crescendo

      (едва слышно и на повтор) ► Nils Frahm - Familiar

***

      У Чонгука в рюкзаке зубная щетка, мятая футболка и провода для мобильного. А дома Чимин, который не понимает, зачем переехал к другу, если того все равно не застать. Но он не в том положении, чтобы осуждать, потому что видеть Чонгука таким цветущим — одно удовольствие.       Тот почти неделю пропадает в квартире Юнги, ссылаясь на будто бы затянувшуюся болезнь и необходимость в своем присутствии. Но они оба знают, что все это действительно значит и что, попробовав раз, им уже не хочется засыпать по отдельности.       А еще они репетируют. После проведенного зачета, в школе начинаются новогодние каникулы, а это значит еще больше свободного времени, которое нужно посвятить чему-то, чтобы не сойти с ума. И Мин посвящает их Чонгуку, и не конкретно по этой причине. Кроме посиделок за инструментом и походом в бар для очередной попытки не рухнуть на сцене в обморок, их объятиям на диване за просмотром какого-то несерьезного фильма, постельным обсуждениям, сводящимся к долгим медленным поцелуям. Их идеальным вечерам.       Теперь Юнги знает, как готовить глазунью и даже может делать аккуратные бутерброды, над чем и колдует в очередное утро, пока Чонгук пропадает в ванной. И то ли слишком расслаблен, то ли внимания не обращает, что снова отвечает Хосоку, которого почему-то становится тоже в разы больше.

      «Фу! Слишком много джема»

      — Он делал себе точно так же, отстань… — отвечает Юнги, недоверчиво хмыкая и вспоминая, когда вообще в его холодильнике стояло что-то такое.       И пока он погружен в создание самого элементарного перекуса, Чонгук не специально подслушивает, тихо стоя за углом и протирая полотенцем мокрое лицо. Это не первый услышанный разговор Юнги самим с собой, но каждый раз это выглядит все отстраненнее и страннее. И все меньше похоже на простые мысли вслух. Но сколько бы Чонгук не спрашивал об этом, ответ старшего всегда один. В него и приходится верить.       — Сегодня в баре снова будет не протолкнуться, — придумывая, с чем присоединиться к Юнги, начинает Гук и становится рядом, чтобы добавить себе в кофе немного сливок, — праздники ведь.       — И что? Передумал идти? — как ни в чем не бывало, Юнги протягивает сладкий кусок хлеба, — можем отложить до января. Без проблем.       Чонгук немного тормозит с ответом, разглядывая темные пятнышки в клубничном джеме, а потом прямо из рук старшего откусывает здоровенный кусок, тут же мотая головой и медленно смакуя.       — Сам же говорил, что не стоит делать большие перерывы.       — А еще говорил, что нам некуда спешить. Ты и так движешься в приличном темпе.       — И все еще задыхаюсь, когда до клавиш дотрагиваюсь. Решено, мы идем, — твердо заявляет младший, запивая всухомятку проглоченный тост теплым кофе.       Гуку не понятно, откуда столько уверенности в сегодняшнем дне. Словно новый год просто обязан начаться как-то идеально, как новый отрезок, только начерченный аккуратно и по линейке. Они могли бы остаться в постели до самого вечера и вместе отправиться в уже знаковое для них место, но хочется, чтобы идеальный план был идеальным до конца, поэтому они скоро завтракают прямо стоя, а после коротких утешительных объятий, расстаются у порога квартиры, договариваясь о времени.       Закрыв за младшим дверь и все еще чувствуя на губах сладкий привкус клубники, что остался после прощального поцелуя, Юнги стоит посреди комнаты и потерянно вертит головой, осматривая какую-то ожившую за последние дни свою квартиру-студию, придумывая себе занятие. Который день шторы на окне не закрываются, поэтому и отсутствие мрачных сумерек слегка успокаивает. На улице, словно специально, чуть морозно и солнечно, и откуда-то берется вдохновение поиграть. И Юнги даже не сопротивляется возникшему желанию, медленно устраивается за инструментом и одну за другой играет мелодии, которые приходят на ум. Грубые, недоработанные, местами слишком техничные, да он и не старается. Но это то, что отвлекает от непрекращающейся болтовни Хосока, который продолжает быть источником неприятных головных болей. Юнги все еще думает, что все в порядке, что это нормально и что он справится, как и всегда. Разве что-то идет не так?       Поэтому, когда спустя долгий час, накрывая клавиши крышкой и сверху укладывая голову на сложенные руки, не видит на полке их с Хосоком фото, то поднимается тут же и возвращает рамку в верное положение.       Не догадываясь о слепой ревности Чонгука, Юнги думает, что рамка могла сама упасть, пока те в один из вечеров слишком уж разбаловались в постели. Но как-то слишком поздно задумывается о том, что вообще младший думает об этом фото и думает ли вообще.       — Стоит ее убрать? — спрашивает самого себя, но максимум, куда он может ее деть, так это на письменный стол, давно им забытый. Совершенно бесполезный.

