crescendo

      Новое утро для Юнги начинается с таблеток от головной боли и двух кружек крепкого кофе. Он не пытается проснуться, потому что за ночь даже глаз не сомкнул. Все волшебство вчерашнего дня рассеялось, когда, закончив с последним учеником, он не обнаружил рядом Хосока. Мин пытался говорить с тем, кого не видит, продолжал просить его вернуться и всю ночь вертелся по сторонам, надеясь, что видение объявится с минуты на минуту. Но ничего не работало. Внутри, где-то возле сердца, нарастала неуправляемая паника, а в голове рой запутанных мыслей, почему это вообще происходит. В горло и кусок не лезет, поэтому от голода, недостатка сна и тревожности к вечеру Юнги не чувствует себя живым. Руки тянутся к снотворному, но и оно оказывается в дальнем ящике стола со всеми другими лекарствами, от которых так долго отказывается. Что, если Хосок вернется?       Мин жмурит глаза до бесшумных разрядов молний под веками и снова открывает, переворачивается на другой бок, задерживая рассеянный взгляд на загоревшемся экране телефона. Он берет его в руку, но тут же отшвыривает в сторону, не зная, на какое по счету сообщение от Чонгука не отвечает.       Все дело в нем, в этом парне, появление которого виновато в его чертовой бессоннице. Хосок исчезает уже в который раз, и каждый, когда этот парень рядом. Но впервые драгоценного спутника Юнги нет так долго. И ему страшно. А еще он злится, потому что все равно хочет ответить Чонгуку.       Проходит еще час, и время близится к полуночи. Мин не думает о том, что ученик уже пошел спать, а просто звонит. Ждет три длинных гудка и вздрагивает, когда слышит хриплое «Хен?» на том конце.       Они разговаривают долго, обо всем, но только что касается музыки. И тогда, когда младший получает ответы на заданные вопросы, задает еще один, который заставляет Юнги замолчать на пару секунд.       — Ты в порядке?       Юнги не в порядке. Ему странно и смешно с того, что одновременно хочется сбросить звонок и проговорить с Гуком хоть всю ночь. Нет желания оставаться одному, а думать, что до этого и так все время был одинок, вообще страшно. Но старший не признается. Врет о том, что все в хорошо и зачем-то просит не беспокоиться. Спустя еще полчаса пустой, но такой необходимой болтовни, Юнги отдаленно слышит чей-то голос в трубке.       «Заканчивай трындеть. Спи уже!»       Чонгук тихо извиняется перед Юнги и желает ему спокойной ночи, а старший матерится про себя, но в ответ желает того же. А когда в ухе раздается пара коротких гудков, снова кидает телефон в сторону и все же идет за таблетками, которые должны помочь ему уснуть.       К вечеру уже следующего дня, когда Юнги с трудом проводит последнее занятие, он покупает в круглосуточном магазинчике возле дома пару бутылок соджу, падает на пол у свой кровати и выпивает, ничем не закусывая. А Чонгук будто чувствует, когда самое время напомнить о себе. Снова пишет что-то, а Юнги в пьяном угаре даже не может выговорить слово «тональность», с которой связан его вопрос. Даже не вникает в суть и без причины перезванивает.       У Чонгука приятный голос. Чаще мягкий и успокаивающий, но тембр незаметно опускается, когда тема разговора уходит в далекие дали. Он посмеивается в трубку с пьяного бреда Юнги и позволяет себе опустить давно потерянные формальности. Когда старший совсем забывается и начинает болтать про пропавшего Хосока, удивительным образом избегая правды о том, что он, блять, воображаемый, Чонгук становится раздражающе молчаливым. Мычит и вздыхает, коротко отвечая. Мину это не нравится, как и то, что все же болтает лишнее.       — Спокойной ночи, — с трудом проговаривает Юнги и, пытаясь забраться на кровать, кряхтит, потому что ноги затекли.       — Не пей больше, — просит Гук в ответ и как-то отрешенно вздыхает. — Спокойной ночи.       Юнги пытается рассуждать, почему настроение Чонгука резко изменилось, и делает странный и немного раздражающий вывод, как тут же проваливается в крепкий сон.       Было бы замечательно забыть эти ночные откровения по утру, когда голова ломится еще и от похмелья, но Юнги помнит и, сидя на краю постели и держась за голову, просто надеется, что выводы сделал неправильные. Что он не может нравиться Чонгуку, и что тот для Мина не больше, чем ученик или хотя бы друг.       