crescendo

      Юнги не совсем понятно, сколько вообще удалось поспать, но того времени оказывается достаточно, чтобы не чувствовать себя одной ногой в могиле. И не спит, на самом деле, он уже приличных полчаса, не подает признаков жизни только потому, что хочет подольше понаблюдать за хлопочущим за плитой Чонгуком, который когда-то успел сбегать в магазин и купить нормальных, съедобных продуктов, таких, которыми и должны питаться люди. И ничего странного нет в том, что из-за аппетитного аромата жареного мяса желудок Юнги начинает предательски урчать. А еще не получается спрятать довольной ухмылки из-за отступившего одиночества. Он не помнит, когда кто-нибудь был у него в гостях в последний раз. Когда кто-то так же пытался о нем позаботиться.       Мин лишь на мгновение отводит взгляд к дивану, что даже не проминается под должно быть ничтожным весом Хосока, который как-то увлеченно любуется страницами неизвестного комикса. Хосок вообще никогда не готовил, не умел и даже не пытался. И это было одним из того общего, что у них с Юнги было. Как и их нездоровая зависимость в личном успехе.       — Если не собираешься больше спать, то давай поедим, пока не остыло, — не поворачиваясь, вдруг начинает Чонгук, выключая газ и посыпая бурлящий куриный суп мелко нарезанными перьями лука. — Я тоже голодный.       После пары минут в ванной, Юнги присоединяется к младшему за столом, начиная растерянно осматриваться. Только сейчас замечает, что одежда не валяется, где попало, книги на журнальном столике сложены ровными стопками, а в раковине — ни одной грязной тарелки.       — Да, я нашел, чем себя занять, — понимающе кивает Гук и видит, каким жадным взглядом смотрит Юнги на аккуратные кусочки жареной свинины, — сначала суп, хен.       Старший горбится над своей тарелкой с супом и не может перестать улыбаться. Еда выглядит очень вкусно, а пахнет еще лучше, так что не требуется много времени, чтобы съесть все до последней ложки и добраться, наконец, до самого лакомого. Только вот не лезет в него больше двух кусочков мяса и, держа третий прямо перед носом и как-то разочарованно вздыхая, Мин все же оставляет его на вилке и откидывается на спинку стула. Его удача, что кашель и мерзкое першение в горле решили дать небольшую передышку и провести буквально уникальную трапезу в спокойствии. Все еще с легким ознобом, ломотой до кончиков пальцев, но полным обожания взглядом. Обожания к Чонгуку. Юнги не очень представляет, но думает, что «домашний» как нельзя подходит ему. Наверное, благодаря таким, как он, и любят заботу, любят оставаться дома, любят пить имбирный чай или едва теплый кофе, валяясь целый день перед скучным телевизором. Все эти детали такие несерьезные и важные в то же время, наверняка благодаря таким, как он.       Но Юнги не знаком ни с кем другим подобным, так что Чонгук единственный, кто заставляет ощутить нечто такое. Новое.       — Ты сам как? — спрашивает Юнги, чтобы не уйти в своих фантазиях слишком далеко, — после вчерашнего.       Чонгук давится бульоном и двигает свою тарелку в сторону, откашливаясь в рукав и пряча в нем же проступившие слезы, следом разряжаясь тихим смехом.       — В смысле… — поняв, что довольно неудобно поставил свой вопрос, пытается исправиться Юнги, — концерт. И мороз. Ты же замерз.       Старший застенчиво чешет шею, уже посмеиваясь вместе с Гуком. Правда неловко получилось, но что поделать, если произошло вчера многое.       — Только это? — поглаживая подогнутую коленку и постукивая ложкой по дну тарелки, переспрашивает Чонгук. Пару секунд они смотрят друг на друга, как в замедленной съемке, пока младший не тянется через стол, чтобы так вовремя проверить чужую температуру. И недовольно морщит нос, потому что лоб Юнги все еще горячий и мокрый. — Температура не спала. Может вернешься в кровать?       Мин перехватывает его ладонь прежде, чем тот успевает убрать, и прижимает к своей щеке, потому что та приятно холодная.       — Вернусь, — тут даже спорить не хочется, правда с одним «но», — а ты?       — Я могу прийти завтра, — вытягивает слова Гук, гадая, как будет лучше для хена. Им хорошо вместе, но что-то лучше отдыха ему вряд ли поможет. — Если ты не против.       — А еще ты можешь просто остаться. Можешь ведь?       — Могу.       Чонгук мгновенно принимает предложение, как только его и ждал. А Юнги думать не хочет о том, как ужасна будет очередная ночь, если он останется один. Это время суток стало жутким испытанием с мучающими кошмарами и съедающими размышлениями о том, для чего он вообще еще живет. И он уверен, что именно с Чонгуком рядом всего этого бояться не стоит и что темнота за окном не такая уж и страшная, на самом-то деле.       