crescendo

      Складывая уже четвертую пару белоснежных носков, аккуратно вышитых ядерно-желтой ромашкой в районе щиколоток, Чонгук тонет в массивном кресле гостиной, то и дело поглядывая на экран и протягивая руку к кучке неразобранного чистого белья. На экране грузный европеец, наверняка какой-то известный пианист, с отвратительной копной кучерявых волос, похожей на такую же, что и у самого Чонгука, в тесном фраке и бабочкой под воротником рубашки, всего себя отдает всем произведениям. Гук знает каждое из них. А точнее, понимает на слух, что с ними знаком. Так отдаленно, что даже похоже на дежавю. Парень и не скрывает своей зависти, глядя на метающиеся по клавишам благородного инструмента длинные пальцы. Собственные все никак не могут вспомнить, как такое возможно. Мозг вполне, а они отказываются подчиняться и способны, разве что, на Сольфеджиетто Баха, и то с режущим слух напряжением и в гораздо спокойном темпе.       После страшной аварии, в которой Чонгук был вынужден выжить, он не подходил к инструменту почти два года. Сначала просто не хотел его видеть и даже слышать звуки, о нем напоминающие. Постепенно эта слепая ненависть рассеялась, как и страх, который, на самом деле, и был всему виной. Чонгук просто знал, что не сможет то, что было для него подобно способности дышать, и до тошноты боялся этого. Сейчас же понимает, что все это было глупо и безосновательно, но тело все еще настаивает на своем. Полностью восстановившись, залечив раны, и душевные в том числе, фантомная боль так и не отступила.       Чонгук просто продолжает работать над собой. Потому что нужно, без какой-то высшей цели.       — Милый, — доносится мягкий и немного сонный голос тети, что в мятой шелковой пижаме пересекает гостиную, мельком глянув в телевизор. — Давно проснулся?       Чонгук ставит запись на паузу и кидает на соседнее кресло последнюю пару чистых свернутых носков, тут же поднимаясь на ноги. Он преследует тетю, ставит перед ней сияющий чистотой стакан и наполняет его чуть теплым молоком. Все как она любит.       — Я забыл отключить будильник и уже не смог уснуть. А ты куда собираешься?       Женщина, жадно осушив свой завтрак, потягивается и, даже в такой ситуации, с грацией дикой кошки поправляет собранные в неуклюжий пучок волосы, отпуская угольный хвост, кончик которого свисает до самой поясницы. Даже такая, несобранная, неряшливая, Чонгуку она кажется самой красивой из тех, кого он знал или видел. Гораздо красивее той, в какую она мгновенно превращается, касаясь клавиш рояля на очередном своем концерте или даже в этой самой гостиной. Самая прекрасная, но после мамы, конечно. И тетя совсем не против быть второй в сердце своего драгоценного племянника.       — У меня первый проигрыш с оркестром выпускников консерватории. Будем знакомиться, — медленно погружаясь в дрему и подпирая тяжелую голову рукой, тихо бормочет женщина. — Прости, что не могу пойти с тобой, зайчик.       Чонгук глухо шмыгает носом, допивая остатки молока прямо из графина. Он дает тете еще минуту помечтать о возвращении в кровать, но все же стучит пальцами по столу.       — Собираешься и их запугать? — дразнится парень, напоминая о обжигающем темпераменте пианистки. — И тебе незачем ехать со мной. Мне не пять лет.       Она медленно открывает глаза и загадочно улыбается, пристально глядя в ответ, но ничего не говорит. Привыкнув за эти два года, что Гук живет с ней, к его непривычной мягкости, которая когда-то была совершенно с ним несовместима, она все еще часто улавливает нотки былой чужой уверенности. Человек просто не способен измениться во всем, даже под влиянием самых непростых обстоятельств.       — Мне стоит принять ванну, — мгновенно меняет тему она, вскакивая с места. — А ты можешь продолжать, — рассеянно оборачивается к горе белья, — хозяйничать.       — Да, мэм.       Тетя, подмигнув Чонгуку, легкой походкой возвращается к себе, а тот в свое остывшее кресло. Он прервал выступление пианиста на финале очередного произведения, так что фокусируется уже на следующем.       Втором концерте Прокофьева.       И его Чонгук помнит слишком отчетливо. ***       «Ублюдок…»       Чонгук с усмешкой перечитывает входящее сообщение с неизвестного номера, стуча штангой в языке по зубам и раскидывая вещи по постели, больше переживая из-за предстоящего выбора.       — Свитер или рубашка? — вдруг выкрикивает он, кидая мобильный в сторону.       В комнату заглядывает женщина, поправляющая непослушный локон и теребя в руке баллончик с лаком для волос.       — Чонгук-и, надень тот зеленый свитер? Хотя бы раз, — просит она, двигая створки огромного забитого шкафа.       — Мам! — недовольно отзывается Гук, не желая наряжаться в это позорище. По его мнению. — Этот цвет… Будто на меня кого-то вырвало. Серьезно.       Гук держит вешалку с «мусором» на расстоянии вытянутой руки и смотрит с огромным подозрением.       — Только попробуй сказать это тете, — грозит женщина пальцем, нахмурив густые ровные брови, — будь хорошим мальчиком. Она будет рада видеть на тебе свой подарок. Ты меня услышал? И сними пирсинг, разбойник.       Гук только и может ворчать, пока натягивает на себя кашемировый ужас, который, к слову, отлично на нем сидит. Как, впрочем, и все остальное.       — Как закончишь, помоги мне залачить эту штуку, — просит она уже за дверью, так и не справившись с непослушной прядью.       Парень разок ухмыляется, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале, пока снимает кольцо за кольцом с увешанных ими ушей, с губы и брови. Оставив свои драгоценности под звуки собственного недовольного сопения и с ощущением пустоты и непривычной легкости, подбирает с подушки телефон и набирает заученный номер.       — Гук-а? — отзывается хриплый и немного смазанный голос на том конце. — Когда ты приедешь?       — Что? — тихо смеется Чонгук, уже догадавшись, чем занят его парень и вся их компания. — Я сегодня ужинаю с родителями, идиот.       — Вот пидор, — огрызается Тэхен и, кажется, отдает телефон кому-то, чей голос звучит чуть тверже.       — Лихен, как все прошло? Деньги так и не получили? — чуть тише интересуется Чон, оборачиваясь на дверь, чтобы убедиться, что никто не услышит.       — Этот сопляк… — срывается друг и тут же просит кого-то убрать стакан от своего лица. — Он стал умолять об еще одной неделе. Блять. Ну и Тэ вышел из себя.       — Так и знал, что его рук дело.       — Поэтому тебе и нужно было быть с нами! Кроме тебя он никого не слушает.       — Насколько все плохо? — любопытствует Гук, запихивая в сумку более привычную для себя одежду, надеясь, что на предстоящем ужине подвернется момент переодеться.       — Черт знает. Рука точно сломана, и пара ребер. Может сотрясение. Блять, мы бы точно облажались, если бы нас ботан из параллельного не спалил. Он Бома на себе оттуда утащил.       Кажется, Лихен вышел на улицу или в другое помещение, потому что посторонние шумы стихли и Гуку не нужно напрягаться, чтобы все расслышать.       — Кто?       Дело может принять неприятные обороты, если этот герой сообразит проболтаться, но Гук слышит имя и, на секунду подвиснув, хмуро хмыкает.       — Чимин, значит…       — Знаешь его? — интересуется Лихен, немного напуганный возможно предстоящими проблемами. Оттого и алкоголь в горло не лезет, в отличие от остальных, которые уже несколько раз забыли о том, что только что искалечили человека.       — Да, я разберусь. А ты пригляди за бесом, чтобы не лез ни к кому.       — Я вам что, хранитель верности? Не буду я его за ремень держать! Он же неадекват!       — Лихен.       Тихо, не повышая в ответ голос, как-то слишком безэмоционально и чуть-чуть пугающе для парня в трубке, требует Чонгук. Лихен стонет, но вынужденно соглашается, а Чон благодарит, чем каждый раз обнажает свое откуда-то взявшееся и для всех непривычное воспитание.       «Чимин, не лезь в это. Бом знал, на что идет.»       После разговора он быстро отправляет сообщение на тот самый неизвестный номер и только сейчас отзывается на мамин крик о помощи. Уже в ванной, стоя позади прихорашивающейся перед зеркалом мамы, он пытается сообразить, как понадежнее закрепить пару прядей на ее макушке и попутно рассуждает о том, как же они с Чимином, другом, с которым когда-то были не разлей вода, оказались вот в таком вот положении и отношениях. И причину не так трудно найти в себе. Проблема лишь в том, что это напряжение между ними не совсем устраивает Чонгука. А Пак просто не хочет разделять новые, не совсем здоровые увлечения, потому уже который год не здоровается с ним в стенах школы и везде за ее пределами. А Чонгук просто подыгрывает.       — Отец, наверное, уже уснул, — осознавая свою вину, хихикает женщина, последний раз проводя рубиновой помадой по пухлым губам. — Иди в машину. Я сейчас спущусь.       Гук, прихватив из комнаты куртку и сумку с запасным вариантом, послушно спускается в гараж и молча забирается на заднее сидение мерседеса, громко выдыхая в тишину.       — Может сгоняем до Сабвэя, пока твоя мама собирается? — не отрываясь от сборника видео в планшете, предлагает старший, а Чонгук дергает носом, наслаждаясь ванильным ароматом средств для полировки салона.       — Мы и до тети успеем скататься.       Парень смеется, протискиваясь между передними сидениями и заглядывая в экран.       — Это, — выбирает видео вместо отца, который замирает, разглядывая «чистое» от пирсинга лицо сына.       — Вау, — только и произносит старший, когда салон заполняет вступление из второго концерта Прокофьева. — Снова в человека превратился?       Чонгук на это лишь высовывает язык, демонстрируя свой маленький протест в виде титановой штанги в языке, заставляя рассмеяться и отца. Но музыка быстро отвлекает их от посторонних мыслей.       — Уже придумал, что сыграешь в качестве подарка? — прикрыв глаза и уже даже не считая минуты до появления последнего пассажира, интересуется мужчина.       — Может это? — поймав настроение чужого спокойствия рассуждает Гук и слышит тихое мычание в ответ, означающее удовлетворенное «да».       В этот вечер они все же успевают к началу торжества. Тетя, сияющая ярче любой звезды в свой вечер, радостно встречает близких, не отказывая себе в сюсюканиях с любимым и, на минутку, давно не маленьким племянником. Зеленый свитер перестает раздражать Гука, как прежде, когда он видит радостную улыбку тети, и на весь оставшийся вечер совсем забывает о нем. А мобильный забывается в куртке, отмечающие свою неудачу друзья тоже где-то в потерянных мыслях. Тетя, уже избавившись от шпилек и сменив тесное, сшитое на заказ коктейльное платье цвета ночи на классические брюки и шелковую пастельно-розовую рубашку, расслабленно сидит рядом с Чонгуком за белым роялем и, прикрыв глаза, как и все оставшиеся до поздней ночи гости, впитывает каждую ноту и их отзвуки. Ровные и чистые, каким только и позволяет раздаваться Чонгук под своими умелыми пальцами.       Уже позже, оставшись только в тесном семейном кругу, Гук вспоминает проверить мобильный и видит смс от Лихена о том, что Тэхен умудрился ускользнуть с каким-то студентом в неизвестном направлении. Предвидевший это, но от этого не менее взбешенный, Чонгук упрашивает отца ехать домой, а старшим только и остается, что лениво согласиться. Они дожидаются водителя, долго прощаются с именинницей, а еще у них хватает сил болтать о какой-то ерунде всю дорогу. Шоссе непривычно пустует, а разбушевавшаяся метель за окном заставляет осторожного водителя сбавить скорость хотя бы до разрешенной правилами.       Попытки дозвониться или достучаться в смс до Тэхена Чонгук предпринял и все безуспешно. Мама тихо интересуется, что у сына такое приключилось, но тот лишь отстраненно мотает головой и впадает в легкую дрему, успев подложить под голову скомканную куртку. А старшие продолжают свои взрослые разговоры, обмениваются до смешного глупыми шутками, с которых парень улыбается сквозь сон.       В машине он умудряется действительно поспать лишь пару минут, прежде чем слышит мерзкий скрип тормозов и сокрушающий громкий удар. Из-за испуга и страха Гук почти не чувствует боли, когда ударяется головой о дверь, а вот мамин крик и то, как резко он обрывается, пропускает через всего себя. Их кидает по сидению, и, кажется, авто несколько раз переворачивается. Гук точно ощущает металлический привкус на разбитых губах и какое-то отсутствие собственного тела. И слышит последнее хриплое «Чонгук» отца, прежде чем проваливается в свой настоящий сон, как оказывается, длинною в полгода. ***       — Чонгук? Милый, подойди, пожалуйста?       Тетя пытается дозваться до племянника, который даже не замечает, как запись концерта подошла к концу. В руке мятая белая футболка, все еще не сложенная, а на глазах что-то похожее на подступающие слезы. Но это не они, а если и так, то Чонгук не позволит тем скатиться. Он отпускает из рук тряпку, вытирает мокрые глаза и, по привычке стерпев легкое головокружение, идет на отчаянный зов.       — Зачем тебе платье? — слегка улыбнувшись, Гук пересекает чужую комнату по пути к гардеробной и без лишних слов подходит сзади, чтобы помочь тете с молнией, что тянется вдоль всего ее позвоночника. — Это же просто репетиция.       — Мне нужно произвести впечатление.       — Для этого тебе не нужно какое-то платье.       