Горячий душ, крепкий кофе и хлебец вместо завтрака более-менее приводят Юнги в чувства. А еще возвращают Хосока, который, поправляя долбанные носки с ромашками, сидит в заваленном шмотками кресле и ворчит из-за того, что Юнги громко болтает во сне. Мин требует ответа, где тот пропадал все это время, но кроме удивленного взгляда и короткой насмешки получает только неправдоподобное «Здесь, где же еще».       На запястье Хосока, из-под такого привычного для него яркого свитшота, виднеется кончик бледно-розового шрама, которого никогда не было. Юнги теряет дар речи, не понимая, почему это происходит, ведь точно такой же есть у Чонгука, занятие с которым ждет сегодня.       Половину дня, все же умудрившийся поспать Юнги, наконец, уделяет должное внимание своим подопечным. Он улыбается ученикам, потому что понимает, как зависит успешное занятие от его собственного настроя. Но то и дело косится на Хосока, проверяя, не исчез ли он снова. Тот посиживает в кресле, считает овец, насвистывает в такт звучащим мелодиям и улыбается.       Напряжение нарастает, когда занятие Мины подходит к концу. Самое время налить горячего чая Чонгуку, который с минуты на минуту ворвется в класс. Это совершенно бесполезная деталь в их с Чонгуком взаимоотношениях. Часть «работы над ошибками», но почему-то сейчас Юнги неловко, будто делает то, что Хосоку может опять не понравиться. Юнги вообще не до конца понимает, что весь день думает о них троих. Ведь раньше он с удовольствием обсуждал успехи Гука с Хосоком, не боялся этого делать, но пара трудных дней лишили его этой свободы.       Это так бесполезно и так трудно одновременно. Юнги кажется, что он понимает все, но в тоже время не понимает ничего. Даже того, в чем именно запутался и чего конкретно боится. А это всего лишь чувства, которые приходят без приглашения.       Чонгук будто светится, когда появляется в классе. Нет, он не улыбается и не выглядит каким-то счастливым, просто Юнги смотрит на него немного иначе. И даже рад, что не успел сказать о том, что продлил на час их занятие, потому что сегодня вряд ли хватит сил даже на один.       И вместе с тем, старший не замечает, как сам навязчиво смотрит на него. Пока тот переобувается, греет руки о горячую кружку и что-то там бормочет, связанное с последним заданием. Не замечает и того, что вся эта суета из-за чрезмерного внимания. Чонгуку неловко.       Юнги приходит в себя, когда слышит, как в кресле ерзает Хосок, тихо сочиняющий акростих из имени ученика.       — Дай мне пару минут, и начнем, — резко отводит взгляд к журналу старший, с силой сжимая в руке карандаш.       Чонгук не успевает ответить, как его мобильный разрывается от уведомлений. В дороге он успел пожаловаться Чимину, что из-за всякой гадости, что они едят в последнее время, на коже проклевывается пара прыщей.       «А знаешь, когда еще появляются прыщи?»       Гук поднимает взгляд на якобы занятого Юнги и в ожидании решает отвлечься на переписку с другом.       «Почему?»       «Когда долго нет секса хаха. Ты втюрился, вот твое тело и кричит о помощи лол»       Парень давится чаем, обжигая палец и зарабатывая пару мелких пятен на новых джинсах.       «Собирай свои вещи и сваливай из моего дома!»       — Все нормально? — не поднимая головы спрашивает Юнги, решив, что самое время расписать план на первый месяц следующего семестра.       Чонгук смущенно кивает, заверяя, что он в порядке, бросает телефон рядом с кружкой и срывается к инструменту, надеясь, что румянец быстро исчезнет с его лица.       Он расставляет ноты перед собой и начинает наигрывать само собой знакомую Юнги мелодию. Тот, на самом деле не пишет ничего, а прислушивается к разбору Bon Jovi — Wanred dead or alive. Он оборачивается, смотрит на исписанные вручную листы с нотами и звучно выдыхает, испытывая что-то между восторгом и шоком. Длительность, тональность, темп и пометки с артикуляцией почти к каждой нотной строке. И Юнги только сейчас вспоминает, что за эти дни Чонгук ни разу не спросил о том, как пользоваться программой, которую он предложил парню в помощь. Очевидный вопрос о том, сам ли Чонгук делал все записи, застревает в горле, потому что сбивает тихая вибрация чужого мобильного.       