crescendo

      С наступлением холодов, Чонгуку даже близкая к нулю температура кажется невыносимой. Словно луковица, он тратит добрых пять минут, чтобы перед очередным уроком избавиться от нескольких слоев одежды, и еще столько же уходит на то, чтобы согреться горячим чаем, который каждый раз стоит для него на краю рабочего стола Юнги. Место рядом теперь не принадлежит Хосоку, который без лишних слов занимает обычно пустующее кресло возле батареи. А Чонгук, обхватив горячую кружку, тратит отведенные на такие обязательные приготовления минуты на болтовню со старшим. Тот вроде и занят чем-то своим, но внимательно парня слушает и даже что-то внятное отвечает.       С момента их первого концерта, они совершили еще несколько попыток, для закрепления. И последнее выступление зарубежного ансамбля с каверами на популярную современную музыку далось Чонгуку в разы проще. Все еще отвлекаясь на разговоры с Юнги, ему удалось похлопать со всеми остальными в зале, когда со сцены сорвались последние ноты. Без желания сбежать, без приступов тошноты или обмороков. Настоящий прорыв, который он разделил с Юнги.       Очередное занятие в таком уже родном классе, кружка с чаем, верхняя одежда в куче рядом. Разговоры уступают место игре Мины, которая сегодня немного опоздала и вынуждена задержаться, чтобы отыграть зачетное произведение этого семестра еще раз. Чонгук, чувствуя себя почти как дома и скинув обувь, сидит, поджав ноги, чтобы те скорее отогрелись. Наблюдает за аккуратной игрой девочки и взмахами ее тоненьких ручек.       — Мы же уже разбирали похожее упражнение раньше, — посматривая в тетрадь по сольфеджио, любопытствует Юнги, когда Мина заканчивает музицировать.       В этот раз очередь Чонгука помогать маленькой подруге с трудно ей дающимся предметом, что парень делает с той же легкостью, что и учитель.       Мина смущенно мнется, отвечая легким поклоном, и робко сознается, что учитель Ким кажется ей каким-то пугающим. Юнги с трудом сдерживает смех, потому что Ким Намджун априори не имеет ничего общего с чем-то пугающим и уж тем-более таковым не является. Тот совсем недавно начал работать с детьми, поэтому просто еще не адаптировался к этой среде.       — Вот, отдай сегодня это ему, — протягивает Юнги мятную конфету девочке. — И попроси объяснить тему еще раз. Уверен, что он обидится, если узнает, что вместо него ты просишь помощи у нас.       Чонгук смотрит на еще одну конфету в руке старшего и, хлопая глазами, выпрашивает сладость и себе.       — Большим мальчикам не положено, — дразнится Мин, чувствуя себя сегодня особенно хорошо. По неясной ему самому причине.       Он отдает и вторую конфету Мине, предлагая угощаться, но та благородно отдает ее Чонгуку, которому даже не совестно.       — Учитель Ким отменил сегодняшнее занятие, — жмет плечами девочка и начинает собираться, но замирает на месте, когда Чонгук быстро натягивает на ноги сменку и садится за пианино.       — А можно я послушаю? — с ярким блеском в глазах просит она, сжимая в руках раскраску, всю обклеенную распечатанными нотами.       — Прости, Мина…       — Да, ты можешь остаться, — перебивает ученика Юнги и предлагает малышке присесть. — Если обещаешь не шуметь.       — Хен! — озадаченно и тихо требует объяснений Чонгук, когда девочка с превеликим удовольствием устраивается поудобнее.       Юнги коротко кивает Чонгуку и поднимается с места, чтобы придвинуть еще один стул к инструменту. Младший вяло двигается к своей половине, соображая, что они собираются играть отточенного долгими практиками Эгмонта в четыре руки.       — Всего один зритель, Чонгук, — тихо оправдывается Мин, листая страницы до нужного произведения. — Уже пора двигаться дальше, ты так не думаешь?       