***

      Юнги снова приходит в бар первым, устраивается на почти приватизированном месте на двух стульях возле бара и отправляет куда подальше парочку недовольных, пытающихся его притеснить. В этот раз выпадает смена того парня, которого Юнги помнит еще по истории с телефоном. Тэхен, отчего-то слегка удивившись, здоровается так, будто они давно знакомы, и вместо зашивающегося рядом бармена, наряженного в светящийся ободок с оленьими рожками, предлагает заказать что-нибудь. Сам тоже одет менее официально, а на шею намотана ярко-красная мишура, что просто вынуждает обратить на него внимание.       — Сегодня вы один, — подмечает он, смешивая виски с колой.       Мину лень объяснять, что с тех пор они приходили сюда еще пару раз, особенно тогда, когда татуировка на чужом плече заинтересовывает куда больше.       — Я просто пришел пораньше, — отстраненно тянет Юнги, разглядывая кольца змеиного хвоста и враждебно открытую пасть опасного хищника. Ему кажется или она чем-то напоминает татуировку Чонгука.       Сложно не заметить такое внимание, и Тэхен, взглянув в том же направлении, слишком уж громко ставит стакан на стойку.       — Снова будете играть? — продолжает лезть не в свое дело парень, что уже начинает немного надоедать, — в прошлый раз, кажется, что-то пошло не так.       — Послушай…       Юнги не успевает высказаться и попросить Тэхена не лезть в чужие дела, как плеча касается Чонгук, который, почему-то запыхавшись, садится рядом. Он вообще не в курсе, что тут и как, поэтому, не обращая внимания ни на кого вокруг, тянется ближе и прикладывает ладонь старшего к своим покрасневшим на холоде щеке и носу.       — Пришлось остановку бегом пробежать, — жалуется он, балдея от того, какая рука хена теплая, — у машины колесо лопнуло.       Юнги греет ледяную щеку, уже забывая про всяких любопытных вокруг, и поправляет спутанные шапкой волосы, пока Гук приводит свое дыхание в норму. Так и к Юнги возвращается его приподнятое настроение, будто этот переключатель принадлежит парню напротив. Он одет не так броско и подходяще атмосфере прокуренного бара, но все равно делает успехи в том, чтобы не выглядеть слишком комфортно и софтово для такого места и уже без посторонней помощи.       Когда все приходит в норму, Гук просит у парня за стойкой горячий чай, будто слепой не замечая внезапный интерес к своей персоне.       Тэхен правда перебарщивает со взглядами, но находит момент заговорить с тем, кто его или игнорирует, или действительно не узнает, не самым подходящим. Эти двое излучают непростую ауру, что заставляет волей-неволей чувствовать себя лишним. И только теперь, оставив заказанный чай, отправляется по своим делам.       — Как себя чувствуешь? — уже допивая свой виски, интересуется Юнги и просит бармена повторить. — Может, вместо чая покрепче чего-нибудь? И согреешься быстрее.       Старший ждет мгновенного отказа, но Гук растерянно поглядывает на стенку с самой разнообразной выпивкой и загадочно молчит, словно готовится сделать выбор на одной из бутылок.       Он просто боится алкоголя. То, что эта дрянь делает с людьми и как просто вытаскивает все то, что трепетно хранится внутри, то, о чем не всем стоит знать, по-настоящему пугает. Он не хочет вспоминать того себя, которого так старательно прячет, не хочет выпускать и показывать это все Юнги тоже. Он лишь догадывается, что он его примет таким, какой есть, но смелости проверить все еще не хватает.       — Гук-а, — выдергивает старший парня из глубокой задумчивости, — я пошутил. Ты и без этого всего можешь справиться.       Слова Юнги всегда каким-то магическим способом умеют подпитать умирающую надежду. Гук знает, что просто влюблен в него, потому и верит всему сказанному как безоговорочной истине, хоть и это не совсем правильно. Ведь все критическое мышление превращается в какие-то воздушные замки, на которые даже дышать страшно, того гляди рассеются.       Но Чонгук задерживает дыхание, лишь бы приблизить это воображаемое к реальности. Он допивает свой чай, протирает лицо ладонями и кивает Юнги, готовый приступить.       Либо он снова закончит, не добравшись и до половины мелодии, либо, наконец, сделает это уже. План действий все тот же. Юнги все так же рядом, готовый сделать все, о чем Гук попросит. Будто эта борьба — что-то настолько важное, что когда-то спасет человечество. Но если спасет хотя бы Чонгука, то это разве уже не прекрасно?       