Неосознанно Мин прочитывает часть текста сообщения от Чимина, что-то про «голландский штурвал»*, следующее «нам с мелкой ждать тебя?», и хмурит брови, а восхищение чужими способностями сменяется банальным раздражением.       Ничего другого не остается, кроме как взглянуть на Хосока, мотающего головой и довольно улыбающегося. Чонгук увлечен последним проигрышем, а Юнги все ждет, когда ответы на все его вопросы просто упадут с неба. Он словно заперт в непроницаемой стеклянной коробке, видит очевидное, но не может это принять или хотя бы попытаться. И лишь про себя спрашивает, что вообще происходит, как Хосок поворачивается к нему и, от смешка дернув плечами, разбивает все вдребезги:       «Он тебе нравится».       Карандаш из руки старшего летит на пол, а последний такт остается не сыгранным. Чонгук оборачивается, пытается разобрать, что именно заставляет Юнги выглядеть таким рассерженным.       — Просто играй дальше, — цедит сквозь зубы Юнги. Ему так трудно прямо сейчас не вступить в словесную перепалку с Хосоком, который надоедливо над ним смеется, поэтому изо всех сил держится, чтобы не сорваться на ни в чем не повинного парня. — Играй.       Звучит уже как приказ. Чонгука заметно передергивает, но он послушно отворачивается, не понимая, что мог сделать не так. Не то, чтобы он думал, что заслуживает какой-то похвалы за проделанную работу, но старший ведет себя странно, впервые огрызается и буквально источает неприязнь. Это пугает и вдвойне расстраивает. Но Чонгук пробует снова, с другой мелодией, которую еще не закончил разбирать. Он переворачивает те же листы на пюпитре и вступает с аранжировкой другой песни, Scorpions — Rock you like a hurricane. Сумасшедший выбор, который был сделан для того, чтобы проверить себя и свои руки, которые все еще с запинкой справляются с этюдами. Сложно сосредоточиться на игре, когда насквозь пронизывает чей-то холодный взгляд. И ладно бы это был какой-то незнакомец.       Юнги не делает замечаний, когда слышит, как темп сбивается. Он видит, как руки Чонгука напряжены, лоб блестит от очевидного волнения, а брови сдвинуты, потому что тот сам знает обо всех недочетах. Не думай Юнги слишком о многом, тут же попросил бы убрать руки от инструмента и успокоиться, вернуться к предыдущей мелодии или той, что разбирали в прошлый раз. К тому, в чем Чонгук будет уверен. Но напряжение только нарастает. Он так и дожидается того, что запястье парня пронизывает острая боль, из-за которой уши режет отвратительный резкий звук придавленных клавиш, вперемешку с громким стоном Чонгука, который хватается за будто ужаленное место и, словно защищаясь, скрипя под собой стулом, вообще отворачивается от Юнги.       Так ли было необходимо использовать нечто подобное, чтобы прийти в себя? Старший, мгновенно растеряв всю бесполезную злобу, от которой только что сгорал, подрывается с места.       — Чонгук! — обеспокоенно зовет Юнги, опускаясь перед сгорбленным парнем на одно колено и пытаясь поймать его неясный взгляд.       На лице сплошное разочарование. Для Чонгука это словно один большой шаг назад, а ведь только утром, постаравшись забыть пьяный бред старшего, умудрился поймать нужный настрой. То, с каким удовольствием он чуть ли не ночевал возле рояля дома, все это превращается в бесполезную трату времени, потому что эмоции снова берут верх и контроль над собственным телом.       — Я в порядке, — врет Чонгук, так и не глядя в ответ, не желая снова видеть то пугающее выражение лица.       Но ничего подобного в потемневших глазах Юнги не осталось. Ему хочется извиниться, но он не произносит ничего похожего, а только ждет, когда младший отдышится и отзовется сам. Мин потирает свое лицо ладонью и глубоко вздыхает, продолжая сидеть на корточках перед учеником. В дверь так не вовремя кто-то стучится и, предположительно, Намджун, с которым они договорились выпить после работы.       — Нельзя! — громко отзывается Юнги, когда дверь слегка приоткрывают и тут же закрывают обратно. — Вот черт…       — Я в порядке, — повторяет Чонгук уже какой раз, будто пластинку заело, от грозного баса старшего ощутимо дернувшись снова.       Стараясь игнорировать чужую ладонь на своем плече, он хочет отвернуться к инструменту, словно есть желание вообще к нему прикасаться сейчас, но Юнги поднимается следом, сгребает листы с нотами и опускает крышку, пряча клавиши.       — Давай закончим на сегодня, — звучит мягче, но этого недостаточно. Юнги поднимает перед собой исписанные листы и на мгновение сбивается с мысли. — Боже, и когда ты все это успел?       За два дня, что Юнги занимался саморазрушением и состраданием к несчастному себе, Чонгук действительно проделал огромную работу. Огромную даже для тех, у кого нет никаких проблем в отношениях с этим инструментом. Юнги давно осознал, что если бы в прошлом им пришлось бороться за первенство в каком-то конкурсе, то он бы проиграл Чонгуку. Честно и без сожалений. О чем и говорит ему.       — И прости за это все, — все же просит прощения старший, по-хозяйски убирая бумаги в чужую сумку, — я нехорошо себя чувствую. Наверное, не стоило мне столько пить.       — Я в…       — Не ври, не в порядке.       Юнги не просто так перебивает Чонгука. Он слишком требователен к парню, на которого так легко срывается без причины. Может причина и есть, но какое он имеет право? Он поспешил со всем. И с планами на будущее, и с запутанными выводами.       — Тебе не нужно переделывать все песни, что я отправил, — продолжает спокойно Юнги, зная, что не это их обоих волнует. — Давай возьмем тот темп, в котором тебе будет комфортно. А сейчас иди и передохни. И не подходи к инструменту до следующего занятия. Ладно?       — Хорошо.       Плечи Чонгука, наконец, расправляются, он вспоминает, как нормально дышать, а внутренние противоречивые рассуждения о том, что на старшего нашло, приводят лишь к тому, что тот поссорился с тем парнем, о котором лепетал по телефону в пьяном угаре. Напялив начищенные ботинки, натянув свитер и тяжелую куртку, Чонгук останавливается у двери, сжимая в руках длинный шарф и ручки сумки.       — А что с тем парнем? — неожиданно задает давно интересующий вопрос. Неприятно, конечно, но чувства не должны быть взаимными, и не стоит обременять ими тех, кто в этом не нуждается. — Вы так и не поговорили?       Юнги охватывает холод этой интонации, заставляющий застыть на месте. Чонгук вряд ли так хочет знать ответ и не будет разбираться, соврут ему или скажут правду, так что в обмане нет никакого смысла. Вообще, появляется навязчивое желание хоть немного открыться Чонгуку, который наверняка тоже нашел бы, что рассказать. Про те же шрамы, неприязнь к холоду и о том, кем был раньше до очевидной трагедии.       — Нет, но собираемся, — признается Юнги, выливая в и так еле живой цветок недопитый парнем чай.       — Удачи, — с натянутой улыбкой желает Чонгук и машет на прощание, закрывая за собой дверь, даже не думая, что мобильный все еще лежит на столе.       Юнги смотрит на чужой телефон и пытается понять. Он не бежит за Гуком для того, чтобы встретиться с ним позже еще раз, или чтобы эти пару дней ограничить их с ним общение? Мин останавливается у окна, открыв створку, и наваливается на подоконник. Чонгук не выходит из школы через пять минут, через десять и даже после. И только когда у школы останавливается белая иномарка, из которой выглядывает брат маленькой Мины, его ярко-синяя макушка показывается на улице.       — Ого, а я думал ты не с нами. Где твой телефон? Хотя бы ответил…       Но вопросы Чимина остаются без ответа. Чонгук, видимо, вспомнив о забытом мобильном, замирает на мгновение, а потом просто идет к машине, так и не решившись вернуться в класс. Он мог бы дождаться Чимина за кружкой теплого чая, наедине с Юнги, но тот сказал ему уходить.       — Эй, ты чего? — пытается догнать его друг и оба прячутся в автомобиле, пока не выбегает Мина, и они все вместе не уезжают в неизвестном направлении.       А Юнги, убрав телефон Чонгука в карман свей куртки, идет к кабинету сольфеджио, чтобы обговорить их с Намджуном намечающиеся посиделки. А рядом вертится и беззаботно разговаривает Хосок, которому отвечать нет никаких сил.