crescendo

      Время без музыки тянется невыносимо медленно. Пятая кружка кофе за одно утро, скитания по квартире и взгляды сожаления в сторону одинокого рояля, к которому велено не подходить. И не то, чтобы прямо сильно хотелось.       Воспоминания о вчерашнем горечью оседают где-то внутри, а Чонгук не может понять, почему случившееся так его задевает. Не произошло ничего сверхъестественного. Обычная неудача, которых у него за плечами вагон, и всего лишь злой Юнги, который иногда тоже может быть не в духе. Чонгук допускает, что подавлен из-за банальной ревности, а не из-за сорванного занятия. Но что действительно пугает, так это импульсивная жадность, охватившая его, пусть только на мгновение. «Почему я просто не могу взять это, я же всегда получал то, что хотел» и прочие черные мысли, напоминающие Гуку себя из прошлого. Того, кому доставалось все, о чем или о ком стоило только подумать.       Из-за этой внутренней борьбы Чонгук даже не смог поделиться переживаниями с Чимином, которого с трудом удалось отправить этим утром на учебу. Тот не поверил в заученное Гуком «я в порядке», но все же оставил его одного.       А теперь, сидя перед телевизором, закидывая в рот одну за другой кукурузные палочки и лениво смеясь над глупыми шутками какого-то сериала, Чонгук пытается сгенерировать план, как вернуть все на свои места. Как беззаботно улыбнуться хену на следующей неделе, окунуться с головой в практику и старшего утянуть за собой. И обязательно решиться на конкретный вопрос, чтобы не строить собственные теории вероятности и гордо отпустить эту навалившуюся влюбленность.       — Ты встречаешься с кем-то? — в голос перебирает варианты Чонгук, тут же тряся лохматой головой. Нет никакого стимула заниматься бесполезной укладкой. — Я бы мог тебе понравиться? Как ты относишься к геям? Ты гей?       Гук через призму разочарования ломает комедию, смеясь на последнем вопросе, так и не придумывая ничего адекватного. Его мысли уходят в далекие дали, пытается вспомнить, как раньше вообще с кем-то флиртовал, но ничего менее мерзкого и слащавого на ум не приходит, а если что-то и есть, то это уже не в его памяти. По телевизору давно крутят предновогоднюю рекламу, и парня осеняет. Это же нормально, дарить подарки на рождество?       Чонгук несется в комнату за старым мобильным с треснувшим экраном, ведь так и не решился вернуться тогда в класс, чтобы забрать новый. А Юнги до сих пор не постарался как-то сказать об этом или предложить забрать, явно намекая, что им необходима пауза. И не только в музыке. Бесполезно подсчитывая время, Гук все равно звонит тете, у которой едва за полночь, застывая прямо посередине комнаты.       — Милый? Дай мне пару минут! — просит Хваен, тихо извиняясь там перед кем-то. Гул и звуки скрипки на фоне быстро стихают. — Чонгук-и?       Парень интересуется, как прошел концерт и сколько бокалов мартини та успела выпить за вечер. Тетя отшучивается, тихо смеется и говорит, что все замечательно, потому что иначе быть не может. А еще о том, что ужасно соскучилась и что была бы не против поваляться с племянником на их мягком диване за просмотром какой-нибудь комедии вместо всех этих богемских вечеров.       — Слушай, а ты ведь в Берлине? — ковыряя собственные пальцы, интересуется Гук. — Могу я попросить кое о чем?       — Все, что угодно, солнце, — с неприкрытой радостью отзывается женщина, потому что Чонгук почти никогда сам ни о чем не просит.       Он несвязно подводит к тому, что ему нужен автограф Нилса Фрама* и желательно поскорее, и возможно ли это вообще как-то устроить. Хваен выдерживает неловкую паузу и, снова попросив пару минут, говорит со своим ассистентом.       — Это не проблема. Но зачем он тебе вдруг? Не помню, чтобы ты им так увлекался.       — Это не мне, а Юнги-хену. Он говорил, что когда-то хотел сходить на его концерт в Сеуле, но сломал ногу… Я не знаю, что еще подарить ему на рождество.       