Юнги опирается на стол, чтобы удержаться в легком приступе головокружения, и тянет Чонгука за собой.       — Хен, посуда… — оборачиваясь на грязные тарелки и остатки ужина, Гук даже не сразу понимает, куда его тащат.       — Это подождет.       — Что…       Сорванное «что» продолжается неловким молчанием и падением в постель вместе с Юнги, который только там отпускает его руку. Чонгук еще пару минут лежит неподвижно, наблюдая за тем, как Юнги кутается в одеяло. Кутает их обоих, давая понять, что не собирается от себя отпускать.       Никто бы не поверил, но Гуку внезапно становится до безумия жарко. Под слоями одежды, в грудной клетке что-то грохочет, разгоняя кровь до скорости света. А старший пользуется своей и уже чужой беспомощностью, чтобы вытянуть его руку себе под голову и удобно устроиться, уткнувшись горячим носом ему в грудь, тут же глубоко выдыхая. И пока не погружается в свой самый крепкий сон, слушает, как часто бьется сердце Чонгука, который чувствует себя таким нужным сейчас и наконец-то догадывается обнять в ответ. Как же хорошо не думать ни о чем за пределами этой комнаты и лишь прислушиваться к тишине и легкому дыханию друг друга. На мгновение отвлекаться на тиканье отстающих на пару минут часов, на скрип мебели в соседней квартире, а потом снова возвращаться к мысли о том, кого обнимают в этот момент.       Когда хватка Юнги слабеет, а кашель перестает раздражать его горло и рваться наружу, Чонгук позволяет себе немного больше. Он, слегка откидываясь назад, водит кончиками пальцев по его щеке, наконец подгадав момент, когда может так пристально его рассмотреть. В уголке приоткрытых губ едва заметное пятнышко от соуса, которое он осторожно смахивает и улыбается ехидно, когда старший морщится от излишних прикосновений, но все так же не просыпаясь. Чонгук может делать что угодно, пока его хен такой беззащитный и так близко. Но здесь и придумывать нечего, Гуку просто хочется быть. Он выдыхает в потолок и смотрит туда же, продолжая водить пальцами по чужой спине, даже не рассчитывая на то, что вообще может быстро уснуть. У него есть немного времени побыть в комфортном одиночестве и все же подумать над тем, что действительно произошло вчера. Не у них с хеном, а у него с пианино и всеми теми людьми, которые вообще были не обязаны слушать ту безобразную игру.       Слова Юнги о том, что они всегда могут вернуться на шаг назад, в класс, привычную обстановку и окружение и что в этом нет ничего ужасного, никак не могут прижиться в голове парня. До обморока, мерзкой потливости и стука зубов, он будет пробовать снова, пока не доиграет хотя бы одну мелодию до последнего такта, до последнего уверенного аккорда, до тех пор, пока не увидит в глазах старшего что-то кроме того сочувствия. Он даже не уверен, какой именно причиной ведомый, потому что начальное желание просто избавиться от боязни сцены как-то меркнет.       Так же меркнет взгляд Чонгука, когда он видит на подвешенной у кровати полке рамку с фотографией. Быстро признав в одном парне хена, который продолжает сейчас мирно посапывать в плечо, с гнетущим интересом рассматривает человека рядом с ним. В чужих руках знакомая статуэтка победителя одного из международных конкурсов классической музыки, (несколько похожих наград красуются в тетином кабинете), улыбка парня, такая широкая и красивая, отвлекает все внимание на себя, и Гуку почти обидно, что Юнги, который сидит слишком близко к нему, так ласково рассматривает ее, даже не глядя в камеру. То выражение лица, которое Чонгуку тоже давно знакомо и которое, как оказывается, принадлежит не ему одному.       И в этом не было бы никакой проблемы, если бы это фото пылилось в каком-то забытом альбоме, о котором Гук может быть никогда бы и не узнал, а не в протертой от пыли рамке возле кровати, на расстоянии вытянутой руки.       И он пользуется моментом, тянется к ней и глухо роняет, чтобы избавиться от ощущения постороннего присутствия. От присутствия того самого Хосока, о котором вспоминает старший в пьяном бреду. Хочется, чтобы сейчас Юнги был только с ним и только его.       Нервно выдохнув сквозь зубы, Чонгук крепко обнимает его за плечи и зажмуривает глаза, так и не сдерживая эгоистичного «Мой!», словно прямо сейчас того пытается кто-то у него отнять.

