сестрой». Она милая, и совершить побег у неё на глазах было бы тяжело. Лес встретил меня хлюпающей размытой почвой и обраставшими зеленью деревьями. В спешке я не взяла с собой провизию, как планировала, так что придётся выживать без страховки. Была поздняя весна, и ранние лесные ягоды только-только начинали появляться на кустах. Странно, в последний раз, когда я виделась с Сат’Узунд, ещё не закончилась зима. Этот сдвиг во времени не был нормальным, и я чувствовала себя проспавшей важную часть жизни. Я бежала без остановки длительное время, пока совсем не выдохлась. Я была не в форме после стольких побоев и почти бессонных ночей и проклинала мучителей. Спина не зажила, и трение шерстяной ткани вызывало у меня зуд, смешанный с дискомфортом. Я перешла на быстрый шаг. Тогда-то и случился новый поворот в моей жизни. На меня набросились сзади. Повалили и прижали к земле, так что из меня вылетел весь дух. Я в панике задёргалась, с ужасом представляя, что отчим Грахом или его знакомые настигли меня. Когда нападавший перевернул меня лицом вверх, я разглядела незнакомого мужчину, настолько густо заросшего, что на лице были видны только кончик носа и глаза. Он придавил меня своим весом, обхватил мою шею огрубевшими руками и начал душить. Я попыталась разжать пальцы, но он оказался сильнее. Тогда потянулась к его лицу, надеясь расцарапать кожу или повредить глаза. Мужчина задрал голову выше, чтобы мои пальцы не достали уязвимых мест, и я вцепилась в его бороду. Однако силы быстро покидали меня. Воздух не поступал в лёгкие, и перед глазами начало темнеть. В висках пульсировало, в ушах стучали молоточки. Я подумала, что это конец, и даже обрадовалась скорому избавлению от страданий. Перед глазами стало совсем темно. Сжимавшие шею руки исчезли. Я закашляла и стала судорожно глотать воздух. Трещали кусты, пока кто-то бесцеремонно проламывался через них, отдаляясь от меня. Мучитель сбежал, но почему? Я была сбита с толку и подавлена. Встав, с трудом держалась на трясущихся ногах. Стараясь не свихнуться от наплыва впечатлений, по большей части негативных (хотя облегчение от спасения присутствовало тоже), я поплелась дальше. То ли в глазах у меня потемнело после удушения, то ли лес стал мрачнее. Тропинка, вившаяся между исполинских деревьев, упёрлась в густые заросли. Я забралась в чащу и не имела представления, куда идти. Вот так невезение! Сбежала из плена, чтобы попасть в темницу из кривых стволов и змеистой поросли. – Долго тебе тут колобродить. Я взглянула на нахохлившегося Ворона, болтавшего с ветки. И тут всё встало на свои места. Приличного размера ком занял позицию в моём горле. Меня таки задушили, и из настоящего леса я переместилась в… тот самый Лес! – И чего расстраиваться? Куда ты так бежишь? – кричал вслед Ворон. Я двигалась наугад, ведь такое понятие, как направление, теряет в этом Лесу смысл. Настойчивостью могла бы тягаться с лавиной в горах. Я шла и шла, настраиваясь на свой внутренний путеводитель, который всегда выводил меня из Леса. Но не в этот раз. Я до изнеможения гоняла себя по чащам, представляя, что вот-вот выйду за пределы стены деревьев. Никогда мои ожидания не обманывались настолько сильно. – Брось, тебе отсюда не выйти. – Ворон не отставал от меня. – Сдайся. Тут тебе самое место. Он всегда умолял остаться. А я всегда противилась. – Мне ещё нужно… стать голосом разума для этих рогатых упрямцев, – бормотала я под нос больше себе, чем глухому до моих мотивов Ворону. – А ещё буду любить, дружить, учиться и просто жить… – Всё это будет и после перерождения. Просто ты будешь спасена от тягостного родства с бессмертными, станешь новой личностью. Или не личностью, я не знаю… – Я не хочу быть лисицей, или голубем, или тюльпаном. Я… гиря на весах, которая вносит в этот вечный баланс шести правильный перевес. Раз уж Ворон решил поговорить со мной о бессмертных, то не стану его разочаровывать. Я в очередной раз мысленно прошлась по своей жизни и удивилась тому, сколь сильное влияние на меня оказали Шестеро. Своим присутствием или эхом из детских сказок, они вели меня по жизни. Из-за Сайтроми я боялась быть казнённой Церковью. Из-за него же отточила свои навыки и закалила характер. И