Это не лесть и не попытка приукрасить действительность. Перед ним действительно эффектная женщина, и будь она хоть в домашнем халате и тапочках-кроликах, люди будут с восхищением оборачиваться, чтобы посмотреть и запомнить. Но эта женщина чересчур избирательна, слишком зациклена на музыке и заботе о Чонгуке, потому рядом с ней не надежный мужчина, а еще плохо приспособленный к новой жизни племянник, полностью разделяющий ее интересы. И ее это вполне устраивает.       — Ох, мне же сегодня приснился братишка, — с улыбкой оборачивается тетя и легким касанием к чужой щеке благодарит за помощь. — Вывел меня из себя, представляешь? Там был небольшой зал, заполненный людьми, а я почему-то так волновалась идти на сцену… А твой отец просто сидел в первом ряду и чихал. Не давал мне вступить!       Чонгуку не хочется возвращаться к своему одиночеству прямо сейчас, поэтому он устраивается на низком пуфике в углу светлой гардеробной, наблюдая за тем, как тетя подбирает подходящую обувь, и слушает ее неторопливый рассказ. Со времен чудесного пробуждения Гук не видел ни одного сна, поэтому не может похвастаться чем-то подобным. И с удовольствием слушает о чужих.       — Он бы никогда так не сделал, — защищает Чонгук отца и мотает головой, когда тетя показывает хрупкие изящные босоножки, усыпанные стразами.       — Да, — задумчиво соглашается женщина. — Он часто задирал меня в детстве, но скорее задержал бы дыхание, чем сорвал выступление. Понятия не имею, что этот сон значит.       Чонгук соглашается на консервативные бежевые лодочки, что так отлично вписываются в образ пианистки, и вспоминает, что самому тоже стоит привести себя в порядок перед знакомством с новым и, можно сказать, первым преподавателем.       — Не волнуешься?       Гук поднимает потерянный взгляд, не сразу понимая, к чему такой вопрос.       — А что такого? Я должен?       — Ты ни перед кем, кроме меня и Чимина не играл с тех пор. Я немного переживаю.       А вот сам Чонгук ничего, кроме любопытства пока что не испытывает. У него нет далеко идущих планов и мечты стать известным, чтобы его имя было у всех на устах. Его не интересует популярность, которой так наслаждается тетя, хоть и заслуженно. Просто хочет вернуть хотя бы то, что вообще может. Что-то родное из прошлого, большую часть которого или безвозвратно потерял или от которой добровольно отказался.       — Все будет хорошо, — успокаивает их обоих Чонгук.       Звучит убедительно, чем тетя и довольствуется, наконец, отправляясь на репетицию.       Гора белья, с которой Гук не мог справиться целое утро, уже аккуратно сложена. Завтрак на скорую руку, быстрый душ и легкая переписка с Чимином, который обещал подъехать в течение получаса.       Парень стоит возле шкафа, небрежно шурша мокрым полотенцем на макушке, и думает, как стоит одеться для первой встречи с преподавателем.       В шкафу нет ничего, что напоминало бы ему о прошлых предпочтениях. Ни байкерских курток, ни кожаных штанов, ни футболок с непристойными принтами. Все это резко перестало интересовать Чонгука. Как он потерял интерес к себе прошлому, так и все, что его тогда окружало, отвернулось от него. Острые ощущения, «друзья» и даже Тэхен. Тетя поговаривала, что какой-то подозрительный парень навещал Гука в реанимации несколько дней после катастрофы, но визиты прекратились резко и так же без объяснений. Ничего не изменилось и тогда, когда Гук очнулся от длительной комы, не помня половины себя и произошедшего.       По какой-то неизвестной причине только Чимин посчитал нужным быть рядом. По старой настоящей дружбе или ведомый желанием помочь Гуку в поиске верного пути, он часто менялся с тетей дежурством у кровати тогда еще безвольного тела. И только они двое еще на что-то надеялись, когда Чонгуку было больно, тяжело, когда его слушались разве что глаза и хотелось по-настоящему умереть.       «Тебе идут светлые тона, сынок», — слышит Чонгук в своей голове шепот матери и улыбается, глядя на свое отражение в зеркале.       Шрамы и рубцы на теле, руках и шее прячутся под белой водолазкой, узкими голубыми джинсами и теми самыми носками с ромашками. Проходя курсы реабилитации, Чонгуку рекомендовали тренировать мелкую моторику рук, предложив банальную вышивку, так что теперь он обеспечен носками с авторским рисунком на всю оставшуюся жизнь. Даже Чимин и тетя получили такие в подарок.       Чонгука полностью устраивает то, что он видит перед собой и уже не представляет себя другим. И даже не пытается принизить свои успехи, считая, что проделал отличную работу и продолжает двигаться в нужном направлении.       — Да, хороший выбор, мам.