crescendo

      Юнги обступает островки наледи, чтобы не навернуться со стаканом кипятка, который предназначен для одной образовавшейся на задворках бара сосульке. Чонгук будто уменьшился в два раза, съежился, пытаясь сохранить остатки тепла, макушка тонет в складках шарфа, а на голые коленки натянут пуховик. Парень сидит там, где его и оставили пять минут назад, и, кажется, прождал бы вечность, прямо так и заснув.       Мин замирает в паре метров от него, позволяя себе втайне совсем немного понаблюдать со стороны и по десятибалльной шкале примерно оценить, на сколько десяток из десяти снова хочет его обнять. Старшего выдает короткая трель мобильного, на который пришло уведомление о поданной машине, и Чонгук дергается, выныривая из своего панциря, словно сонная черепашка, тут же поднимая рассеянный и вмиг загорающийся взгляд.       — Мобильный нашелся, — сообщает Юнги, останавливаясь рядом с Гуком и протягивая стаканчик с кофе. Он не уверен, сколько ложек сахара размешано в напитке, но быстро убеждается, что все в порядке, когда красный нос младшего забавно сморщивается, а на познавших тепло губах появляется удовлетворенная улыбка после первого осторожного глотка. — И такси уже ждет. Но сначала выпей это.       Какая жалость, что на ладони младшего, которые хотелось снова взять в свои, и не только потому что так теплее, натянуты пушистые перчатки. Юнги почти уверен, что мокрая спина и переохлаждение не останутся в стороне и на свою вечеринку обязательно пригласят подружку-простуду, а это значит, что они с Чонгуком не увидятся в ближайшие несколько дней.       Катастрофа.       Слишком много времени наедине с собой и своими мыслями. А известно, как эти самые мысли не дают спать Юнги по ночам.       Он громко обреченно выдыхает, опускаясь на корточки и роняя вперед голову, кончики его пальцев на вытянутых руках дотрагиваются до холодной жесткой ткани чужой куртки и тихо шкрябают, привлекая внимание. Похож на ласкового пса, который просит, чтобы почесали за ухом.       — Не хочу уезжать, — будто озвучивает чужую немую сцену Чонгук и так непринужденно берет Юнги за руку, которую тут же сжимают в ответ.       И, наверное, стоило бы поговорить о том, что с ними происходит, придумать этому всему название или объяснение, чтобы все было понятно и просто. Чтобы не задавать про себя вопросы «А что завтра? Я же могу держать его за руку? Для поцелуя мне нужно его разрешение?» Кофе остывает слишком быстро, а может они просто теряют счет времени. И последнее больше похоже на правду, потому что телефон Юнги разрывается звонком от заждавшегося водителя. Чонгук делает последний глоток, после чего оба поднимаются на ноги. Юнги не отпускает и просто ведет за собой, попутно отвечая на звонок. Бушующей толпе совершенно плевать на проходящую мимо парочку, чей замок из рук спрятан в кармане его куртки. Так ни разу не теплее, но в миллион раз комфортнее, а еще у них всего пара минут перед тем, как придется расстаться.       Нужно сказать что-то, чтобы они не прощались сухим «пока», но все варианты в голове кажутся совершенно глупыми и бесполезными. Самое время отдать Чонгуку его мобильный и на этом разойтись.       — Напиши, как доберешься до дома. Хорошо?       Чонгук, едва чувствуя промерзшее насквозь тело, кивает и уходит, а мысли о старшем совсем немного притесняет острая необходимость нырнуть в горячую ванну как можно скорее.       Юнги стоит неподвижно, провожая авто взглядом, и почему-то испуганно дергается, когда та с неприятным свистом резко тормозит, а глаза слепят красные огни начищенных габариток. Чонгук, как ошпаренный, выбегает на улицу и преодолевает расстояние в пару десятков метров за секунду, держа что-то в руке.       — Черт, я чуть не забыл. Это тебе, — протягивает он свой подарок, завернутый в крафтную бумагу и украшенный красной, немного помятой атласной лентой. Куртка Гука такая огромная, что, кажется, в ней бы поместился и холодильник, так что припрятанному в ней подарку вообще не стоит удивляться.       — Это что? — рассматривая, как нечто диковинное, интересуется Юнги, а младший кивает, прося открыть это прямо сейчас.       — Подарок на Рождество. Я не знаю… — хочет поделиться Чонгук, трясясь и переступая с ноги на ногу, вспоминая, как же в салоне такси было тепло. — Нет, я знаю, что тебе нравится, но сейчас не уверен, что это хороший выбор. В любом случае я уже отдал.       