Но как бы желание не было велико, а мотивы чисты, все, что может Юнги, это сидеть в сторонке со стаканом теплой воды и ждать, когда можно будет убавить музыку в колонках. Чонгук ошибается, где не делал этого раньше, и лишь на половине вспоминает про педали. Взгляд горит тревогой и словно не успевает за механическими пальцами. Кажется, что позже становится немного легче, но Юнги видит, как на виске набухает тонкая венка, а это значит то, что младшему больно, и он пытается эту боль перетерпеть. И он не может вмешаться, хотя уж лучше тишина, игра для них двоих, чем это выражение лица и одни только догадки, как это не просто.       Мин делает пару шагов в сторону так, чтобы Чонгук мог его видеть, и стоит неподвижно, уже не прислушиваясь к тому, с каким отрывком тот разбирается. И он даже не понимает, что покрасневшие пальцы чеканят последний аккорд и замирают на месте, как замороженные, в ожидании какого-то продолжения. Но его нет, и Чонгука будто тоже.       За время всех их попыток победить этого страшного зверя, именуемого страхом, несколько человек из зала все же наблюдает за развернувшейся драмой, и один даже с легкой ухмылкой тянет «ха, он это сделал». Но это капля в пьяном море, которую ни Чонгуку, ни Юнги не разглядеть.       Младший, из-за переживаний только что не видевший дальше своего носа, резко вскакивает с места. Он и не помнит про стакан с водой в руке хена, мимо которого несется к бару, чтобы скорее протолкнуть чем-нибудь застрявший в глотке ком. Музыка, что снова раздается в колонках, словно провожает его, неспособного даже у бармена что-то попросить. Видит забытый кем-то стакан с прозрачной жидкостью, хватает его и вливает содержимое в себя, совсем не ожидая заработать еще и ожог внутренностей. Чертова водка вместо воды, и он уже сидит на корточках и пытается хотя бы не умереть от шока. Подбежавший следом перепуганный Юнги не успевает сказать что-то, как слышит пару отборных ругательств.       — Кто, твою мать, пьет это из стакана, — прокашливается Чонгук и, кажется, даже смеется, опираясь ладонями о грязный пол, чтобы совсем не рухнуть, — черт.       Юнги принюхивается к опустевшему стакану, морщится от запаха дешевого спирта и опускается к Гуку, не сдерживая эмоций. Тихо посмеивается, ведет ладонью по чуть мокрым волосам, останавливаясь где-то на плече, и отдает парню, наконец, настоящую воду.       — А говорил, что не пьешь.       Чонгук падает на пятую точку и откидывается на деревянную стенку бара, быстро нейтрализуя безумие внутри водой, пока та в трясущейся руке не расплескалась повсюду. Он смотрит на размытые тени позади старшего, на безучастных людей, которым вроде как ни до чего нет дела, и уже потом ловит на себе тот единственный взгляд, в котором только и нуждается.       — У меня вышло? — спрашивает у Юнги, будто боясь того, что это какая-то шутка, — серьезно?       — Не верится?       — У меня вышло… — мотая головой, противоречит сам себе. — С ума сойти.       И даже не видя в этом собственной заслуги, Чонгук повторяет про себя сотни благодарностей старшему, будто тот по глазам может их прочесть. Но Юнги говорит лишь тихое «ты молодец», прежде чем упасть на одно колено и подарить нежный поцелуй, который должен окончательно привести Гука в чувства. Хочется прикрыть глаза и потеряться в нем, потеряться друг в друге, но слишком не к месту. Они поднимаются с пола, чтобы больше не привлекать внимания, и снова садятся на свои места. Юнги держит ладони Чонгука в своих, тихо поглаживая, пока тот, уронив голову на стойку, до конца переваривает свой успех, пусть и довольно сомнительный.        — Все еще болят? — рассматривая побелевшие запястья, спрашивает старший.       — Давай выпьем?       — Что? — Юнги удивленно вскидывает брови, рассматривая маленькую родинку под поджатой губой, и мотает головой, не считая это предложение стоящим. — Я думал, что тебе уже хватило. Не хочу тащить тебя домой на себе. Ты тяжелый.       — Не думай, что меня вырубит с одного бокала, — Чонгук запутался в самом элементарном. Он слишком впечатлен, чтобы вообще хоть немного адекватно мыслить, а все, что приходит на ум, никак не вяжется с настоящим, кажется таким сложным, а хочется проще и понятнее. — Просто по пиву и поедем, ладно?       Но за одной кружкой пенного так легко идет вторая, а уверенность в переносимости тлеет на глазах, потому что Чонгука все же немного ведет. Он все еще чувствует себя собой, но все становится таким мягким и легким, что хочется смеяться. Он сам не знает, откуда берет воспоминание из детства о том, как тетя учила его играть, как пыталась в голове тогда еще маленького Гука уложить смысл произведения, чтобы тот верно его прочувствовал. Он рассказывает Юнги, как пытался представить своим незрелым умом какую-то драму, которая любому ребенку показалась бы сказкой, и как он пытался выглядеть понимающим и взрослым в глазах легендарной пианистки.       