Чонгук ничего не отвечает и зачем-то постукивает по ноте си, будто так собирается с духом.       — Что чувствуешь? — уже как чертов доктор интересуется симптомами Юнги, убирая руку Гука от несчастной клавиши. — Руки, вроде, не дрожат.       — Просто не по себе.       — Это не экзамен, а Мина далеко не профессионал, так что расслабь булки и делай так, как всегда: смотри в ноты, считай и слушай.       Голос старшего тихий, глубокий и успокаивающий. Под такой только засыпать, слушая сказки. И Гуку, собственно, ничего не остается, как принять очередной вызов. Он давно вверил себя в эти руки, которые прямо сейчас покрывают клавиши рядом, и ни разу еще об этом не пожалел.       Мелодия, что днем ранее звучала под руками Гука практически идеально, в этот раз снова плывет и обрывается, а гармония общего звучания моментами проседает. Но Юнги продолжает спокойно подстраиваться, лишь иногда бормоча, что и как стоит сделать. Он в курсе, что Гук и без него все это знает и дело совсем не в невнимательности, поэтому просто не способен выйти из себя из-за очередной ошибки.       Может если кто-то, с навыками их самих, или та же Чон Хваен услышали бы это, то попросили скорее прекратить издевательство над искусством и бедным инструментом. Однако Мина, которая с замиранием сердца и восторгом болтает ножками, глядя двум парням, что сидят плечом к плечу, в спины, даже фальши не улавливает. Кажется, она наслаждается просто обычным присутствием. Когда произведение подходит к концу, и все начинается по-новой, она соскакивает с места, тихо подходит к инструменту и неотрывно смотрит за движением чужих больших рук. Ее пальцы едва берут октаву, когда длинные пальцы старших все полторы. Чонгук снова ошибается, когда непроизвольно отводит к малышке немного обеспокоенный взгляд.       — Смотри в ноты, Гук-а, — напоминает Юнги и подмигивает ученице, которая смотрит в ответ, немо прося постоять вот здесь рядом.       — Тебе нравится? — спрашивает Юнги у нее, прекрасно слыша, как меняется их игра на более уверенную.       — Очень… — задумчиво тянет она и цепляется за рубашку Чонгука, будто ей необходимо за что-то держаться. — Я тоже хочу так же.       Мин смотрит то на малышку, то на Чонгука, и с непосильным трудом пытается сдержать улыбку от такой похожей эмоции на лицах обоих. Не то улыбка, не то смятение, что-то среднее, но точно от переполняющего их восторга и любви к музыке. И что тоже не ускользает от Мина, так так же увлеченный происходящим Хосок, который сидит в таком «не к месту» кресле и покачивает головой в такт.       Момент, похожий на сцену из какого-то фильма, должен рано или поздно закончиться. А вместо титров — сияющий Чонгук со своей улыбкой на половину лица, дающий «пять» маленькой слушательнице.       — Ну и хватит на сегодня, — подытоживает Юнги, возвращаясь на свое место у стола. — Помучаем его потом еще как-нибудь.       Мина послушно собирает вещи и оставляет старших одних. Юнги держит непонятную паузу, а Гуку только и остается, как перевернуть страницу хрестоматии до следующего по списку произведения и начать играть. Как умеет, как может и стремясь к тому, чтобы играть, как хочет.       Надобность в советах или чутком надзоре старшего давно пропала, так как этот этап уже пройден. Он не посвящает Гука в свои планы, если таковые и имеет. Но даже это безмолвие не может нарушить тот уют и спокойствие, которое царит в моменты этих коротких занятий.       «Эта мелодия мне больше нравится», — шепчет за спиной Хосок, заставляя Юнги обернуться.       — Да, мне тоже, — неожиданно отвечает вслух и замирает в ожидании реакции Чонгука.       