Но Юнги не нужны никакие оправдания, и он просто насколько может осторожно избавляется от упаковки, уже подмечая в содержимом что-то знакомое.       — Последний релиз Фрама? — спрашивает он просто потому, что такой же диск есть у него дома, на полке со всеми остальными любимыми изданиями.       Чонгук нервно и заочно расстроенно разворачивает диск в чужих руках размашистым автографом вверх и снова смотрит на хена, лелея последнюю надежду. Старший всматривается в грубые каракули и подносит диск ближе, чтобы разобрать в этой темноте текст, что поменьше:       «Пожалуйста, не ломайте ногу перед моим следующим концертом в Корее. Удачи! Для Мин Юнги.»       — Серьезно? — с воскреснувшей в тот час улыбкой до оголенных десен спрашивает Юнги, не зная даже, что на это вообще сказать. — Откуда это у тебя?       — Тетя недавно давала концерт в Берлине, и я попросил ее об услуге. Да, это совсем не то же самое, когда лично берешь у кого-то автограф. И она, кажется, сболтнула лишнего, — тараторит младший, застенчиво пожимая плечами, — ты сможешь сам получить его когда-нибудь, а пока…       Ему не удается договорить, как щеки снова касается все еще холодная ладонь Юнги, а еще секунду назад спрятанные шарфом губы обдает жаром его дыхания. Поцелуй совсем не такой, каким его помнит Чонгук, легкий и спонтанный, без намека на какое-то продолжение, от чего совсем немного досадно.       — Спасибо. И это очень хороший подарок. Но если ты не вернешься сейчас в машину, я не смогу тебя отпустить.       Короткая и жалобная исповедь заставляет Гука тихо рассмеяться, и с чувством полной удовлетворенности он сам еще раз целует хена, прежде чем развернуться в обратном направлении и правда уехать, надеясь, что водитель не подсматривал за ними со скуки.       — Это прекрасный подарок, — повторяет Юнги уже в пустоту, прижимая сборник к груди, как слышит чей-то громкий вздох позади, и не сразу понимает, что это Хосок, которого так виртуозно игнорировали весь вечер.       Юнги не находит достаточно смелости, чтобы посмотреть на него — ему пока еще нечего сказать, а оправдываться совсем не хочется. Бессмысленно врать тому, кто буквально сидит в твоей голове и кого ты собственноручно в этой самой голове запер.       «Я хочу побыть один. Совсем немного, Хо…», — умоляет про себя Юнги, выбираясь из темной подворотни и морщась от бьющего по лицу ветра.       Видение не слышит или не слушает, но вместе с тем раздражающе молчит, только сильнее сводя с ума. Юнги должен думать лишь об одном, о том счастье в улыбке Чонгука, о его неприкрытых чувствах, а все, что сейчас получается — это снова тонуть в болоте из чувства вины и страха перед расплывчатым будущим. Наверное, это как-то похоже на то головокружение, что испытывает Чонгук за роялем на публике. Юнги кажется именно так. Ему вообще многое кажется, а уверенности во всем так и не прибавляется, из-за чего все огрызки существования сводятся к бессмысленному и мимолетному.       Но как выдернуть из этой пучины Чонгука и вместе с ним почувствовать под ногами что-то более безопасное и надежное, чем черная ядовитая масса? Очередной вопрос без ответа.       Спустя десять минут скитаний по пустынным улицам, уже возле своего дома, Юнги пробуждается от пустых размышлений из-за входящего сообщения.       «Я дома. И я в порядке»       Всеми улыбками, которые предназначаются лишь Чонгуку, Мин уже не управляет. Он пересчитывает ногами ступеньки, с какого-то раза попадает ключом в замок, продолжая игнорировать дрянное самочувствие и сухость в горле, ударяет по кнопке чайника и снова смотрит на экран с открытым входящим.       «Я тоже дома. Грейся»       Вот так просто и как ни в чем не бывало. А что должно было измениться? Писать что-то приторное по типу «я хочу тебя рядом, хочу еще раз тебя обнять»? Переименовать контакт на слащавое «малыш» и приправить это безумие парой эмодзи с сердечками? Бред какой-то. Тогда почему такое вообще проскальзывает где-то на задворках сознания, когда это, что бы там вообще не произошло час назад, еще даже не отношения? Но все идет к чертям собачьим, потому что в ответ на гуково «хен, а ты мне тоже подарок обещал» Юнги отправляет: «Так-то я говорил про поцелуй». Звучит высокомерно, а пальцы сводит от неловкости. Спасает лишь то, что они не видят друг друга в этот момент.       На это сообщение ответ уже не приходит.