Старший внимательно слушает, умиляясь с чужого поведения, с этих взмахов рук и быстро меняющихся на лице эмоций. Чонгук то и дело хватается за него, то за плечи, то за руки, двигается слишком близко и иногда шепчет что-то на ухо, хотя все сказанное мало похоже на какой-то секрет.       Очередную порцию пива Чонгук уже заказывает сам, совсем не ожидая, что к нему будут лезть с советами.       — Уверены, что стоит? Кажется, вам уже достаточно, — спрашивает Тэхен, пока занимается приготовлением коктейлей для компании, что тусуется рядом.       — Уверены, что не хотите пойти куда подальше? — дерзит Чонгук, недовольный ненужным чужим мнением, бросая до милого убийственный взгляд, но как-то быстро переключаясь на то, чтобы подцепить зубами подсохшую кожицу на губах.       Не говоря уже о сбитом с толку Тэхене, Юнги замирает с приоткрытым ртом, растерянно выбирая, или рассмеяться, или извиниться за излишнюю прямоту младшего.       — Правда, тебе хватит, — так и не сдержав ухмылки, тянет Юнги, обращая на себя внимание легким поглаживанием по его колену, — пойдем.       И то, что Гук так просто соглашается с ним и как послушно поднимается с места, не может оставить равнодушным. Поддавшись порыву, Юнги протягивает руку, чтобы взбить послушные пряди на его макушке, и с трудом вспоминает, что они так и не заплатили за выпивку.       — Эй, я сам… — заметив в руке хена бумажник, Гук водит ладонями по бедрам, пытаясь нащупать свой.       — С тебя завтрак, — бросив пару купюр к кружке с остатками пива на стойке, Мин разворачивает побежденного хмелем и за плечи ведет к выходу, — и в твоих брюках нет карманов.       Чонгуку немного смешно. Он почти уверенно шагает к гардеробной, где даже сам одевается, но Юнги все равно приходится затянуть на его шее небрежно накинутый шарф, думая о том, как быстро мороз на улице приведет парня в чувства. Но вместо этого, пытаясь разобраться, почему, стоило им выйти, щеки так неприятно покалывает, Чонгук разворачивается к старшему и, крепко обняв, прячет лицо в складках его куртки.       — Вот так хорошо.       И Юнги трудно не согласиться. Так и стоя в обнимку в ожидании такси, Мин рассматривает еле разборчивые каракули на железном заборе, что прячет руины заброшенной стройки, и морщит нос от неприятного немного кислого запаха, что тянется от тусовки в паре метров от них, совсем не ожидая, что Гук так легко распознает источник зловония.       — Почему трава не может пахнуть немного приятнее? — все еще «лежа» на плече старшего и без его логично возникших вопросов, Гук бросает взгляд на веселящуюся толпу и пытается без лишних упреков к самому себе понять, откуда ему это вообще знакомо.       Не то, чтобы у него такая огромная дыра в памяти, но на ум так ничего и не приходит. Все, как те самые детские забытые моменты, которые вроде и часть тебя, но и совершенно бесполезные в настоящем. Правда и здесь не без исключений, мерзких и пугающих, которые возникают внезапно и рваными обрывками, сбивая сон или аппетит. Те, о которых рано или поздно захочет узнать Юнги, если Гук для него действительно кто-то важный.       И чтобы не портить этот по всем меркам прекрасный вечер, когда долгожданное такси выворачивает из-за угла, Гук тянет старшего к машине, чтобы не дать времени на ненужные сейчас размышления.       Всю дорогу он делает вид, что дремлет на его плече, следы легкого опьянения медленно рассеиваются, как и сомнения в том, что Юнги предложит остаться на ночь. Не просто же так он говорил про завтрак.       Повисшая тишина быстро нагоняет скуку, а тосковать совсем не хочется. Не тогда, когда сердце все еще сжимается от экстаза, от маленькой случившейся победы на той разбитой сцене. Поэтому в голову неожиданно лезет всякое такое, от которого кровь приливает и уши краснеют.       Могут ли они с Юнги зайти немного дальше?       «Черт»       Чонгук про себя над собой же насмехается, не забыл ли он вообще, как люди занимаются сексом. Как им вообще прийти к этому? Нужно ли произнести вслух или как-то издалека начать? Само это слово такое простое, в нем всего четыре буквы, и было бы прекрасно, будь на деле так же легко. Только до «легкого» осталось где-то найти пару презервативов, смазку и вагон времени, за которое нужно умудриться не сгореть со стыда. Водитель сбавляет скорость, когда они сворачивают с трассы, и Гук поджимает губы, провожая взглядом круглосуточную аптеку.       — Что за… — не сдержавшись, причитает он и оставляет такое удобное плечо, чтобы навалиться на дверь и немного остудить о стекло горящую щеку и свои мысли, убежавшие в какую-то не ту степь.       — Все нормально? — интересуется Юнги, видевший через зеркало заднего вида дискотеку эмоций на лице младшего, — почти приехали.       — Нормально.       Ответ получается немного грубым, но тут и добавить нечего.       Когда машина останавливается в знакомом переулке, а Юнги тянет наличные, чтобы расплатиться с бородатым водителем преклонного возраста, Чонгук ловко перехватывает его запястье. Два любопытных взгляда ждут каких-то пояснений этой странной задержки, а парень только набирает в грудь побольше воздуха.       — Может… — он совсем не хочет расставаться, — мне лучше домой?       — Вылезай, — протестует Юнги, пропуская мимо ушей выстраданный вопрос и вручая водителю его деньги.       Почему именно сейчас, именно сегодня у Гука случился этот сдвиг по фазе. Не в один из тех дней, когда они вылезали из постели разве только чтобы перекусить, а теперь, когда больше всего нужны объятия старшего, когда должно быть необходимо лишь его присутствие рядом, чтобы окончательно поверить в сегодняшнее волшебство. Теперь же Гук к нему притронуться не сможет, не придумывая лишнего, и это так раздражает и превращает то желаемое «большее» между ними в что-то невозможное.       — Слушай, ты точно в порядке? — переспрашивает Юнги, тормозя уже у самой двери в квартиру. Чонгук чуть не врезается в него, полностью поглощенный своими размышлениями, — или это у тебя отходняк такой?       Чонгук не пьян и, вроде как, не был. Но приходится соврать, чтобы хоть как-то себя оправдать сейчас и потом, когда все же наделает глупостей. И ему не становится легче ни после невинной лжи, ни от прикосновений Юнги, который неосознанно делает только хуже. Он предлагает Чонгуку свою одежду, раз тот не догадался прихватить с собой, и переодевается сам прямо на его глазах, снова вводя несчастного в ступор.       — Сделаешь мне кофе? — на ходу придумывает Чонгук, прижимая к себе ком из чужих тряпок, — я хочу в душ.       Юнги хлещет резинкой штанов по бедрам и ныряет в просторную футболку, конечно же соглашаясь и будто специально игнорируя такой разыгравшийся интерес в прикованном к нему взгляде.       Гук не видит ничего, чего не видел раньше. Он ведь так долго обнимал Юнги, так много касался его и про походы в спортзал, которые тот стыдливо забросил в последнее время, тоже знает. Хен не спортсмен, у него тело мужчины и самое обычное. Едва покатые плечи, красивая ровная грудь и прямая талия, а на пресс лишь легкий намек с дорожкой редких темных волос от пупка ниже. Ничего, чего бы не было у самого Чонгука, но все, что так сейчас сводит его с ума. Так не вовремя.       — Ты весь красный, — все еще с легким подозрением подмечает Юнги, так неожиданно оказываясь рядом и касаясь горящих щек, вообразив себе, что Гук нуждается в этом внимании как никогда. А тому с трудом удается сдержать опасные звуки в ответ на это, — может, просто ляжем?       Когда Чонгука снова накрывает теплом нежных объятий, а ладони старшего опускаются на лопатки, он лишь обессиленно роняет руки, выпуская одежду из дохлой хватки.       «Еще один раз»       Чонгук крепко обнимает в ответ, после чего сбегает на войну с разыгравшимся либидо, оставляя старшего размышлять о том, что ему только что упиралось в бедро.       Ответ на это становится слишком очевидным, когда Чонгук не выходит из ванной почти час.       Смирившись с навалившейся безысходностью, он хотя бы во имя своего же спокойствия, которого так не хватает, пытается растянуть себя, стоя под горячим душем и пряча глаза в локте.       — С ума сошел, — так и не может поверить в то, что стоит раком в чьей-то ванной.       Сама ситуация как-то нагнетает, пальцы в собственной заднице тоже, хотя те безусловно герои сегодняшнего вечера и не заслужили такого. Чонгук даже кончить не может, потому что это так до смешного глупо.       А еще глупо полагать, что Юнги слепой и бесчувственный, спокойно готовит кофе или, может, нежится в постели, уже засыпая. Стены слишком тонкие, а старший совсем немного любопытный, забыв даже включить чайник, стоит под дверью, слушая тихие всхлипы и мычание сквозь зажатые губы. Чего ему только стоит не вломиться внутрь, чтобы убедиться в догадках собственными глазами.       — Ты там не уснул? — словно из пневматики выстреливая, спрашивает Мин через дверь, теряя все свое терпение и слушая развернувшуюся внутри возню.       Почему Чонгук должен развлекаться там один?       Младший ничего не отвечает, а Мин, поджимая от легкого недовольства губы, уходит на поиски того, что вообще сомневается найти. Игнорируя самый забитый ящик с таблетками, он роется во всех остальных, припоминая о лубриканте, купленном как-то по-пьяни. Тогда попытки Юнги расслабиться кончились отборным матом и вынужденным сном под немного обидные насмешки Хосока.       