Тетя с трудом сдерживается, чтобы не сказать «носки с ромашками», и тихо посмеивается в трубку, смущая и без того сконфуженного Гука. Это впервые, когда он действительно хочет подготовить кому-то подарок, да и предположения о его внезапных переменах складываются в один очевидный пазл. И после того, что они все пережили, вещи вроде ориентации или предпочтений становятся такими незначительными, хотя это и не было секретом даже тогда.       — Уже завтра отправлю его тебе, — заверяет тетя, в принципе не способная отказать племяннику, даже если бы найти пианиста было сложно и на своих двоих. Не зная, стоит ли лишний раз спрашивать, все ли у парня хорошо, решает закончить на приятной ноте. — Может пригласишь Юнги отпраздновать рождество с вами? Или у вас какие-то планы?       — Не думаю, что это хорошая идея, — неуверенно рассуждает Чонгук, щелкая по кнопке пульта от кондиционера, чтобы еще немного поднять температуру в комнате. — Да и Чимин предлагает остаться у него в новогоднюю ночь.       Они болтают еще немного, пока Хваен не просят вернуться к остальным на затянувшуюся вечеринку. Попрощавшись с ней, Гук удовлетворенно падает на постель и думает, чем себя вообще занять, но не проходит и часа, как все же оказывается возле рояля.       — Так не пойдет, — подбадривает себя и быстро сосредотачивается на нотах и тех ошибках, которые считает просто непростительными.       Делая небольшой перерыв только спустя часа два, чтобы перекусить, Гук разглядывает шрамы на руках. Откладывая нож и забывая про овощи, он со странным любопытством начинает их рассматривать, подворачивает рукава почти плюшевой кофты, заглядывая под воротник и на секунду на оголенный живот.       — Ему совсем не любопытно? — спрашивает Гук в пустоту, не припоминая, чтобы хоть раз Юнги интересовался ими.       Чонгук не особо скрывает пораженные участки кожи, пострадавшие от многочисленных порезов и обморожения, но уверен, что старший видел многие. И либо считает, что спрашивать о подобном неуместно, или правда так безразличен.       Гук уверен, что это пустяк, но почему это так задевает прямо сейчас и мгновенно пропадает аппетит? Овощи летят в мусорку, а он — к телевизору, к очередной комедии с глупыми шутками, и лишь изредка косится на ноты, оставшиеся на пюпитре брошенного рояля.       Дела Юнги обстоят не менее уныло. Пропустив по стаканчику в баре с Намджуном, который даже не друг, а просто коллега, обсудив с ним свои планы на Чонгука и его «возрождение», получает совсем ненужное дополнительное одобрение. Джун берет обещание позвать его, когда все произойдет, потому что уж очень интересно послушать гения, которым так хвалится Юнги. А тот даже не помнит, как откровенничает о нашедшем его сокровище. Но он правда считает Чонгука таковым, благодаря и вопреки.       Только с Хосоком все иначе. Его присутствие начинает пугать ровно столько, сколько и отсутствие. И это разрывает Юнги на части, потому что стоит только подумать о чем-то, тут же приходится оправдываться и лгать. Ему, себе. А желание скорее встретиться с Чонгуком разжигает ядовитое чувство вины перед всегда верным Хосоком. То самое, от которого Мин бежит и которого так боится долгие три года.       — Сейчас бы умер за булочку с бобовой пастой, — хнычет Хосок, заставляя Юнги застыть возле палатки с уличной едой.       Он берет пару жареных булочек и смело съедает одну, хотя никогда их и не любил. Часто покупал для Хо, когда нужно было примириться после очередной мелкой ссоры. Можно ли сейчас назвать момент подходящим? Вторая никак не лезет в Юнги, его даже подташнивает, поэтому остатки летят в ближайшую мусорку под безразличное посвистывание Хосока.       Все выходные приходится коротать в школе на репетициях перед предстоящими зачетными выступлениями своих подопечных. Хочется пригласить Чонгука посмотреть и послушать, но рывок в карман пресекается воспоминанием о том, что у Гука сейчас нет мобильного, и Юнги не ищет дополнительный способ, чтобы вернуть устройство, потому что они оба еще не готовы к встрече. Хотя Юнги правда любопытно, как проводит эти дни младший и правда ли не подходит к инструменту. Он не верит, что такое вообще возможно. Но что ему вообще известно про Чонгука? Любовь к музыке, тяга к сладкому, непереносимость холода. Только это, без причин и следствия, пустые факты, которые никак не делают их даже друзьями. Но Юнги не ищет в нем друга, не в первую очередь. А того, кого хочет видеть, боится до мелкой неприятной дрожи. И если безнадежные выводы о «взаимных» чувствах Чонгука все же верны, то ведь нет ничего плохого в том, что Юнги хотя бы попытается подпустить его ближе? Это не эгоистично, не подло, и Мин хочет в это верить, даже не уверенный в том, что сам сможет это вынести. Просто он пока не способен поверить в то, что будет счастлив, если Хо его окончательно покинет.       