***

      В ту ночь ни один из них так ни разу и не проснулся. Юнги первым открывает глаза уже к обеду, даже не представляя, что проспал в этот раз дольше, чем за всю неделю взятую. У него впервые нет утренних головных болей, а кости не ноют, будто готовые тотчас сломаться. Озноб тоже пропал, как и одеяло, которым Юнги вроде закутывался. Он вяло моргает, зевает в ладонь и потягивается до упора в спинку кровати, а когда рука падает на что-то рядом, сам подскакивает на постели, потому что это что-то недовольно мычит и шевелится.       Чонгук, которому почти досталось по макушке, возится на своей половине, еще сильнее обнимает похищенное одеяло и прячет лицо в подушку, точно не планируя вставать.       Зато всей сонливости Юнги как и не было. Он разворачивается к Гуку и пытается заглянуть в его помятое лицо, поддаваясь любопытству и загадочно улыбаясь. А тому, кажется, все равно. Мирно и сладко дует в подушку, как в своей постели, и ни о чем не подозревает.       Такого будить не хочется. Мин и не спешит. Его внимание привлекает новая непостигнутая часть чужого тела. Майка вместе с кофтой задрались чуть ли не до лопаток, открывая вид на все новые шрамы. И он даже вопросом не задается, почему молодой парень, у которого точно нет проблем с деньгами, просто не сведет эти линии до менее заметных, которые не будут напоминать о чем-то страшном из прошлого.       Один, который выглядит самым мощным из всех, тянется по левой стороне, почти точно по боку и к пояснице, где разрывает пополам набитую чернилами агрессивную змею, что душит своим хвостом беззащитного зайца. Тот не выглядит сопротивляющимся, лишь смотрит испуганно и будто смирившись со своей судьбой. Совсем не тот мультфильм, который хотелось бы посмотреть таким замечательным утром. Но это всего лишь тату, а это — все тот же Чонгук, которого без всяких вопросов хочется обнять.       Но Юнги только выдыхает, расправляя складки чужой кофты, и про себя благодарит парня за то, что он все еще жив и сейчас здесь, рядом.       На столе остатки вчерашнего ужина, подсохшее мясо и вялые листья периллы. Чонгук отлично постарался вчера, и Юнги чувствует потребность как-то за это отблагодарить. Не подозревающий о том, что еду принято солить и приправлять всяким, он пытается сделать что-то похожее на яичницу. Даже не думает о том, что у младшего на им же купленные яйца могли быть свои планы, разбивает одно за другим, а потом чуть ли не сжигает свой шедевр, пока пытается вытащить из сковороды совершенно случайно оказавшуюся там скорлупу. Понятия не имея, почему верхняя часть не хочет схватываться, когда на нижней уже образуется плотная корочка, он выключает газ и накрывает безобразие крышкой, в остальном уповая на удачу. Зато он может сделать вкусный, на самом деле просто растворимый и сладкий, кофе, правда поздновато понимает, что шумом будит спящего. Когда все же об этом догадывается, быстро отключает чайник и оборачивается, логично ловя на себе сонный взгляд.       — Что делаешь? — тихо хрипит Чонгук, чуть улыбаясь и пытаясь оторвать голову от теплой подушки.       — Завтрак, судя по всему, — смирившись с тем, что попался, объясняет Юнги, думая о том, как бы все же избавиться незаметно от позора, что лежит на сковороде, — и если что, то у меня не вышло.       