crescendo

      «У меня будет для тебя подарок»       Теперь Чонгук именно это не может выбросить из своей головы. Хочется приложить руку к уху, которого только что так аккуратно касался старший, и как гул от бешеного тока крови, тот, что кажется шумом волн в морской ракушке, услышать эти слова еще раз. Подскочив с места, будто ужаленный, он оставляет хена сидеть на поддонах, а сам, с трудом управляя конечностями, поднимается к пианино, что еще минуту назад было самым пугающим.       Юнги, который тоже немного озадачен своей же коварной проделкой, отвлекается от сумбурных размышлений не сразу. И когда садится вполоборота к Гуку, глядя на него снизу вверх и очень внимательно, выдавливает из себя лишь короткое: «Давай с проигрыша Нирваны».       Так, словно они оба сейчас способны сосредоточиться на игре.       — Дай знать, как будешь готов начать.       Юнги не может контролировать эмоции и так неуместно улыбается, опуская голову и рассматривая стертые кнопки на компактном пульте управления, что ему недавно вручили. Он определенно перегнул палку, выбрав неподходящий момент для, пусть и легкого, флирта, но реакция Чонгука просто не умещается ни в какие рамки. За этим нравится и хочется наблюдать, прямо пробуждает какого-то внутреннего ребенка.       — Принести тебе воды? — Юнги следит за отчаянными попытками Чонгука привыкнуть к неудобному стулу, за непонятными ласками пожелтевших клавиш, словно тот с них пыль стирает, и ничего не отвечает на его категоричное:       — Нет! Не уходи…       Между столиками в зале суетится официант, тот самый, с которым Чонгук столкнулся возле бара, и Юнги подзывает его, чтобы попросить что-нибудь, чем можно промочить горло.       — Пиво? Газировка? — пытается уточнить парень, тоже признав в Чонгуке знакомого и как-то долго задерживая на нем взгляд.       — Теплой воды, — тоже мельком глядя на младшего, не обращающего внимания ни на что вокруг, поправляет Юнги, — и побольше.       Он снова поворачивается к Гуку спиной, и, упираясь локтями в колени, смотрит вслед официанту, наблюдает за компанией поддатых ребят, передающих по кругу кальянную трубку, за всеми остальными, которые никуда не смотрят, кроме как на свои напитки и быстро пустеющие тарелки с закусками. И не совсем понимает, когда неразборчивую болтовню и песню Led Zeppelin, раздающуюся из развешенных по периметру задымленного зала колонок, разбавляет неуверенная мелодия старого пианино. С трудом сдерживая желание развернуться к Чонгуку и проверить, как он, Юнги прикладывает палец к губам, прося официанта, который вернулся с пивной кружкой, наполненной питьевой водой, не говорить ни слова. Он забирает воду себе, коротко кивает и осторожно убавляет звук мешающего аккомпанемента. Младший сбивается с ритма и передерживает педаль, слегка смешивая звучание нот, и, когда доходит до звучного припева, срывается на первых агрессивных аккордах. И только сейчас Юнги позволяет себе обернуться, и очень вовремя, потому что Гук сквозь виноватую улыбку грустно улыбается, снова пряча дрожащие ладони в коленях, и смотрит в ответ так, будто ждет вердикта старшего, потому что сам считает все это недоразумение полным провалом.       У Юнги шея леденеет с такого жалобного взгляда будто загнанного зверя. Внутренняя борьба ясно отражается во влажном взгляде Гука, как и раздражение от того, насколько жалким он чувствует себя сейчас. И Юнги не нравится видеть это, потому что все не так. Потому что узнает в этом взгляде свой собственный, в любой из тех моментов, когда кажется, что надежды ни на что нет.       Мину приходится снова прибавить громкость музыки, потому что некоторые начинают ядовито ворчать на повисшую раздражающую тишину.       — Спускайся, Чонгук, — старается как можно мягче говорить он, и так тихо, но чтобы парень его услышал. — Давай закончим на этом. Ты молодец.       