***

      Успев в дороге попросить Чимина набрать ванну, Чонгук мечется между неподдельным кайфом от возвращения способности его конечностей что-либо чувствовать и тем приступом влюбленности, которая кажется какой-то совсем безумной. Никто не говорил ему, что ощущать себя на месте тех клишированных героинь сериалов так здорово.       Чимин встречает его с миллионом вопросов, чуть ли не задыхаясь от любопытства. Продолжает канючить, когда Гук пытается сбросить верхнюю одежду и удержаться на все еще ноющих ногах, не отвечая ни на один из них. И затыкается только тогда, когда, мечтающий поскорее нырнуть в кипяток, Чонгук внезапно обнимает его.       Не Юнги, но сейчас и этого хватит.       — Блять, какой же ты холодный, — с трудом сдерживаясь, чтобы не пихнуть Чона от себя, бормочет Чимин и щурится, потому что хватка больно крепкая. — Да что случилось-то? У тебя вышло?       — Нет, — признается Гук, пряча ухмылку в чужом плече.       — А чего светишься тогда?       Нет ни одной идеи, как правильно объяснить другу свое состояние, нет подходящего определения. Но это не мешает ему просто пересказать то, что сам запомнил, кажется, на всю оставшуюся жизнь. И стоит только намекнуть на случившийся в подворотне поцелуй, как Пак разряжается смехом на всю квартиру. И это не насмешка, а очевидная реакция на итог развернувшейся драмы.       — Чонгук, который смог! — словно в медленном танце крутит младшего Чимин, как-то забывая, что тот вообще из последних сил держится. Но неуправляемая дрожь дает о себе знать, и вот он уже тащит полярного мишку, словно маленького, в сторону ванной, и сразу прикрывает за ним дверь. — Я оставил вещи на стиралке. Не выходи, пока не придешь в себя. И смотри, не усни!       Самому замечательному на свете другу нужно заморочиться с горячим шоколадом и закончить с ужином; просто разогреть то, что на самом деле накануне сварганил Гук. Но не успевает Пак открыть дверцу духовки, чтобы отправить туда жаркое, как младший снова подает голос.       — Чимин-а… — начинает так, словно собирается просить о чем-то неловком. — А подай мне из куртки мобильник.       — Зачем он тебе?       — Я обещал написать Юнги, когда доберусь.       Чимину не сложно, но он не был бы собой, если бы по пути не поворчал о том, что горе-любовнику вообще стоило бы проводить Гука до дома.       — И без пошлостей, пока я дома.       Чонгук даже поблагодарить забывает, захлопывая перед Чимином дверь и бурча что-то похожее на «мы даже не встречаемся».       Уже в ванной, по уши в немного пахнущей цитрусовым воде, тело буквально кричит о том, как благодарно за это. Каждую клеточку покалывает так, что Чонгуку трудно сосредоточиться на тексте, он и руки-то на износ над водой держит. Мысль о подарке возникает так же внезапно, как и мгновенный ответ от хена. И когда тот обзывает их поцелуй чертовым подарком, Чонгук громко возмущается, роняя телефон на пол и с головой уходя под воду, не известно от кого пряча пунцовое лицо. Во всем виноват глупый наглый хен.       За поздним ужином, весь распаренный и готовый уснуть на любой подвернувшейся поверхности, Чонгук уничтожает свою порцию жаркого так быстро, что Чимин не успевает выведать больше интересных подробностей. Но он видит отражение небывалой усталости в полуприкрытых глазах и на этот раз отпускает Чонгука отдыхать, даже согласившись помыть за ним тарелку. Так и быть, стакан из-под выпитого шоколада тоже.       