Он вертит в руке найденный тюбик в поисках срока годности. У таких вещей он вообще есть?       — К черту, — фырчит Мин и забирается на кровать, пряча находку под подушкой, — ничего не знаю.       Сам не понимает, почему именно нервничает и по какой причине не реагирует на тихий хлопок двери. Прислушиваясь к осторожным шагам по полу и какому-то громкому дыханию Гука, так и дожидается, как тот, наконец, ляжет рядом.       Не верится, что он действительно молча пристраивается и неуверенно обнимает поперек живота, пряча раскрасневшееся лицо между лопаток Мина. Их разделяет лишь скомканное одеяло, и это, кажется, тоже его не смущает. Почему недоволен здесь только Юнги? И почему так раздражает то, что Гук не может быть откровенен с ним, как обычно?       «Правда решил просто подрочить в ванной?»       — И что? Теперь тебе лучше? — чувствуя, как дергается позади младший, тихо интересуется Мин, тяжело вздыхая и все же поворачиваясь к нему. Выглядит тот непозволительно беззащитно, или делая вид, или правда не понимая, что его раскрыли.       — Немного, — бездумно отвечает Гук, упираясь ладонью старшему в грудь, когда тот, вроде и привычно, но в этот момент как-то опасно, двигается ближе, — мне всегда лучше, когда ты… Хен!       Рука Юнги уже под футболкой, ведет по мягкой распаренной коже, а губы словно в разы горячее воды в душе, ласкают шею, заставляя Чонгука поплыть от вновь закипающих чувств. Ему будет так мало, если все снова ограничится одними поцелуями.       — Мы можем не останавливаться? — едва слышно просит он, прижимаясь щекой к чужому виску и прикрывая глаза от удовольствия.       Юнги замирает, выдыхая Гуку в шею, и срывается на беззвучный смех, не понимая, что делает этим только хуже. Так неловко и стыдно.       — Я, по-твоему, идиот?       Сам не понимает, как хочется всего себя отдать одному лишь Чонгуку. Он ни за что не скажет ему, как не по себе, как внутри все рвется на части, потому что в одном ухе все еще болтает Хосок, не позволяя о себе забыть. И Мин так и не решил, что делать со всем этим дальше и делать ли.       Он просто глупо оставляет размышления на потом, а сейчас, касаясь губами покрывшейся мурашками кожи младшего, избавляется от еще одной помехи на пути к нему. Одеяло летит с постели, и Юнги набирает обороты, хватая чужие губы своими, заваливая парня на спину и накрывая собой.       Чонгук даже в этом податливый. Его руки сами тянутся обнять, прижать к себе и почувствовать, так же ли неровно стучит чужое сердце. И оно бьется, часто и неразборчиво, совсем не в такт, но это неважно. Куда важнее губы Юнги, его мягкие прикосновения, сбитое в перерывах дыхание и чуть поблескивающий взгляд, который труднее всего выдержать и в котором примерно столько же желания.       Он почему-то медлит, когда хватается за края мятой футболки, и тихо спрашивает разрешения ее снять. Чонгук коротко кивает, только позже догадываясь, к чему вообще эти внезапные любезности. Ему не стыдно за уродливые узоры, разбросанные по всему телу, особенно перед тем, кто так осторожно ласкает их, касается, будто это какие-то драгоценности. Гук не согласен делить это внимание, будто эти шрамы не часть его самого, и просит поцелуя. Ему нравится то, как это делает хен. Без долгой раскачки, глубоко и проникновенно, что голова почти тонет в подушке. А Чонгук тонет в нем. Хватается за футболку на его спине, оголяя ее, чтобы снять, но ждет, когда легкие сожмутся от нехватки воздуха и им придется отстраниться.       Они с поволокой смотрят в глаза друг другу, когда расстояние между ними неприятно увеличивается, но нужно раздеться, если хотят продолжить.       Все, что Чонгуку нужно знать, так это то, что старший действительно хочет его, что это не влияние момента или простой ответ на просьбу о близости. Белье, в котором Юнги остается, так сильно натянуто, что ответ возникает сам собой, и взгляд Гука пока не может сосредоточиться на чем-то другом. Он даже не успевает постесняться собственной наготы, для этого уже слишком поздно.       Его член блестит, пачкая живот прозрачными каплями, хотя в ванной с ним так ничего и не удалось сделать. А сейчас даже опасно прикасаться, хотя так и хочется провести ладонью и уже успокоить подергивающиеся мышцы.       Юнги, устроившись между ног младшего, протягивает к нему руку, будто чтобы снова прикоснуться, но, прикрыв глаза в сладком предвкушении, Гук ничего не ощущает, а только слышит тихую возню возле своего уха. Он распахивает глаза, рассматривая «что-то» в руках хена, из-за чего колени хочется свести вместе. Но между ними Юнги, смущающе сосредоточенный, льет на пальцы жидкий гель, упуская пару холодных капель, а те разбиваются о бедро Гука, которого прошибает крупная дрожь.       — Не похоже, чтобы ты достаточно наигрался в душе, — на пониженных тонах начинает издеваться Юнги, медленно опускаясь и отрывисто зацеловывая застывшую на вдохе грудь Гука. Он никак не ожидал, что палец войдет в него так легко, поэтому похоже замирает в неприличной позе, удивленно вскидывая бровь.       — Я не игрался, — хрипит, как после долгого молчания, Чонгук и накрывает побагровевшее лицо вытянутой из-под головы подушкой, потому что взгляд старшего уничтожает последние крупицы отваги. — Черт… Не смотри так, — доносится через прижатую подушку, — и у меня ничего не вышло. Я не знаю, почему я вообще это делал, и захочешь ли ты.       Но вырвавшееся признание обрывается протяжным мычанием, потому что Юнги тоже сложно держать тормоза. Тяжело чувствовать и слушать это с обычной хладнокровностью, от которой в присутствии Чонгука одно только название. Он толкает палец глубже, почти не встречая никакого сопротивления, и тут же добавляет второй, нежно касаясь стенок внутри. А Чонгук жует подушку, не способный больше и слова вымолвить, а когда Юнги тихо зовет его, разжимает побелевшие пальцы, отпуская несчастную и без лишних вопросов опуская рядом, чтобы они снова могли поцеловаться.       Какой смысл вообще чего-то стесняться, когда все заходит так далеко.       Под навалившимся волнением Гук не видит, что старшего все еще что-то беспокоит, что он слишком сосредоточен, будто боится напортачить и свернуть не туда. Что вообще теперь может пойти не так?       Чонгук обнимает за плечи и, едва касаясь покрасневшими губами его уха, шепчет, что готов и хочет большего. И даже почти верит себе.       Слишком много всего в голове, чтобы додуматься подложить что-то под поясницу. Младший тянется к бедрам хена, в слепую касается влажных пальцев на его чуть изогнутом члене и в нетерпении направляет. Глаза сами закрываются, а рука начинает подрагивать, когда головка толкается внутрь. Он едва дышит, прижимает ладонью собственный и слишком чувствительный член к животу, а ноги разъезжаются сами, когда Юнги оказывается в нем целиком. Горячо, тесно, до пугающего восхитительное предчувствие грядущего удовольствия. Их взгляды снова встречаются, и теперь Юнги просто не может отвернуться, не может отступить, да и не хочет ничего из этого. Все слова, бесполезные и неуместные, что раздаются позади, превращаются в эхо сломанного приемника, которое перебивают даже неровные вздохи младшего. Мин опускается ниже, чтобы почувствовать губами его кожу, нежно касается подбородка и мягких горячих щек, ведет языком вдоль покорно вытянутой шеи и впивается пальцами в бедро, когда тот слегка дергается навстречу.       Снова становится мало.       Руки Чонгука не могут найти покоя и скребутся по лопаткам, когда Юнги начинает медленно двигаться. Их голоса, приглушенное мычание сливаются в единый звук, заполняющий комнату и разбивающийся где-то внутри каждого. Гук запрокидывает голову, щурясь до череды вспышек под веками, открывает рот, больше не сдерживаясь, и окольцовывает чужую талию ногами, боясь соскользнуть. Ему плевать на соседей, плевать на сменивший несколько тонов собственный голос, за всем этим просто невозможно уследить, когда каждый толчок подводит к пропасти удовольствия.       Здесь и пробуждается жадность. Им хочется целоваться, обниматься крепко и довести друг друга до изнеможения. Все это сразу и обязательно. Гук несдержанно стонет Юнги в губы, словно обжигает огненным дыханием наэлектризованную кожу. Боль, которой будто и не было, теряется в наслаждении, в жжении мест соприкосновений, до дрожи — предвестника долгожданного. Так сложно выбрать между тем, чтобы окунуться в это ощущение с головой и тем, чтобы взять короткую паузу.       — Если ты не… — слова даются тяжело, потому воздух слишком тяжелый. Чонгук хватается за кожу на чужой талии, помогая словам действиями, — я сейчас…       Юнги без объяснений понимает, что ему пытаются сказать, и зря думает, что если двигаться медленнее, то что-то изменится. Член так настойчиво трется о комок воспаленных нервов внутри, вырывая из груди младшего жалобный писк, что с ума может свести даже негодующую за стенкой соседку. В уголках прикрытых глаз Гука блестят слезы, готовые сорваться по вискам вниз, и Юнги смахивает их губами, осторожно подбираясь к его. Смазанный жадный поцелуй никак не отрезвляет, а только дает понять, как ненормально оба нуждаются в продолжении.       — Тебе хорошо? — шепчет бессмысленный вопрос Чонгук, лаская пальцами алое и такое идеальное сейчас лицо старшего.