И он совсем не лукавит, но понимает, что ему не верят. Не зная, как быть еще убедительнее, он пытается улыбнуться, кивает Чонгуку снова, подзывая к себе, и протягивает кружку с водой.       «Пожалуйста, успокойся.»       Он повторяет это в уме раз за разом и даже теряется, себе или ему.       Чонгук вообще под ногами опоры не чувствует, все становится до тошноты мягким и расплывчатым, словно в невесомости, и кислорода, кажется, не хватает. Держась за пианино, не понимая, как сильно, делает пару самостоятельных шагов и опускает руку старшему на плечо, так же крепко хватаясь. Юнги терпит, скорее не замечая, и лишь чувствует, какая чужая ладонь огненная. Он слегка придерживает младшего за локоть, чтобы тот не рухнул с дрожащих ног и дает столько времени, сколько нужно. Они могут простоять здесь хоть целую вечность, ему плевать.       Чонгук все же делает пару глотков воды, но все равно давится, тихо закашливаясь, потому что горло царапает подступивший ком обиды.       — Мне надо выйти, — хрипло бормочет он, нахмурив брови, и, вернув кружку старшему, срывается с места.       У Юнги не выходит переключиться так же быстро. Он не успевает схватить Гука за руку, как тот сбегает из зала. И нужно срочно за ним, потому что не хочется оставлять одного. Нельзя. Мин выходит к бару и, на удивление, не видит его там.       — Блять… — срывается он, вспоминая промокшую насквозь майку Гука и температуру на улице, куда тот, очевидно, и вышел.       — У вас все в порядке?       Снова этот официант. Юнги, едва сдерживая раздражение, отдает кружку и дергается в сторону гардеробной, даже не слыша, что ему пытаются что-то сказать. Он без труда находит вещи Чонгука, подхватывает свои и, даже не извиняясь перед мужчиной, с которым сталкивается у выхода, спускается вниз.       Разница только в том, что тело охватывает безжалостный холод, а гул все тот же, как и внутри заведения. Юнги едва попадает в рукава куртки, бегло рассматривает толпу и все вокруг, пытаясь отыскать Чонгука, и находит его только на заднем дворе, в непроглядной темноте, сидящим прямо на обледенелом тротуаре. Покрасневшими или от жара, или уже от мороза руками он прикрывает лицо, опираясь локтями в согнутые колени, и громко дышит. Пар сочится сквозь пальцы, что так невовремя увлекает испуганного во всех смыслах Юнги.       — Да ты спятил! — наконец, вырывается у него.       Он кидает вещи на бетонный блок позади младшего и первым делом наворачивает шарф парню на шею, прямо поверх исчерченных кривыми узорами рук. С трудом приподняв его, пассивного и словно отсутствующего, с асфальта, сажает там же и накидывает на плечи пуховик, даже не пытаясь просить одеться, как следует.       Чонгук продолжает сидеть с опущенной головой, словно набезобразничавший щенок, и никакой холод не может усмирить его печаль, даже если кажется, что легкие превращаются в лед. Ему уже наплевать, что может выглядеть глупо, как-то неприглядно перед хеном, потому что хуже уже быть просто не может. Он натягивает складку шарфа на глаза и прижимает ткань к лицу, словно прячется, и не знает, то ли бояться молчания Юнги, то ли благодарить за терпение.       А тот просто не может подобрать правильных слов, потому что уже не способен быть таким же предвзятым к ситуации, в которой оказывается не в первый раз. Его переживания гораздо сильнее, словно через себя пропускает чужие чувства. Он просто опускается перед Чонгуком на корточки и, глядя на тянущуюся к парню руку, как на не свою, опускает ее на спутанные суетой и ветром волосы. Он хочет помочь, быть полезным, а не тем, кто во всем этом виноват. Гладит по голове, будто говорит, что все еще здесь, что рядом.       — Глупо вышло, — чуть ли не шепотом тянет Чонгук, используя натянутую улыбку как средство самозащиты.       