другие… Сколько я переняла от них, сколько ещё могу перенять! Мне нельзя было теряться в этом Лесу. Иногда я размышляла вслух, чтобы убедить Ворона в своей правоте. Может, он сжалится и выпустит меня? Оказалось, мои попытки не пропали втуне. Кое до кого я всё-таки достучалась. – Достаточно, – услышала я твёрдый голос. Знакомый голос. Я проморгалась и осмотрелась. Лес исчез, вместо него меня окружали каменные развалины. Ладони тоже упирались в каменную крошку. Солнце стояло высоко над головой и слепило. Поэтому я не сразу разглядела, кто меня окружал. А когда разглядела… – Я… я убью тебя! – яростно крикнула я и вскочила. Чьи-то руки тут же усадили меня обратно. Да с такой силой, что из меня вылетел весь запал. Я смерила Цеткрохъев испепеляющим взглядом, так что края обшлагов у него в самом деле задымились, потом снова перевела его на Хатпрос. Краем глаза заметила Хат’ндо, потерянно замершего чуть в стороне, справа. Тёмно-синяя шляпа сидела криво, прикрывая тот глаз, который связывал его зрение с Хатпрос. Мне не нужно было приближаться для нанесения удара. Подол платья Хатпрос загорелся, но она смела пламя взмахом руки. Я представила, что она полыхает, и кое-где на ней расцвели серебряные бутоны. Она с той же лёгкостью смахнула их. – А если я отвечу тебе тем же? – предостерегла Хатпрос. – Я сожгу тебя первой! Обзор мне загородила гигантская ладонь. – Тебе следует успокоиться, – не повышая голоса, велел Цеткрохъев. – Она пыталась меня убить! Она хотела заставить меня не выходить из Леса! – кричала я, представляя, что Хатпрос продолжает загораться. Я наклонилась влево и посмотрела прямо на Королеву. – Повезло тебе, что артефакт забрали! Тебе шло быть мёртвой! – Тебе тоже повезло, что кому-то стало тебя жалко. Так бы ты никогда не развеяла иллюзию. Я была так зла, что считала каждого присутствующего своим врагом. Хотя больше всего мне хотелось сжечь Хатпрос. – Всё так, – ответил Цеткрохъев на мой невысказанный вопрос, убирая предостерегающе выставленную руку. – Я прервал иллюзию. В благодарность за моё заступничество ты должна прекратить нападки на Хатпрос. Иначе я попрошу её вернуть всё обратно. Из-за ярости у меня не получалось почувствовать ни благодарность за помощь, ни страх из-за угрозы. Я испытывала только желание порвать Хатпрос. – Я солидарен с ним. Нужно всё прекратить. Вам обеим, – вклинился Хат’ндо. – Предатель, – огрызнулась Хатпрос. Младший Король выглядел на удивление беззащитным, и в глазах у него я прочитала… не знаю, растерянность и удивление? Кажется, он был поражён каким-то открытием и теперь боролся с неразберихой, которую оно вызвало в его душе. Я ничего не могла сделать с Хатпрос, но жажда причинить ей вред туманила мой разум. Всё-таки это была иллюзия. Сплести эти омерзительные сцены с чужой семьёй, это же надо! А потом и Лес, заставив меня поверить, что я умерла и не могу найти выход! Я пережила столько волнительных моментов, мучений, стыд и боль из-за игр бессмертной! Я даже подумывала умереть – по-настоящему, с отказом от бессмертия, лишь бы не влачить жалкое существование среди издевавшихся надо мной людей. И всё из-за неё! В этот раз Хатпрос не просто проверяла – она пыталась убедить меня отказаться от жизни. Королева знала, что испепелить меня или сломать шею недостаточно, ведь я воскресну. А вот подвести меня к краю, чтобы я сама хотела броситься в пропасть… Это был отвратительный поступок, даже хуже тех мнимых пыток, которые устраивала «мать» в иллюзии. Меня разрывало от того словесного потока, который я готовилась вылить на Королеву, но он захлебнулся раньше времени из-за следующего события. Передо мной во весь свой подавляющий рост встал Цеткрохъев. Он повернулся ко мне боком, глядя прямо на сестру. – Я советую тебе отступить. – Я подумала, что он сказал это мне, хотя смотрел на Хатпрос. Но её фырканье развеяло заблуждение. Король предупреждал не меня. – Ты очень легко можешь потерять моё расположение этим простым поступком. Впервые до меня дошло, что Король полностью на моей стороне. Всегда спокойный, сейчас Цеткрохъев излучал холодную решимость. Я почти видела, как его руки ломают Хатпрос, если она не отказывается от затеи мучить меня и дальше. От