Младший безобидно посмеивается, почесывая живот и поднимаясь на ноги. Не помешало бы умыться, но слишком интересно, насколько там на плите все плохо. Он не слушает старшего, который просит не открывать крышку, но сам с интересом с ним заглядывает. И там всего лишь жареное яйцо, а точнее целых четыре, и Юнги не помнит, чтобы они были такими ровно белыми, когда выключал их пару минут назад.       — Подгорело, — комментирует Гук все с той же ухмылкой и кивает.       — Ага.       — Это что, скорлупа?       — Ну я же сказал… — пораженно и тихо бормочет Юнги, будто завалил какой-то экзамен. — Слушай, оставь это и давай по кофе.       Но когда снова поворачивается к Гуку с парой еще пустых чашек, в его руке вилка и нанизанный здоровенный кусок особо опасного, как Мин считает, блюда. Чонгук с каким-то вызовом смотрит и жует медленно, будто специально держит интригу, вызывать скорую или нет. И Юнги ведь ведется и никак из ступора не выйдет, пока тот не прекращает эту игру и не смеется с набитым ртом, едва успев его прикрыть.       — Хен, это просто яйцо, а не бомба. Успокойся, — щеки только не трещат с улыбки, а старшему хочется влепить шутнику затрещину, — но чего ты вдруг?       — Ну… — старший смотрит на стол и полупустые тарелки там, пожимая плечами,— вчера ты приготовил все это.       — И это твое спасибо?       Юнги поджимает губы, точно не планируя именно такое «спасибо», но какое уж вышло. Он хочет произнести вслух, но на это не хватает времени просто потому, что Чонгуку понадобился утренний поцелуй. И он так в нем уверен, что даже бровью не ведет, но и без слов очевидно, как все внутри у обоих снова трепещет.       — А это мое, — причмокивая, словно после очередной порции, объясняется Гук и протягивает руку к банке с кофе, так и притворяясь невозмутимым.       Но не все так просто, а за одним шагом следует другой. Юнги отодвигает такой популярный сегодня кофе, чтобы младший не дотянулся, тут же возобновляя там чье-то спасибо в виде поцелуя. И вот в этот раз действительно видно, насколько они благодарны. Стоят, чуть навалившись на столешницу, самозабвенно целуются, без грубого напора, без каких-то намеков и спешки, будто заняты чем-то обыденным и привычным. И остановить бы жизнь на этом моменте, который кажется более чем идеальным.       Но реальность слишком жестока, а кашель и еще не отступившая болезнь навязчивы когда не нужно. И пока Юнги пытается откашляться, быстро отвернувшись, Гук тянет руки ему за спину и осторожно приобнимает, стараясь не сковывать его грудную клетку. Водит носом по чуть теплой шее и, дождавшись тишины, тихо мычит.       — Температура спала.       Как спала, так и может подскочить от одного только ласкового Чонгука, из-за которого новый день Юнги вообще как-то и не похож на его. Они, кажется, так и не позавтракают.       Но долг зовет. Юнги ждет субботняя репетиция в школе, а Чонгука разъяренный Чимин, который просто взрывает все личные сообщения своими переживаниями.       Они все же выпивают по кофе. Пока Юнги приводит себя в порядок в ванной, Чонгук убирает бардак со стола, а прощаются друг с другом уже на улице, почти традиционно, рядом с подъехавшим такси.       — Я могу приехать завтра? — спрашивает Чонгук ради приличия, хотя все равно бы заявился без спроса.       — Сегодня, — поправляет его Юнги, ни секунды не сомневаясь.       Гук прячется в шарф, тихо посмеиваясь, просит не забывать про лекарства и прощается приятным «до вечера», ныряя в салон авто.