Юнги не видит ее, но отчетливо представляет. И это не та улыбка, которую он… любит.       — Нет, Чонгук-а, — Юнги убирает руку, чувствуя, как дергается с этого Гук, но тут же лишает его причин для беспокойства, слегка вытягиваясь и крепко обнимая за плечи. Мягко, осторожно, словно ему нужно какое-то разрешение на эти объятия.       Мин поднимает взгляд к темно-синему небу, исчерченному ветками облезлых старых деревьев, и разбавляет этот пейзаж облаком своего горячего дыхания, прижимаясь ухом к чужой макушке. Он все еще чувствует легкую дрожь, ведь остатки страха продолжают съедать младшего, пока не насытятся окончательно. Но Чонгук не тот, кто сдается, и он не в той ситуации, чтобы делать это. Ужасающая картина осуждающей публики медленно теряется с наступлением окутывающей нежности и биения не своего сердца.       Юнги такой теплый.       Голова только сильнее начинает кружиться.       — Черт… Ты ужас какой ледяной. Я будто сугроб обнимаю, — с легкой усмешкой отзывается Юнги, но только крепче прижимает Чонгука к себе, сжимая пальцами скрипучую куртку и, наконец, добиваясь необходимой взаимности.       Тот, будто только поняв, что происходит, хватается за старшего, как за спасательный круг, и даже слегка раздражается, что чертов шарф мешает уткнуться в его горячую шею. Но ему хватит и того, что есть, с головой достаточно, чтобы прийти в себя и свихнуться вновь, но по совершенно прекрасной причине.       — Ты не поверишь, но когда ты начал играть, мне показалось, будто я стал самым счастливым человеком на планете, — признается Юнги, вроде как собрав волю в кулак. — Ты прости, но, честно, я сомневался, что ты вообще притронешься к клавишам.       Он сейчас так близко к Чонгуку, что чувствует, как он задерживает дыхание, а хватка за спиной каменеет.       «Если я сяду за пианино, то признаюсь Юнги», — пролетает реактивным самолетом в голове Чонгука, отчего он чуть ли не задыхается, а шею обдает кипятком. Не успевает он справиться с одним смертельным испытанием, как другое вот уже дышит в затылок. В буквальном смысле.       — Хен, — голос надрывный, как после долгого плача, но это опять же расшатанные нервы. — Я…       — Я не знаю, что со мной творится и как, черт возьми, это вообще работает. Нормально ли, если все это так мне нравится? — продолжает старший, не способный больше себя сдерживать. Он хочет видеть лицо Чонгука, хочет всего на пару сантиметров отдалиться, но тот упрямо тянется за ним. — Если ты мне…       — Хен, нет, — громче, чем рассчитывал, умоляет Чонгук не шевелиться, думая, что Юнги все еще говорит про то несчастное ревю в прокуренном баре.       — Чонгук-а…       Старший пытается «достучаться» и все же справляется с откуда-то взявшейся в парне силой, оттаскивая его от себя. Пара испуганных глаз за сползшим на нос шарфом сверкают в тусклом свете неоновой вывески, будто их застилают слезы. Его пальцы, бледные и обмерзшие, все еще держатся за куртку Юнги, но быстро безвольно падают, когда чужие медленно спускают с лица махровую и чуть мокрую от дыхания ткань.       — Нам бы стоило пойти погреться, но ничего не могу с собой поделать, — голос на пару тонов ниже, чарует и, как яд морской змеи, мгновенно парализует.       Чонгуку не кажется, Юнги опускает взгляд на его слегка обветренные губы и снова приближается. Какое-то жалкое мгновение до теплого поцелуя, до тугого и опасного натяжения всех струн в грудной клетке.       До бессмысленности несказанных слов.       Все признание в этом прикосновении и в растущей уверенности, когда на этот порыв Чонгук отвечает откровенным согласием. Словно это то, чего он так долго ждал. Вечную мерзлоту его души накрывает раскаленной лавой, что растапливает все на пути, заставляя нервные окончания бить в колокол и в Юнги разжигая уцелевшие способности что-то чувствовать.       