crescendo

► Oblivion — Bastille       Юнги искренне не понимает, что вообще творится с погодой. Даже не потрудившись выглянуть в окно, перед тем как выйти, он застывает прямо на крыльце старой двухэтажки, пытаясь разглядеть хотя бы фонарный столб на другой стороне улицы, что выходит с большим трудом. Шквальный ветер и мелкие хлопья снега вперемешку с дождем образуют пугающую завесу, из-за которой хочется резко развернуться, добежать до постели и, снова завернувшись в неуспевшее остыть одеяло, поддаться сну. Но первое, о чем Юнги действительно беспокоится, так это о Чонгуке и его разногласиях с холодом. Добравшись до заснеженной остановки, Юнги запрыгивает в удачно подоспевший автобус, чтобы проехать пару остановок, не промокнув насквозь, обнимает ледяной поручень и набирает номер Гука, поднося холодный экран к уху.       — Не хочешь перенести занятие? На улице черт-те что творится, — интересуется он, улыбаясь на яркое приветствие младшего. И нет, Юнги этого не хочет, потому что самому нужны короткие два часа с ним, как наркоману — доза. Зависимость, которую он до сих пор боится, но которой без боя поддается. Забавно то, что он уверен, будто Чонгук откажется сам.       — В окно страшно смотреть, — соглашается Гук, недовольно мыча. Он слушает настойчивое молчание Юнги и с этого тихо смеется. — Я приду, хен. Уж до такси и от него, думаю, добегу.       Это тот ответ, который старший и ждал, но ему все еще нечего сказать. Чонгук болтает о том, что придется получше утеплиться, найти карманные грелки и в спешке суметь не обжечься чаем, который будет ждать его в классе, чем вызывает улыбку Юнги, совсем не вписывающуюся в общее настроение редких пассажиров автобуса.       — Тогда до вечера? — сдается Гук, потому что то, как бесцеремонно Юнги наслаждается его болтовней, начинает немного смущать, — и это ведь финальная репетиция.       — Да, уже завтра, — посматривая на любующегося грустными пейзажами за окном Хосока, Юнги размышляет о предстоящем походе в бар. — А ты бодро звучишь. Мне это нравится.       — Единственное, на что я надеюсь, что меня хотя бы наизнанку не вывернет.       — Все будет хорошо, Чонгук, — искренне веря в свои слова, поддерживает старший.       — Моя остановка. Увидимся.       Чонгук пару секунд смотрит на потухший экран мобильного и отвлекается на смешок только проснувшегося Чимина, который на протяжении всего разговора сидел в кресле напротив, поглощая горячий кофе.       — «Тогда до вечера», — передразнивает друг, подворачивая под себя босые ноги, — светишься так, будто на свидание собираешься.       — Что не так? — тянет себе под нос Гук, примерно так себя, почему-то, и ощущая. Уши горят, словно он полчаса по телефону проговорил, но это все лишь признаки неконтролируемого смущения. — И тебе не пора на учебу?       — Да я ревную потому что, — наигранно фырчит Чимин, поднимаясь с места и направляясь на кухню за очередным сэндвичем с копченой индейкой, что приготовил им на завтрак Гук. Тот взял их с другом питание под свой строгий контроль, чтобы избавиться от надоедливого несварения и вредных пристрастий Пака к фастфуду. — Почему я не могу пойти с вами? Ты собираешься играть перед незнакомцами, а мне, значит, послушать нельзя?       У Чимина, на самом деле, есть ответ на этот вопрос, но это ведь такой соблазн — вывести Гука из себя и позабавиться с его реакции.       — Нельзя, — только и отвечает Гук, у которого на этот неопределенный и потенциально опасный вечер свои планы.       Так и не выдавив из себя наводящих вопросов о том, что вообще Юнги о нем думает, парень буквально усложняет себе жизнь, для чего-то придумывая все новые барьеры. Он чуть ли не на собственных мизинцах клянется, что если сможет подняться на сцену, то в тот же день признается старшему. Хочет использовать это, не под влиянием момента и не для укрепления собственной уверенности, а просто потому, что когда-то нужно. И пусть это довольно эгоистично, ведь есть шанс потерять старшего навсегда, когда тот столько всего делает для Чонгука и вряд ли именно такого итога, такой благодарности за все это ждет.       Но Юнги ведь должен понимать, каким необходимым стал для своего навязанного ученика. Потому и вера в лучшее все еще не позволяет Гуку поставить на всем этом крест.