Долгожданный вторник начинается подозрительно спокойно, и только потому, что Юнги уверен в очередном подвохе. И за пару минут до появления Чонгука он скрупулезно раскладывает вещи по столу разве что не по линейке, поворачивает кружку ручкой в нужном направлении, ровняет его стул, проговаривает про себя названия песен, которые все же выбрал для публичного дебюта парня, словно от этого всего вообще что-то зависит. Но беспорядок в лице Чонгука врывается и превращает все эти мелочи в совершенно бесполезные. Они по традиции болтают втроем с Миной, пока та неторопливо складывает свои вещи, а когда спрашивает, можно ли остаться послушать, получает резкий и неожиданный отказ, и в этот раз от самого Юнги. Это заставляет насторожиться и Чонгука, потому что он-то так и не продумал точный план действий и решил просто вести себя, как ни в чем не бывало.       Они остаются наедине, а Юнги приходится включить освещение, потому что небо за окном затянуло низкими серыми облаками, подтверждающими утренний прогноз погоды. Чонгук допивает весь чай и, можно бы было сказать, что не волнуется, если бы не липкие от стресса руки.       — Знаешь, я подумал, что лучше тебе все же сказать, что я задумал, — вступает Юнги, двигая свой стул к Чонгуку, усаживаясь рядом. Он прямо чувствует, как впивается в него чужой взгляд, но в этот раз не прячется, а смотрит в ответ. Открыто, с остатками уверенности. — Почему предложил этим всем заняться.       Мин показывает на листы с нотами, помятые и затасканные, словно по ним играют уже не первый год. Глаза Гука так забавно, сверкая интересом, стреляют от Юнги к бумажкам и обратно, забавляя старшего. Он неторопясь рассказывает про почти легальный бар в паре кварталов от школы, про то, что в заведение часто приглашают людей, которые развлекают отдыхающих ненавязчивой музыкой за старым потасканным временем пианино или другими имеющимися инструментами. О том, что это идеальный вариант, самая подходящая ступень для Чонгука, потому что по большей части всем посетителям плевать, кто и на чем там играет. Они вряд ли различают живую музыку от той, что раздается из старого проигрывателя, потому что приходят туда выпить или подцепить кого-нибудь на ночь.       И без того бледный Чонгук вжимает голову в плечи, пытаясь разобраться, не шутит ли старший. И видит, что тот более, чем серьезен. Ни один дохлый аргумент Чонгука не может оспорить будто уже принятое решение, но в следующее мгновение сердце будто останавливается уже по другой причине. Ладонь Юнги опускается на плечо, а длинные горячие пальцы, словно перебирают струны гитары, почти щекочут шею прямо по тонкому шраму, что тянется из-под воротника толстого свитера. Незнакомый для Чонгука прием. Непонятный жест для самого Юнги, который еще десять минут назад не знал, как себя вести и что делать. Его рука такая теплая, и при том, что Гуку уже давно не холодно. А когда глаза младшего, стеклянные от неожиданного удовольствия и шока, снова отрываются от черных точек на листах, их встречает самая добрая улыбка из всех, которую только можно было вообще представить.       — Только подумай, как далеко ты продвинулся, — продолжает свою речь старший, словно колыбельную. Смотрит в никуда, немного задумчиво, словно говорит это себе, — и я не говорю, что это будет легко. Ничего страшного, если не выйдет с первого раза. Пусть ты даже просто сядешь за пианино, там, в зале, и не сыграешь и одной ноты. И если остановишься на первом или последнем такте.       — Хен… — пытается сказать Чонгук, что ему действительно щекотно от непрекращающихся прикосновений.       — Когда ты поймешь, что стало совсем невыносимо, мы забудем об этом и вернемся сюда.       — Хен! — ежась и уже смеясь, повторяет Гук, хватаясь за запястье старшего и опуская почему-то на свои колени, но продолжая держать. — Щекотно. Я понял тебя, понял. Хорошо.       Юнги смотрит немного удивленно, словно приходит в сознание и осознание, что вообще делает. Но не пугается, а лишь сильнее расслабляется, наконец, чувствуя себя комфортно.       — Прости-прости, — он не убирает руку с колена Гука, а лишь смотрит на бледные полосы на его ладонях, которые знает слишком хорошо, что даже назовет верное число, если спросят, сколько их там. Он проводит пальцем по одному шраму, затем откидывается немного назад и смотрит на тот, которого касался до этого. — Они ведь уже не болят?       — Им больше двух лет. С чего бы? — как-то радостно отвечает младший и даже наклоняет голову, чтобы Юнги было лучше видно. Будто это то, чем стоит гордиться или хвастаться.       — Сначала это показалось мне жутковатым, — признается Мин, а все еще сцепленных рук этих двоих будто нет, и никто о них не помнит и не знает, — не то, чтобы прямо очень. Ну, ты понимаешь?       Улыбка на лице Гука будто застыла, от чего даже немного сводит скулы, и он кивает, тоже откидываясь на спинку стула.       — Ты рассказывал байки, что был хулиганом, и все такое, — почти передразнивает старший, потому что не поверит в это без доказательств. — Получается, ты дрался?       — Дрался, — без заминки, честно отвечает Гук, действительно радуясь тому, что до сих пор не помнит и половины того, что он когда-то творил. — Но эти вот узоры из-за аварии.       Юнги громко выдыхает, потому что все еще с неприятным ощущением тревожности читает статьи или слышит новости о подобных инцидентах, которые пережили Чонгук и Хосок. Только один сидит рядом, совсем близко, такой же теплый, «живой», а другой привычный, холодный, в своем кресле на расстоянии в жалкий метр и в то же время очень далекий, наматывает вытянувшуюся на манжете нитку на тонкий палец, считая обороты удивительно тихо. Будто просит продолжать и не обращать на него внимания и дальше. Со стороны может и выглядит немного странно, что они все еще держатся за руки, пока продолжают обмениваться легкими фразами и обсуждать всякое, незначительное. Но Юнги, уже просто не задумываясь, перебирает пальцы младшего, и это что-то вроде расслабляющего массажа, который не хочется прерывать.       — Ты же помнишь, что оставил мобильный в прошлый раз? — вдруг спрашивает Юнги, но не спешит лезть в карман за телефоном. Ему немного интересно, что на это скажет Гук, придумает ли отмазку, по какой причине просто не вернулся забрать, или все же выскажет то, что думает о спонтанной выходке Юнги.       Чонгук поджимает губы и коротко кивает, играя про себя в игру «найди десять отличий» между сегодня и той беспорядочной пятницей. Прошло несколько дней, немного тоскливых, полных глупых размышлений и поисков каких-то решений, но ощущение, что они длились вечность. Что значит это настроение старшего, и как на этот комфорт и ласки вообще реагировать? Дело, случайно, не в том парне и их ссоре, а может и примирении? Даже сейчас Чонгук не может выкинуть это из головы, но продолжает улыбаться, потому что все еще держит руку хена на своих коленях, надеясь, что это не простой жест, а что-то близкое к романтике. И это, к сожалению, нельзя растянуть в вечность.       — У меня есть запасной, так что я не хотел тебя беспокоить, — честно признается Чонгук. — Ты был…       — Не в себе, — заканчивает Юнги, поджав губы, и неожиданно убирает руку, начиная листать ноты.       Это было что-то вроде точки в их задушевном разговоре, ведь от урока прошло уже больше половины. Гук признается, что не смог не заниматься дома, потому что ничем другим он вообще не увлекается, а тот провал с композицией Scorpions не давал ему покоя. С нее они и начинают. Юнги все еще сидит слишком близко, и даже кажется, что сквозь мелодию слышно его дыхание. Но это не сбивает с ритма, не мешает концентрироваться, и перед глазами белые клавиши не сливаются с черными, потому что Чонгуку хорошо. И он надеется, что старший чувствует нечто похожее.