Но кто подскажет, по какой причине тот, кто до этого клевал в каждый угол носом, потому что хочет спать, не может заснуть в самой мягкой, удобной и, наконец, теплой кровати теперь. Может, потому что в темноте, в опустившейся тишине и наедине с собой, под веками вместо снов — лицо Юнги, его нежная и почти добрая улыбка, губы, которые даже на вид безумно горячие, не говоря уже о вкусе. Чонгук — та самая девочка, которую заметил сенпай. И ему смешно. Прямо сейчас он лежит в кровати и то замирает, вспоминая, как двигались их губы в одном направлении, то смеется с того, что он вообще на банальном поцелуе вдруг оказывается таким помешанным. Но позволяет вести себя так еще немного, потому что впереди новый день, до начала которого этот бешенный трепет может просто не дожить.       Проснувшись относительным утром, когда сквозь узкую щель задернутых плотных штор пробивается яркий луч зимнего полуденного солнца, который буквально делит взбитую постель пополам, Чонгук понимает, что тот трепет так никуда и не делся. Кажется, он только помножился на какое-то неопределенное количество, заставляя его, сонного и еще слегка объятого крепким сном, улыбаться так широко. В слепую, Гук шарит по кровати в поисках мобильного, чтобы свериться со временем. Щурится, стараясь привыкнуть к яркости экрана, и тут же подскакивает на месте, видя несколько входящих сообщений. Все от Юнги.       В десять вечера, в полночь и пара коротких уже под утро. И последнее «кажется, я простыл» совсем выбивает остатки сна из Чонгука, который в свою очередь чувствует себя "лучше не бывает". Или чувствовал до этого момента.       По пути в ванную, где собирается быстро привести себя в порядок, успевает отправить хену несколько ответов, которые даже не доходят до адресата. Чимина, который продолжает подрабатывать в том миленьком кафе, уже давно нет дома, поэтому приходится глотать кофе в одиночестве, все также пялясь в безжизненный экран. Чонгуку хватает терпения прождать чего-то непонятного еще час, прежде чем сорваться и просто позвонить.       «Аппарат абонента выключен или временно недоступен»       Та же история еще через час, когда парня охватывает настоящая паника. Может и бессмысленная, но кого это волнует. И что он может, когда не знает, где живет Юнги даже примерно.       «Кажется, хен заболел…», — начинает жаловаться Чонгук Чимину.       «Но разве не я должен был?»       «Его мобильный выключен (((»       Чонгук уже побывал везде, где только мог в этой квартире, а сейчас сидит, облокотившись на рояль и вытянув в сторону панорамного окна ноги, смотрит безучастно в него же. День такой замечательный и не должен начинаться именно так. И даже забавно перекрутившийся глазик тапочек-кроликов не может вызвать и намека на то настроение, с которым проснулся Чонгук.       «Я вымыл за тобой целую тарелку, набрал ванную и был подушкой-игрушкой для обнимашек, и вместо спасибо ты говоришь мне, что у твоего краша сраные сопли? Каким же эгоистом ты становишься!»       Чонгук не может не признать, что этот ответ получился все же немного забавным. Но действительно ли не о чем волноваться?       «Если так переживаешь за своего драгоценного, то просто навести его»       «У меня нет его адреса…»       Чонгук очень хорошо представляет, как Чимин, готовя очередной латте посетителю, громко шлепает себя по лицу и ворчит о том, какой его непутевый друг идиот.       «С этого и надо было начинать, Гук-а»       И теперь Чимин пропадает на какие-то уж очень длинные десять минут, после которых отправляет Гуку неожиданный презент в виде коротких координат.       «Если что, я сказал отцу, что ты хочешь отправить своему любимому учителю рождественский подарок. Больше не говори со мной сегодня»       «Ты и так знаешь, что ты лучший» — отправляет с ошибками Чонгук, уже несясь в комнату, чтобы переодеться.       Он не помнит, когда вообще так быстро куда-то собирался. Все самое первое, что попадается под руку, оказывается на Чонгуке. Растянутая футболка, зимний серый спортивный костюм и носки в цветочек. Комбо завершает все тот же пуховик и утепленные кроссовки на дутой подошве. Вполне практично и даже тепло, но вряд ли Чонгук успеет замерзнуть и вообще вспомнить про холод. А вызванное такси подъезжает прямо к аптеке на другой стороне улицы, в которую он предусмотрительно забегает за всем необходимым при простуде.       Благополучно и быстро добравшись до дома старшего, Чонгук медлит еще какое-то время, с любопытством осматриваясь вокруг, и поднимает голову к ясному небу, подставляя торчащие из-за шарфа щеки чуть теплому солнцу. Стоило ли вообще приезжать и не покажется ли это Юнги, который может просто еще спать, немного назойливым? Гук в любом случае уже здесь и должен хотя бы оставить лекарства, пакет с которыми держит в руках.       Обнаружив дверь с нужным номером на втором этаже, он осторожно жмет на звонок и, затаившись, прислушивается к тишине. Жмет еще раз и снова через пару минут. Когда палец опять тянется к кнопке, а вера в то, что Юнги вообще дома, быстро гаснет, где-то внутри что-то грохочет и раздаются ленивые шаги.       — Валите на хер!       Этот хриплый и грубый голос точно принадлежит старшему, чего и достаточно Чонгуку, чтобы расправить плечи и больше не думать, что хен валяется где-то без сознания. Почему он вообще это выдумал?       — Хен, — осторожно отзывается Чонгук, прислонившись губами к миллиметровой щели в двери. — Ты не отвечал, поэтому я подумал… Я принес лекарства и…       Очевидно, что гостям Юнги не особо рад, поэтому лучший вариант для Чонгука просто уйти.       — Я оставлю их на ручке двери, — продолжает он, надеясь, что будет услышан. — Выздоравливай.       И Гук едва успевает сделать шаг назад, как дверь в квартиру резко приоткрывается. Юнги весь красный, практически насквозь сырой и еле стоит на ногах, крепко держась за косяк. Он смотрит, вылупив глаза, будто перед ним не Чонгук, а какое-то приведение, и хочет что-то сказать, но срывается на страшный кашель, тут же отворачиваясь в плечо и чуть ли не пополам сгибаясь.       — Извини, — чувствуя свою вину, просит прощения Чонгук и протягивает пакет хену. — Это из-за…       — Погоди пару минут.       И дверь так же быстро закрывается, разделяя этих двоих. Чонгук, все еще держа пакет в вытянутой руке, хлопает глазами, глядя на стертый номер квартиры и тонкие царапины рядом с ним. За дверью снова начинается какая-то возня, приправленная пугающим кашлем и, кажется, звоном посуды. Гук не уверен. Но через пару минут, как и обещал, Юнги снова открывает дверь и останавливается немного в стороне, явно приглашая войти.       — Я никого не ждал, поэтому у меня немного грязно.       — Это не обязательно. Просто возьми это.       — Заходи, Гук-а… — смягчившись, и даже как-то умоляюще, просит Юнги, желающий скорее лечь обратно в постель. — Или боишься заразиться?       Он бы вообще не заморачивался насчет уборки, не способный себя даже вертикально держать, если бы не бутылки из-под спиртного на кухне и возле кровати, которые почти успешно спрятал за диван. Юнги правда нуждался хотя бы в капле внимания ночью, когда лихорадка только наступала, но и сейчас ничего не изменилось. И если бы его не разбудил звонок в дверь, он бы сам позвонил Чонгуку, как только пробудился. Но вот ведь чудо, тот умудрился это как-то предвидеть.       