этой фантазии, навеянной силой убеждения в голосе Короля, к горлу подступила тошнота. Вся моя спесь была загашена одной фразой, брошенной даже не мне. – Ты так злишься из-за какой-то девчушки? – взвилась Хатпрос. – Или просто не хочешь ругаться с Сайтроми? – И с ним тоже. Пошатываясь от пережитых потрясений, я поднялась на ноги. Хатпрос не обращала на меня внимания. Сейчас её упрямство и гнев были сосредоточены на старшем брате. – А с кем ещё? Со Вселенной? То, что она иногда приходит посмотреть на результаты своих трудов, ни о чём не говорит! Цеткрохъев повернул ко мне лицо, и меня пробрала дрожь от суровых морщинок вокруг его глаз. Голос Короля при этом оставался на удивление спокойным. – Ты давала Вселенной какие-нибудь обещания? Я отвела взгляд и приклеила его к лицу Хатпрос. Когда я смотрела на неё, моя ярость возвращалась, и это придавало мне уверенности. – Да. Я обещала быть совестью Шестерых. До меня вдруг дошло, что могло означать заглядывание мне за спину. Мимолётное присутствие Икса и Игрека как напоминание другим, что Вселенная ничего не забывает и всегда где-то рядом. Мой ответ не впечатлил Хатпрос, а разозли ещё больше. Она тоже казалась страшной в гневе, но ярость на неё не позволяла мне поддаваться страху. – За что ты так со мной? – выпалила я. – Потому что ты не нужна этой семье ни как совесть, ни как равная нам! Я уже говорила тебе, что Шестеро идеальны в нынешнем составе! Ты можешь постоять в стороне, забавляя своим существованием, но быть решающим голосом? Тем, кто будет перевешивать чашу? Слишком важная роль для наполовину смертной! Я поджала губы. Никогда не считала себя равной Шести, но это не значит, что мне запрещено судить их со стороны и быть тем голосом, который поможет перевесить чашу весов. Почему нет? Природа наделила меня теми же талантами, что и Сайтроми – белым огнём, бессмертием, пусть и неидеальным… С каждым испытанием я становилась мудрее и взрослее в поступках. Почему Хатпрос отказывала мне в праве, которое я получила с того момента, как Сайтроми надел мне на голову диадему? Ту, что осталась в Оглурии, увы… – Ты просто не хочешь принимать перемены, – сказала я, немного успокоившись. – Что, уже слишком стара для расширения горизонтов? Я не собираюсь стоять в стороне! Я буду участвовать в ваших делах и буду членом вашей семьи, что бы ты ни делала! – Со мной ты точно не будешь чувствовать себя вольготно в этой семье! – предупредила Хатпрос. Я хотела ответить что-нибудь колкое, но Цеткрохъев перебил меня: – Не забывай о её способности отражать других, – сказал он мне. – Чем дольше ты кричишь на неё, тем она гневливее. Я задумалась. Возможно, Хатпрос до сих пор не сожгла мне язык за дерзость или ещё что похуже не только потому, что меня защищал Цеткрохъев, но и из-за моей собственной манеры. Я не дралась с ней в открытую, больше не пыталась подпалить, полностью перешла на словесный поединок. И она отзеркалила такой подход. Даже если неприязнь ко мне принадлежала лично Хатпрос, её поведение сильно зависело от ситуации и меня самой. Поэтому я глубоко вздохнула и постаралась взять себя в руки. Это не значило, что я простила её. – Ты упрямишься, потому что знаешь: ничего уже не изменить, – изрекла я. – Меня уже назначили Риидара. Я уже признана частью этой семьи. Тебе остаётся только локти кусать и изводить меня иллюзиями! Эта мысль утешала. Всё-таки не за красивые глаза получила титул. Я прошла через борьбу с демиургом, добилась возвращения трёх опор Клепсидры и спасла Спустившихся, разрозненных и заблудших после развоплощения Сайтроми и потери Оглурии. Последнее, будучи свежим событием, поднимало во мне больше всего эмоций. Я чуть ли не на себе дотащила Спустившихся до безопасной территории к Сат’Узунд, не спала ночами, планируя, по каким дорогам лучше идти, поддерживала надежду в народе; сделала всё, чтобы они безопасно переправились на соседний материк. И за свои старания получила эту гадкую иллюзию от той, которая не могла поверить, что я не чучело собачки на прикроватном столике. Я достойна того, чтобы хоть что-то решать, даже если мой голос считался всего за половину. И, кстати, о переправе на Ролуангэ… – Почему здесь нет Сат’Узунд? – Она с