Но тот продолжает играть, с загадочной улыбкой кивая головой от нот к клавишам.       — В смысле, — пытается оправдаться Мин, хотя его никто и не просит. — Тоже рад, что у тебя вышло.       — Ага.       «Ага!»       Что бы это значило, Юнги вдруг очень интересно.       Но вот для самого Чонгука подобное поведение старшего совсем не в новинку. Он уже давно заметил, как тот говорит сам с собой, улыбается или сердится в пустоту, даже когда это совсем не к месту. Это казалось странным, но только до тех пор, пока Гук не осознал, что сам со стороны выглядит и ведет себя так же. За роялем, на кухне за приготовлением завтрака, на прогулке, он может говорить с мамой или отцом, как если бы те были рядом.       Эта их «общая» и какая-то личная черта, которой они не хотят делиться, но она у них есть.       Когда урок подходит к концу, а Минхо, тот самый мальчик с большими очками, чьи занятия всегда после Гука, терпеливо ждет в холле, когда его позовут, Юнги вдруг задается одним вопросом. Стоило спросить об этом гораздо раньше.       — Чонгук, — тот поднимает взгляд, пока поверх рубашки натягивает первый свитер. Да, он не последний. — Почему сейчас тебе так сложно? Нет… Как думаешь, почему раньше тебе все это, — машет рукой на рояль, — давалось проще?       Гук с минуту молчит, пока выворачивает вторую и какую-то уж больно пушистую кофту. И улыбается, но Юнги эта улыбка кажется какой-то натянутой.       — Наверное, потому, что мне было наплевать. На все, — ныряет он в горлышко кофты и тут же разглаживает образовавшиеся под ней складки. — И всех. По большей части. И если я что-то хотел, то обычно просто получал это.       Звучит очень красиво и заманчиво, но вот к чему все это безрассудство привело. И Чонгук до сих пор не может найти достаточно плюсов в сложившейся ситуации. Только вроде таких, как знакомство с Юнги и возрождение дружбы с Чимином.       — Хочешь сказать, что был говнюком? Не могу себе представить.       Юнги немного смешно, потому что вот это вот существо, в трех кофтах, носках с ромашками, тягой к сладкому и слезами, застилающими его глаза только от одной красивой мелодии не способно быть таким, «другим».       Но есть ситуации, которые меняют людей до совершенно незнакомых, противоположных, о чем Мин знает на собственном горьком опыте.       — Все будет хорошо, — улыбаясь, для чего-то подбадривает Юнги и двигает к краю стола мятную конфету. Как просто находить правильные слова для всех, кроме себя.       — Все уже хорошо.       Гук ловко закидывает конфету в рот, прячет пушистую гриву под ядерно-синей шапкой, переобувается, закутывается в огромную дутую куртку и снова превращается в откормленного медвежонка, забавляя старшего.       — Сначала закажи такси.       — Я уже, — кривляется парень и подмигивает хену, но угроза затрещины от него заставляет испариться из кабинета.       — Точно говнюк, — ворчит Юнги, отпивая немного остывшего чая, и жаль, не видит своего счастливого отражения.       Чонгук не то, чтобы испаряется. Он несется по лестнице сломя голову и влетает в подъехавшую к школе машину, тут же обхватывая себя руками. И совсем не от холода, а от того, как бьется неспокойное сердце. Нужно быть невинным дурачком, чтобы не понять, с чего вдруг такая паника. И это не случилось как-то резко или прямо внезапно, но мысль о том, что Юнги ему нравится, промелькнула буквально только что, в классе, в последнюю минуту с ним наедине. Нравится в самом романтическом плане.       — Идиот, — сокрушается Чонгук, не зная, то ли плакать, то ли радоваться. И лишь на половине пути к дому его осеняет, что он все еще не пристегнут.       