Они погружаются друг в друга, забывая обо всем в этом несправедливом и жестоком мире. О поднявшемся ветре, пьяных криках за углом, недавно одолевающей панике, о страхе, который в одночасье растворяется.       Ладони Юнги ложатся на влажные и уже теплые щеки Гука, пальцы щекочут уши и пробираются к шее. Он ни за что его не отпустит. Ни сейчас, ни в ближайшие несколько минут. Пока оба не поймут, что просто не могут больше дышать. Пока не будут уверены, что смогут смело посмотреть друг другу в глаза, в которых можно будет прочесть откровенные «я не жалею».       Пуховик медленно сползает с плеч младшего, потому что он вытягивается, чтобы снова обнять хена, чтобы прижаться к его груди и передать, казалось бы, самыми простыми действиями то, что не решился и не успел сказать ему вслух.       И это не простой поцелуй зажатых безжизненных губ. Тяга друг к другу разыгрывается, подстрекает, они сталкиваются влажными горячими языками и слегка зубами, но только потому что взвинчены и эмоциональны прямо сейчас, будто пытаются и успеть, и сделать все, как нужно. При этом сами не знают, что это «нужно» значит. Все и так почти идеально.       Губы Юнги все еще пахнут алкоголем вперемешку с колой, что кажется чем-то нереально вкусным. Таким, что хочется съесть, не оставить и одного нетронутого миллиметра и будто присвоить себе. Разум отключается так податливо и быстро, что Гук даже не понимает, как его колотит от холода. Но для этого у него есть заботливый и уже привычно ласковый хен, который тянет руки к упавшему пуховику и возвращает его на место, последний раз цепляя своими губами чужие и немного опухшие. Их тут же охватывает ледяной пленкой и вынуждает спрятать, поджав. Юнги резко поднимается с места, совсем не обращая внимания на онемевшие ноги и головокружение, вызванное точно любовной лихорадкой.       — Гук-а, надо одеться, — просит он, разряжая тяжелый воздух теплым углекислым из легких.       Младший податливо поднимается следом и просовывает в рукава словно механические руки, позволяя старшему закончить с длинной молнией. Немного тяжело вообще отвести от него взгляд и сдержать желание опять поцеловать. Это какие-то неизвестные для Гука ощущения, охватывающая нега будто бы первой безумной влюбленности, когда даже кажется, что и умереть не жалко. Подчиняясь какому-то магнитному притяжению, он снова тянет руки Юнги за спину и опускает голову на его плечо, будто там может найти настоящее спасение. И, кажется, находит. Не только его, но и все, что вообще в настоящий момент нужно.       — Зайдем внутрь? — спрашивает Юнги, гладя Гука по волосам и прижимая к себе за лопатки. — На немного. Последнее, что мне хочется, так это чтобы ты отключился. Или может позвоним твоему водиле?       Парень коротко дергает головой, не желая возвращаться сейчас в то место, даже если до превращения в ледяную статую остается совсем немного. Мин, как-то обреченно и сквозь улыбку выдыхая, больше не знает, что делать с этим недоразумением и просто наслаждается драгоценным моментом, когда в голове нет ничего, кроме мыслей о нем.       Чонгук не знает, сколько еще может продержаться, но силы правда на исходе. Как будто самые стойкие последние три процента заряда все еще держат его на ногах, позволяя чуть дольше вдыхать тонкий запах тела Юнги и его простого парфюма, который мог остаться на коже и от обычного мыла.       — Такси сойдет, — все же подает голос младший, борясь с нежеланием уезжать прямо сейчас. Но ведь с наступлением нового дня, все, что между ними произошло, обязано сохраниться?       Чонгук опускает руки и делает почти незаметный шаг назад, пытаясь нащупать карманы, где рассчитывает найти мобильный. Вспомнив, что оставлял его в заднем кармане джинс, не находит его и там, и, поднимая вымученный, но больше умиротворенный взгляд на хена, виновато хмыкает.       — Подождешь здесь? — без слов понимает все Юнги, предлагая снова присесть на бетонный выступ. — Возьму тебе кофе и спрошу про мобильник.       Он наклоняется к послушно присевшему Чонгуку и, продолжая улыбаться, оставляет обжигающий след от поцелуя в уголке его бледных губ, как какое-то подтверждение, что все взаправду. Позволяет обоим на пару секунд забыться, прижавшись кончиком носа к холодной щеке, в этом ощущении близости и отстраняется, натягивая складку гукова шарфа на нос.       — Я быстро. А ты надень шапку.       Чонгуку сложно даже шевелить пальцами, но, проводив хена взглядом, он сквозь глухую боль сжимает кулаки и прижимает их к глазам, пряча неуправляемые горячие слезы счастья.       Неужели это не сон и не одна из тех романтических комедий, что он иногда смотрит с тетей?       Юнги, уже вызвав такси, будто бы уверенно поднимается в бар, но тормозит возле двери и, опираясь рукой о разукрашенную похабными надписями стену, шокировано пялится в пустоту. Кажется, до него только доходит, что вообще сейчас произошло и как сильно колотится сердце, все еще.       — Черт, — сквозь какую-то безумную и счастливую одновременно улыбку, ругается он и, наконец, заходит внутрь.       Он заглядывает в раздевалку, бегло окидывает взглядом деревянный пол там и, чуть позже, уже возле бара. Логично не обнаружив ничего, кроме пары грязных салфеток, стучит по деревянной стойке бара и ищет бумажник в кармане.       — Есть какой-нибудь чай? Или сделайте сладкий кофе, только ничем не разбавляйте, — просит Юнги, абстрагируясь от бурных бесед в зале, спровоцированных алкоголем. — И это… Случайно, никто здесь не находил мобильный? Белый, там еще надпись красная на бампере.       Юнги словно в логопеда играет и чуть ли не на пальцах объясняет, но быстро понимает, как тупо выглядит со стороны по взгляду сконфуженного бармена. Они обмениваются понимающими улыбками, прежде чем парень жмет плечами и говорит, что ничего такого не видел.       — Я правда в зале еще не был, — поправляет себя же долговязый студент, вытирая влажные руки о фартук и берясь за большой бумажный стаканчик, чуть откидываясь назад и заглядывая в подсобку. — Эй, Тэхен? Можешь подойти?       В узком проеме показывается знакомая Юнги фигура, тот парень, что крутился весь вечер под ногами, и даже сейчас смотрит чересчур любопытно.       — О, это вы, — тянет названный Тэхеном и тут же достает из кармана потерянный мобильный. — Так быстро убежали, что я сказать ничего не успел.       Парень, широкий в плечах, с немного сонным взглядом, тонким колечком пирсинга на пухлых длинных губах и хвостом неразборчивой татуировки, виднеющимся из-под воротничка белой рубашки, загадочно рассматривает мобильный с мотивирующей надписью на задней панели и протягивает его Мину.       — Да, спасибо.       Тэхен кивает в ответ и, кажется, не собирается возвращаться к своим делам.       — Кажется, ваш друг выглядел не очень хорошо. Все в порядке?       Юнги поджимает немного опухшие губы и щурит глаза, переступая с ноги на ногу и желая уже скорее вернуться к младшему, который остался на морозе и совсем один.       — Все хорошо, — только и может сказать Мин, не имея и малейшего желания продолжать беседу. Когда бармен переспрашивает, точно ли не нужны сливки, он повторяется, что нужен максимально горячий напиток, и, оставив сложенную купюру на стойке, забирает стакан и осторожно разворачивается к выходу.       — Что за… — бормочет себе под нос Юнги, прекрасно заметив провожающий его взгляд больно любопытного официанта.       А Тэхен еще минуту стоит неподвижно и думает, как скоро не узнавший его Чонгук обнаружит маленькую записку, спрятанную под чехлом своего мобильного.