народом. Скоро присоединится к нам, – ответил старший Король. Вот кто точно вознегодует, услышав, как Хатпрос поступила со мной. Если даже Цеткрохъев счёл недостойным такое обращение, любимая тётушка точно не одобрит. Оказавшись в реальном мире, я вспомнила всё, что происходило до помутнения. Поскольку эскалация достигла своего пика, Сат’Узунд приняла решение покинуть Хатостро. Она направила войска в обход армии людей и напала на их морской форт, где в ожидании стояли корабли. Я никогда не видела среднюю Королеву в бою, помня, что она не большая любительница открытых конфликтов. Однако это не значило, что Сат’Узунд не умела сражаться. То, с какой чёткостью и лёгкостью она отдавала приказы, как молниеносно перемещалась по полю боя и с какой невозмутимостью одаривала противников огнём, показывало её опыт. Я лишилась дара речи, просто наблюдая за ней. Мне вспомнилась та ночь, когда Королева пришла спасать меня из лап Олера и его шайки. Тогда она была такой же страшной и смертоносной. Форт полыхал. Весь резерв людей, оставленный внутри стен, был перебит. От белого света у меня слезились глаза. Корабли, правда, уцелели – их захватили Спустившиеся для переправы на Ролуангэ. Это был дерзкий и непредсказуемый набег, к которому люди оказались не готовы. Пируя на территории, ещё недавно принадлежавшей Спустившимся, они расслабились и забыли о защите тех, кто остался позади. Я села на корабль. Сат’Узунд отправила меня одной из первых, сама же задержалась на Хатостро. Я прибыла на Ролуангэ, готовая встретиться с Цеткрохъев. Тогда-то Хатпрос, должно быть, и поймала меня в иллюзию. Мы с ней не разговаривали, я даже не подозревала о её присутствии. Хотя все раны и синяки пропали с иллюзией, я не могла расслабиться, помня о боли. Облегчение, что в реальности я здорова, не сглаживало впечатления о пережитом. – А я думала, что хуже Цехтуу никого не может быть, – пробубнила я под нос. Цеткрохъев, однако, услышал, и краешек его губ приподнялся. – С меня хватит на сегодня. – Хатпрос впервые улыбнулась, и выглядела она жутковато. Королева отвернулась от меня и бросила второй половине: – Ты идёшь? – Пока нет. Мне нужно время всё осмыслить, – ответил Хат’ндо. Хатпрос нетерпеливо повела плечом, но от спора отказалась. Она покинула развалины, и дышать стало в разы легче. Меня ещё трясло, но с уходом источника гнева пожар в груди начал стихать. Хат’ндо устало потёр переносицу и приблизился ко мне. Я невольно залюбовалась его тёмно-синим фраком, расшитым на плечах и груди серебряной нитью. Судя по тому, что Цеткрохъев не шелохнулся, опасаться мне было нечего. Младший брат взял мою руку в свою и, нагнувшись, мягко коснулся запястья губами. – События твоей жизни потрясают, – с нотками уважения сказал он. Способность Хат’ндо видеть прошлое живых существ наверняка многое рассказала ему обо всём, что случилось со мной за текущий год. – Восхищают твоё сопротивление обстоятельствам и чужой воле, твоё желание переделать реальность. Глядя на тебя, мне становится трудно разделять мнение сестры на то, что ты не достойна влиять ни на что в этой семье. Я изумлённо замерла, но потом неловко поклонилась. Хат’ндо тоже покинул развалины. Мы находились на возвышенности, и край шляпы скоро перестал мелькать в поле зрения. Я почувствовала себя неловко, оставшись наедине со старшим Королём. Мы давно не виделись, и я не знала, что лучше сказать. – Когда-нибудь она признает меня, – прошептала я, всё ещё думая о Хатпрос. – Она уже признаёт, – поправил Цеткрохъев. – Тот факт, что она приложила столько усилий в попытке заставить тебя отказаться от бессмертия, демонстрирует, насколько она серьёзно относится к тебе. Она тебя опасается, зная, какую позицию ты занимаешь в этой семье. Так глубоко я не копала. Слишком злилась, чтобы проявлять чудеса проницательности. Мой гнев ещё не утих и искал новую фигуру для выплеска, но я не собиралась ругаться с Цеткрохъев. Это было бы глупо. – Твои убеждения о влиянии на эту семью так наивны, одновременно так трогательны и проникновенны, – проговорил Король. – Моего брата твои слова впечатлили. Те, что ты сказала, пока была в иллюзии. – Я польщена. Цеткрохъев указал вперёд, предлагая покинуть развалины.