Гуку все равно, заразится он или нет. Старший выглядит правда паршиво, теперь удается разглядеть и темные круги под глазами, что каким-то чудом успели нарисоваться за одну ночь. И от такого вида младшему нехорошо самому, поэтому мысль о том, чтобы уйти, быстро рассеивается при первых шагах вглубь погруженной в темноту комнаты.       Привыкшего к роскошной жизни Чонгука не пугают габариты квартиры и довольно скромная внутри обстановка. Приоритеты у него совсем не те.       — Я вернусь в кровать, если ты не против, — тянет более расслабленно и правда обессиленно Мин, прикрывая дверь.       И естественно Чонгук не против. Ему все равно, если придется тупо и бесполезно сидеть где-нибудь, пока хен пытается восстановить силы, прячась в одеяле. Просто рядом с ним ему будет гораздо спокойнее. Он что-то спрашивает про лекарства, принял ли старший уже что-нибудь, пока сам сбрасывает верхнюю одежду и разувается. И то ли он выглядит таким уютным и мягким, то ли просто от великой надобности, Юнги, ничего не отвечая, неожиданно обнимает со спины, тяжело выдыхая ему в плечо и прижимаясь огненным лбом к чуть холодному уху. Чонгук, затаив дыхание, опускает взгляд на скрещенные на своем животе руки хена и медленно накрывает его ладонь своей, соглашаясь постоять вот так совсем немного. Он не знал, под каким предлогом может обнять его, но теперь нет никакой необходимости что-то придумывать.       — Как ты узнал адрес? — продолжая дышать Чонгуку в шею, спрашивает Юнги и уже чувствует некоторый прилив жизненных сил. Он не дает младшему ответить, догадываясь самостоятельно, — директор Пак просто взял и сказал?       — Может быть Чимину пришлось немного соврать, — смущенно бормочет Чонгук, покусывая изнутри губы. — Просто ты долго не отвечал и телефон выключен.       — Не замерз? — не имея ничего против неожиданного визита, Юнги быстро находит, что еще спросить, словно сам пытается затянуть момент приятных объятий. Не так и сложно стоять, так на кого-то навалившись.       Чонгук мотает головой под аккомпанемент сухого кашля и прямо так, с хеном за спиной, пытается продвинуться в единственную комнату в квартире. Воздух тяжелый и спертый, но с этим тоже ничего не поделаешь.       — Тебе надо поспать, — тихо просит младший, стараясь не провоцировать хотя бы головную боль.       — А что будешь делать ты?       — Я… — Гук медленно осматривается, разглядывает заваленный вещами диван, забитый ноутбуком и чуть запылившимися книгами стол, поворачивает голову в сторону кухни и, от вида пустых банок из-под лапши, почему-то валяющихся в мойке, недовольно морщит нос, — приготовлю что-нибудь поесть? Например.       — В холодильнике перекати-поле, — с довольно усмешкой отстраняется Юнги и уже со спящим взглядом заползает под одеяло на все еще теплую и влажную постель.       Чонгуку это вообще не кажется проблемой, так что он продолжает стоять, в этот раз рассматривая единственное в этом доме держащееся в чистоте пианино. Такой черный благородный инструмент, модель явно не из дешевых. Может, и получится сыграть, если у Юнги вдруг возникнет желание послушать.       — Спасибо, что пришел, — сопит в подушку Мин и явно собирается заснуть, только кто бы ему позволил.       Гук подрывается с места к пакету с таблетками, чтобы успеть напоить ими болеющего, и когда сквозь череду «не хочу, не буду» удается это сделать, все же оставляет его в покое.       — Не за что, — с улыбкой отвечает Гук, зная, что хен его уже не слышит.