Дома, в спешке отогревшись под горячим душем и переодевшись в самую свою теплую пижаму, Гук пытается отвлечься, издеваясь над несчастным раритетным инструментом. Он перебирает этюды, делает кучу ошибок, но все равно продолжает, лишь бы не утонуть в размышлениях. И это безумие продолжается до тех пор, пока не звонит Чимин.       — Ты не занят?       — Нет! — как-то эмоционально выходит. — Совсем не занят. И мне скучно, так что было бы круто, если бы ты приехал. Да.       Чимин пару секунд молчит, совсем немного оглохнув от крика в трубку, и просто просит подождать его полчаса. Еще полчаса бесстыже плохой игры на рояле.       Когда Чимин появляется на пороге квартиры, Чонгука все же немного отпускает. Он даже предлагает заказать какой-нибудь еды и замечает отблески чужого беспокойства, наконец, вспоминая, что Чимин хотел что-то рассказать. Но тот соглашается на доставку, а в ожидании — на партию игры. И только когда они, отложив джойстики, приступают к еде, Чимин начинает свой рассказ.       — Помнишь, я ходил на встречу выпускников?       Чонгук мычит с набитым жареной курочкой ртом, часто кивая.       — Тогда я обменялся номерами с Вонхо, — не зная, есть ли в оборванных воспоминаниях Чонгука человек с таким именем, делает короткую паузу. — И вот сегодня утром он вдруг позвонил мне…       — Чимин, — проглотив добрых три куриных ножки, Гук тяжело вздыхает и перебивает друга. — Кажется, я влюбился.       Оба смотрят друг на друга так, словно сознаются в чем-то постыдном. Чимин в спешке вытирает руки салфеткой и тянет Гука за рукав, чтобы с пола перетянуть на мягкий диван.       — Что, прости? — зачем-то переспрашивает, хотя все прекрасно расслышал с первого раза.       — Юнги-хен… Он… — не может сформулировать Гук, швыряясь пальцами в своих волосах, а Чимин восторженно хихикает, словно забывает собственные важные новости.       — Ты вкрашился в своего учителя? О мой бог.       — Да ладно тебе. Не так уж и удивительно.       — О да, ты давно от него без ума. Хорошо, что ты в курсе. Но что насчет него?       Вопрос застает врасплох. Очевидно, что для Юнги Чонгук не больше, чем очередной ученик. Да, который требует больше времени и, может, нервов, но что в отношении старшего можно выделить? Все эти их задушевные разговоры, всегда готовый горячий чай, ждущий Чонгука два раза в неделю, вылазки в «поле», которые свиданием точно не назовешь.       Совсем ничего особенного. Для старшего так уж точно.       — А что на его счет? Может, у него вообще девушка есть, — словно осеняет Чонгука и, наконец, отпускает неудержимое волнение. — Точно.       Чимин кренит голову вбок, как отражение будто уже отвергнутого друга, и улыбается с каким-то состраданием, что ли. После затворничества в три года, угораздило же его напороться на такую «сложную» влюбленность.       — Ты можешь попробовать сблизиться с ним, чтобы понять наверняка. Только не переусердствуй, ага? Ты же ничего в отношениях не смыслишь. И твоя реабилитация еще в самом разгаре.       Чимин знает, о чем говорит. Знает все, что было раньше и что «это» не имеет ничего общего с настоящим сегодняшним Чонгуком, который, вот честно, порой слишком очарователен, чтобы окружающие понимали его до конца.       — Не знаю… Может стоит сменить прическу? — рассуждает Чонгук, вытягивая длинную прядь перед глазами, а те смешно собираются в кучку. — Мне это вообще как-то поможет?       Чимин, даже не пряча родительской теплой улыбки, горделиво урчит и растекается по дивану, протягивая руку к пушистым волосам друга.       — Я буду по ним скучать, — чуть ли не сюсюкаясь, как с младенцем, тянет он, за что и получает по надоедливым ручонкам.       — Ты их ненавидишь.       Чимин даже не отрицает, все еще лелея надежды на возвращение черного цвета в жизнь и гардероб Чонгука, который тот упрямо бойкотирует.       — Не вини меня. Выглядишь, как оборванец.       Они снова прерываются на перекус, пока Чонгук не напоминает про какие-то важные новости друга, улыбка с лица которого медленно растворяется.       — Мне сказали, что тебя кто-то ищет.       — Меня? — под глубокий и немного обреченный вздох, Чонгук пытается оторвать здоровенный кусок сырной пиццы. — Зачем?       — Чонгу, я не знаю. Но это наверняка кто-то из твоих… Эм, друзей?       Это кажется чем-то забавным и малоправдоподобным, потому что кому он может понадобиться спустя столько времени.       — Может кто-то жаждет отмщения? — будто закадровым голосом из фильма рассуждает Чонгук и делает вид, что ему все равно. — Что ж, их право.       — Чонгук!       — Да что? — он не успевает откусить еще немного, как роняет ароматный кусочек обратно в коробку, тут же отряхивая руки от невидимых крошек и устало улыбаясь. — Я же шучу. Да и какая разница? Все равно же никуда не хожу, кроме школы.       Чимину не внушают доверия слова Гука, и уж тем-более его нарочитое спокойствие. То, с каким усердием он избавлялся от всего, что связано с прошлым, и как настойчиво отказывается поднимать часть своих воспоминаний из глубин сознания, с этой хладнокровной позицией совсем не сочетается. А Чонгук просто не хочет волновать друга, который и так слишком о нем печется до сих пор.       После их посиделок, последних кусков уже остывшей курицы и партии в приставку, друг уходит с грузом недосказанности между ними, но взяв обещание с Чонгука, что тот обязательно скажет, если произойдет что-то непредвиденное. А еще просит прислать фото, если терпение парня все же лопнет и он избавится от сеновала на своей голове.       А Чонгук и не думает долго. Хорошенько выспавшись, поворковав с тетей за завтраком и умолчав о предстоящих крохотных изменениях, идет в ближайшую парикмахерскую. Он без какого-либо сожаления смотрит на себя в зеркале, пока ловкий парень прыгает вокруг него, щелкая ножницами и болтая о только ему известной ерунде. Сидеть неподвижно в кресле почти три часа действительно утомительно, но когда с волос смывают остатки кератина и краски, огненными щипцами вытягивают последнюю прядь и пытаются что-то сотворить с помощью геля, Чонгука разворачивают обратно к зеркалу, то ожидание быстро окупается.       Он смотрит на свое отражение, на непривычно короткие волосы, переливающиеся на свету из-за массы уходовых средств и на пару тонов светлее, подбритые виски. Парень напротив вроде знаком Чонгуку, но почему-то менее приятен, чем тот, прошлый. Ему немного некомфортно, хоть и знает прекрасно, что выглядит просто отлично. Об этом не перестает говорить и тот, чьих это рук дело.       — Простите, а можете меня сфотографировать? — протягивая мобильный, любезно просит Гук.       Парень делает несколько снимков, вертя в руках телефон под разными углами, с трудом сдерживаясь, чтобы не попросить попозировать, и возвращает устройство. Чонгуку не нравится фотографироваться, но мнение Чимина все же хочется узнать, а самому себя снимать вообще как-то неловко.       Уже дома, разогревая оставшиеся куски пиццы и попивая разбавленный молоком кофе, он отправляет снимок другу и попутно размышляет, скажет ли Юнги что-нибудь по этому поводу, когда тоже увидит.       «Чонгук-и, кто это?»       «Не смешно. Выгляжу старше?»       Гук покусывает изнутри губы и смотрит на фото снова, а рука сама тянется пошвыряться в приятных на ощупь волосах. Теперь предстоит каждое утро потеть перед зеркалом, чтобы сохранить возможно бесполезные старания.       «Хехе. Ты выглядишь просто потрясно! Наконец-то т_т»       Это не ответ на его вопрос, но и этот вполне устраивает.