***

      Вместе они сияют ярче, чем видится это им самим. Все в том же классе, за тем же пианино, с ароматом ягодного чая, который остывает в кружке на столе позади них. Дурачатся, спорят и тут же, сосредоточившись, практически не дышат на очередном проигрыше, а потом кто-то вспоминает недавнюю шутку и снова срывается на ухмылку, заражая другого.       Юнги больше не отводит взгляд, не говорит мимо или сквозь Чонгука, а лишь глядя то в его кофейные глаза, то на алые искусанные губы. Делает это осознанно и нет одновременно. На самом деле, потому что хочется и только так. И потому что Чонгук не против. По крайней мере не видно, чтобы был. Юнги все еще не знает, что за надежда прогревает до самых глубин, почему именно Чонгук и его наличие рядом эффективнее тех же успокоительных. Слепо следует своему безотчетному желанию сохранить это теплое чувство, как нечто само собой разумеющееся, без осознания последствий и полной, на самом деле, неготовности к ним.       — И какие у тебя прогнозы? — любопытствует Юнги, когда они делают небольшой перерыв. Ему совсем немного душно, поэтому предлагает открыть в кабинет дверь, а самим проветриться в холле.       Они садятся на свободную скамейку, прямо под громоздкими портретами классиков, в окружении молодых учеников, покидающих школу или ожидающих следующие занятия. Девочка, теребя кончик тонкой косички, тихо распевается в метре от парней, даже не замечая их и не видя вообще никого вокруг. И Чонгук на секунду засматривается на то, как она отбивает по коленке нужный темп. Ему бы у нее поучиться так абстрагироваться.       — Ты же знаешь, не очень-то я в себя верю, — даже не пытается лукавить Чонгук, вытягивая рукава белой водолазки. — Я пока даже представить не могу, как это провернуть. Надеюсь, хоть ты можешь.       Юнги кивает здоровающимся с ним ученикам, закидывает ногу на ногу и вырисовывает носком ботинка дуги, прослеживая невидимые линии. И он скорее предвкушает будущий вечер, чем думает, провальным тот окажется или нет. Никто не говорил о том, сколько времени у них есть, чтобы избавиться от помехи, мешающей Чонгуку жить. Это может случиться уже завтра, а может страх вообще никогда и никуда не денется. И мысль о последнем заставляет Юнги скривиться от презрения к самому себе. Надеяться на нечто отвратительное только для того, чтобы Чонгук был рядом как можно дольше?       Низко.       Но они ведь не те, кто потеряют связь, когда получат то, для чего вообще нашлись?       — Хен, я точно не могу просто надеть то, к чему привык? — так и не дождавшись ответа, интересуется Гук. Он недолго рассматривает задумчивый профиль Юнги, пока тот с улыбкой не поворачивается, чуть дергая отрицательно головой.       — Ты выглядишь… — старший делает короткую паузу, пробегаясь взглядом от серых слиперов со смятой пяткой, по светло-голубым слимам прямого кроя, уже броскому синему свитеру крупной вязки и до самой макушки, которую Чонгук который день даже не пытается уложить и разве что только причесывает, — слишком мило для такого места. Так ты только внимания к себе больше привлечешь. А нам этого не надо, да ведь?       Чонгук застенчиво осматривает себя, словно только что выглядел как-то иначе, и берется чесать глаз, как если бы в него что-то попало. Но он просто смущен, все же принимая это за комплимент, а не претензию.       — Так что уж поищи в шкафу что-нибудь потемнее.       Звучит совсем не сложно, но если бы это не предстояло Чонгуку, у которого из темного есть разве что нижнее белье и может быть пара теплых носков. Образ вырисовывается более чем забавный и он почему-то решает поделиться этим с Юнги, который смотрит сначала немного опешив, а после смеется, напомнив, что вокруг них невинные дети.       — Чимин обещал одолжить что-нибудь из своего, — объясняется Чонгук и замечает знакомую реакцию старшего на редкое упоминание о старшем брате Мины и своем друге, с которым все еще сожительствует.       Юнги пытается быть менее очевидным со своей пустой ревностью и который раз убеждает себя, что, видите ли, у людей есть друзья и это нормально. У Чонгука они есть, пусть в ограниченном количестве одного человека.       — Не думал о том, чтобы позвать его завтра? Возможно, тебе будет немного проще, если в зале будет знакомый, — нехотя признает Юнги, поднимаясь с места, потому что пора вернуться к инструменту в класс, где они снова останутся наедине. Пряча руки в карманы джинсов, он провожает взглядом девочку, которая минуту назад распевалась в полсилы, до двери кабинета, где ее уже ждет учительница по вокалу.       — Мне достаточно того, что там будешь ты, — непринужденно отзывается Чонгук и первым идет в класс, оставляя старшего переваривать сказанное.       И все же, Юнги хочется быть ему нужным как можно дольше и, может, немного сильнее. В идеале — без причины, потому что пока не в силах придумать какую-то определенную. Хотя и придумывать нечего, нужно просто принять то, что у них точно уже есть.       Снова отыграв еще около часа, выпив теплого напитка на дорогу, не спеша прогулявшись по коридорам школы, Юнги провожает Гука до такси и вместо прощания просит хорошо выспаться перед завтрашней проверкой на прочность. Когда машина с младшим быстро скрывается за поворотом, улыбка с той же скоростью рассеивается с лица. Мысль о том, что очередной лучший день снова подходит к концу, что впереди полчаса прогулки на морозе по скрипучему снегу, а дома холодная постель, в которой будет не так просто заснуть, заставляет пролетевшее счастливое мгновение поблекнуть. И угнетает Юнги именно понимание того, что теперь ему своя собственная обыденность, то, к чему, казалось бы, и стремился, перестает устраивать.       Он не надевает наушники как обычно, чтобы отвечать Хосоку, а просто идет следом за ним, рассматривает вышитого на спине его легкой мешковатой ветровки феникса и про себя подсчитывает, сколько в вышивке использовано цветов, вместо того, чтобы слушать историю из их общего прошлого. Он и так знает ее наизусть.       Головная боль, словно от вбитой в висок отвертки, настигает почти сразу, как «они» добираются до облезлой однушки. Честно, та не выглядит настолько отвратительной при дневном свете. Вместо ужина — очередная порция дешевой лапши и заветревшей редиски, и Юнги ест только потому, что просто не вынесет еще и тянущего ощущения пустоты в желудке.       «Ладно. Я жесть как волнуюсь, хен…»       И тут Юнги думает, что вместо этого сообщения лучше бы просто снова увиделся с Чонгуком.       «Тоже. И это нормально, я думаю», — отвечает старший, запивая острым бульоном пару таблеток снотворного. Еще какое-то время Мин мечется по постели в попытке заснуть, упрямо избегая мысль о том, что он что-то делает не так и что в ошибку вдруг превращается все, что вообще в его жизни возможно.

***

      — Ну чего ты ржешь? — недовольно канючит Чонгук, делая шаг назад от зеркала в полный рост. — Нормально же сидит, вроде.       Чимин, смахнув подступившие слезы, подходит сзади и начинает осторожно массировать напряженные плечи друга.       — Да видок-то у тебя суперский, — объясняется, но как-то неубедительно. — Но твое лицо, Гук-и. Будто у тебя кактус в штанах, о господи.       Чимин каким-то чудом уворачивается от удара локтем и отходит к дивану, чтобы из кучи шмотья выбрать футболку с менее провокационным принтом, без голых задниц и мата на английском. Выбор падает на вытянутую полупрозрачную футболку и черный кардиган. Они снова возятся с деталями, заправляя передний край майки в черные дырявые скинни и выбирая пару ненавязчивых аксессуаров, наконец, успокаиваясь.       — Черный всегда тебе шел, — напоминает Чимин, оставшись довольным тем, каким видит чужое отражение. — Не важно, кто ты снаружи, главное кто ты внутри, — Чонгук беззвучно повторяет за ним цитату из Неприкасаемых, которая не очень то вдохновляет, — сколько можно еще повторять? Но конечно! Ты лучше послушаешь своего драгоценного Юнги, чем лучшего друга. Скажи, почему я вообще тебе помогаю, но до сих пор даже названия бара не знаю? Думаешь, ломанусь за тобой?       Пока Чимин обрушивает шквал обвинений, Гук окончательно мирится с тем, во что ввязывается, напоследок думая лишь о том, что в эти огромные рваные дыры на коленях будет очень здорово задувать ветер.       — Именно это ты и сделаешь. У тебя терпения не хватит.       Чимин набирает воздуха, чтобы ответить в той же манере, но быстро осознает, что попался. Он с наигранной грустью посматривает на елочную игрушку, зацепившуюся за соседнюю ветку метровой елки, что друзья поставили и украсили пару дней назад; Чимин скромно предложил это сделать, а Чонгук просто согласился, якобы отмахнувшись от неприятных воспоминаний об испорченном когда-то Рождестве.       — Ну и пожалуйста, — сдается Чимин и тянет друга за локоть, чтобы тот повернулся к нему. — А теперь улыбнись.       — Для чего это? Чимин приобнимет за плечи и вытягивает другую руку повыше, чтобы оба попали в кадр, который не портит даже угрюмое выражение лица Гука.       — Подарок тете, — сделав пару фото, Чимин отходит, чтобы нащелкать еще несколько снимков. — Ну, улыбнись уже! Будто я тебя вырядиться заставил.       После внезапной фотосессии, Чонгук кутается в свой пуховик, недоверчиво повертев короткие чужие ботинки в руках, надевает и их. С шапкой помогает Чимин, как и с двумя оборотами громоздкого шарфа, и всего шика и блеска, что теперь спрятаны за прошитыми складками, как и не было.       — На телефоне, — как бы не изворачивался, не юлил, Чимин все же переживает за уязвимого друга.       Чонгук, уже сидя в такси, пытается отвлечься на огни ночного города, лишь бы не накручивать себя раньше времени. Сейчас он встретится с хеном, закажет в баре что-нибудь безалкогольное и храбро поднимется к пианино, за которым совершит очередной подвиг. Парень кивает себе и своим фантазиям и пребывает в них еще немного, пока машина не сворачивает во двор, где сгущается тьма, и все из-за единственного и с трудом работающего старого фонаря. Гук протягивает купюру утомленному затянувшейся сменой водителю и неуверенно выходит из машины, которая тут же дает по газам.       То, что видит Чонгук вокруг, кажется довольно знакомым, но и пугающим в то же время. Кирпичные постройки старого Сеула, ржавые гаражи, арендованные под автомастерские и безликие сомнительные конторы. Гук медленно шагает на шум толпы и, стоит только повернуть за угол какой-то дешевой парикмахерской, как видит заводную толпу, окруженную облаком дыма от сигарет и ароматных вейпов. Он даже не пытается разобрать, что такого интересного там обсуждают, а просто пряча нос поглубже в шарф, достает мобильный, чтобы позвонить Юнги и спросить, не ошибся ли он адресом.       — А что ты ожидал увидеть? — интересуется Юнги в ответ на беспокойное бормотание младшего. — Я внутри. Жду тебя у бара.       Чонгук последний раз осматривается и, протиснувшись сквозь толпу, поднимается по выложенной уже потрескавшейся плиткой лестнице внутрь. Наконец, тело охватывает тепло, а еще стойкий, немного кислый аромат алкоголя и чего-то жаренного. Оставив куртку в сколотой из разукрашенных граффити фанер гардеробной, Гук почти обнимает себя, пряча ледяные пальцы в тонкой бесполезной кофте и прищуривается, чтобы найти знакомую фигуру. Юнги сидит в углу бара, сгорбившись над стаканом с каким-то напитком, предусмотрительно заняв пятой точкой сразу два высоких стула. И Чонгуку остается всего пара шагов до него, как он врезается в какого-то парня, слишком неожиданно выскочившего из служебной комнаты.       — Простите, — в один голос извиняются оба.       Чонгук поднимает рассеянный взгляд и слегка улыбается, потирая ушибленное плечо. Парень, по внешнему виду похожий на официанта, проглатывает окончание фразы и застывает на месте, кажется, чем-то удивленный. Можно подумать, что эта неоднозначная реакция из-за шрамов, которые не может спрятать футболка с широким вырезом, но Чонгук давно не придает значения чужому пугающему интересу, потому что это никак посторонних не касается. Такое пристальное внимание кажется лишь слегка необычным.       — Чонгук!       Юнги, заметив возню позади себя, отвлекает парней и смотрит на младшего с очевидным вопросом, нужна ли тому помощь. Чонгук на это лишь улыбается, еще раз извиняется перед парнем, который все еще пребывает в каком-то оцепенении, и занимает освободившееся место рядом с хеном, быстро забывая произошедшее, потому что слишком рад этой встрече. Руки снова оказываются в районе ребер, спрятанными в полах кофты, а он сам терпеливо ждет, когда Юнги прекратит так открыто его рассматривать.       — Выгляжу странно? — все же интересуется Гук, пытаясь разобрать названия напитков, начерченные мелом на подвешенной под низким потолком доске. — Совершенно непрактичные вещи.       — Нет, выглядишь отлично, — даже не пытается оправдаться Юнги. — Просто непривычно.       Они снова обмениваются теплыми улыбками, и Чонгук с любопытством тянется носом к стакану старшего, принюхиваясь.       — То есть, ты еще и пьешь?       — Я за нас двоих, — нелепо выкручивается Юнги, естественно не рассказывая о том, что давно не пил что-то настолько слабое. Да и сегодня он должен быть в трезвом уме, потому что поддержка нужна тому, кто пытается отогреть руки между сведеных коленей. Мин опускает руку и подхватывает одну ладонь Гука, тут же ощущая, насколько та холодная. — Как обычно. Твои карманные грелки что-то не особо помогают.       — Кажется, они сломались, — припоминает Чонгук попытки реанимировать силиконовые мешочки.       Юнги все еще греет похищенную ладонь в своей, тут же заказывая горячий капучино, которого даже нет в меню. Все так же пытается отвести от младшего взгляд, но все несчастные попытки проваливаются, и он сдается.       Все то малое, что он знает об этом парне, уже делает какие-то внешние его достоинства или недостатки совершенно бесполезными. И Юнги чуть не забывает о том, ради чего они вообще пришли в этот бар.       — Уже лучше? — спрашивает он, выдержав небольшую паузу, за которую Гук успевает влить в себя целую кружку кофе. — Готов? Я уже обо всем договорился.       Чонгук немного нервно выдыхает, покусывая изнутри еще чуть сладкие от напитка губы, и оборачивается на забитый отдыхающими зал. Полный аншлаг, нет и одного свободного места, хотя по паутине, поблескивающей в углах и в целом дешевой обстановке, это кажется немного удивительным. Как и то, что Чонгуку здесь почему-то комфортно. Если не считать причину, по которой он вообще пришел сюда и что Юнги рядом.       — Нет, но ведь рано или поздно это нужно будет сделать, да?       Уголок губ Юнги вытягивается в понимающей улыбке, он не сдерживает свой порыв провести по чуть волнистым волосам младшего и коротко кивает, поднимаясь с места первым.       С каждым шагом сердцебиение заметно учащается. Может и не следовало греться возле бара, потому что уши горят алым пламенем, а ладони по привычке трутся о футболку, чтобы не мокли. Юнги перекидывается парой слов с местным звуковиком и ответственным за выступления, с которым уже давно обсудил все детали, и тот выглядывает из-за его плеча и с неоднозначной ухмылкой здоровается с Гуком, явно не понимая того, насколько сейчас не до приветов.       Обычное черное пианино, со стертыми до потемневшего от времени дерева углами, кривой педалью и нерегулирующейся по высоте табуреткой рядом, куда сильнее привлекает внимание младшего, нежели какие-то неизвестные личности. Сомневаться в хорошем звучании не стоит, ведь Юнги вряд ли допустит обратное, но ни один инструмент не спасет того, кто не может с ним должно обращаться. Кого-то вроде Чонгука, которого приходится буквально трясти за плечо, чтобы вывести из ступора.       — Ну все, уже побледнел, — на выдохе тянет Юнги, удивительным образом умудрившись что-то в такой теми разглядеть. Он слегка наклоняет голову, чтобы хотя бы попытаться переключить внимание младшего на себя. — Эй, Чонгук-а.       Сотрудник, чувствуя себя уже третьим лишним, показывает на пульте, как отключить музыкальную систему, бодро желает удачи и прощается, оставляя их двоих распоряжаться сценой (слишком громкое название для помоста из заколоченных поддонов). Мин тянет Гука за локоть и заставляет присесть рядом с ним на ступеньку.       — Хорошо. Можешь начать с собачьего вальса…       Гук сначала давится воздухом от возмущения, а потом, как страус, головой в песок, прячет свою в коленях, с трудом не смеясь в голос сквозь кашель.       — Это подло, знаешь ли, — немного успокоившись, жалуется он и заламывает чуть трясущиеся пальцы, но снова замирает, когда краем уха ощущает горячие губы Юнги, а от последующего шепота содрагается всем телом.       — Если справишься, то у меня будет для тебя подарок.       И если Юнги думает, что эта выходка должна Чонгуку хоть как-то помочь, то глубоко ошибается.