      «Агрх! Как слащаво!»

      Хосок, будто пользуясь моментом, становится громче и будто дышит в затылок.       — Да, да… — пытаясь игнорировать неуместные комментарии, отзывается Мин, пряча лицо в изгибе покрывшейся испариной шеи. — Так хорошо.       Чонгук верит, потому что сам на грани того, чтобы свихнуться. И он же первым снова двигает бедрами, подталкивая к продолжению. Терпеть становится невыносимо сложно. О стены снова ударяются неприличные звуки шлепков кожи о кожу, скрипа несчастной постели и протяжных неконтролируемых стонов. Юнги с трудом отталкивается от матраса, чтобы сесть и продолжить в каком-то сумасшедшем темпе, выбивая из Гука остатки чего-то разумного.

      «Помнишь домик твоих родителей у озера? Боже, мы были такими очевидными в своей любви… Как они могли не заметить?»

      Юнги про себя умоляет Хосока заткнуться, совсем не настроенный к неожиданно новым историям из прошлого. Но его мольбы разве что только подстегивают видение окунуться в громкие размышления.

      «Ты ведь так и не общаешься с ними…»

      Чонгук теряет последние способности дышать и думать. Он хватается за истекший смазкой член и выгибается дугой в накрывающем его оргазме. Ему нужен его поцелуй, снова, но так страшно останавливаться, что приходится прикусить губы, срываясь на близкий к неестественному рык и выжимая из себя все до последней капли. Он чувствует, как Юнги заполняет его, слышит до неприличного громкое хлюпанье и, наконец, несдержанные стоны — всему случившемуся подтверждение.

      «Наконец-то ты нашел мне замену»

      — Хосок, черт возьми! — громко басит Юнги, поглощенный удовольствием, сковывающей от возбуждения судорогой и нарастающей ненавистью к собственному нездоровому воображению. Хватает секунды, чтобы понять произошедшее и замереть в ужасе, распахнув глаза.       — Я люб… — почти срывается признание с губ младшего в тот же момент, а протянутая к Юнги рука мгновенно безвольно падает на холодный кусок простыни. — Что…?       В какое-то ничтожное мгновение, одно чертово имя превращает самый лучший день их жизни в самый кошмарный. Чонгук не верит собственным ушам, не верит, что Юнги настолько жесток, но его испуганный взгляд лишь жалкое, но такое же неопровержимое доказательство этому. Крышка Железной девы, внутри которой заточен Гук, резко захлопывается, и сотни игл пронзают тело, выбивая из груди отчаянный крик. Немой, но в его глазах и сдвинутых бровях без труда различимый. В голове ничего внятного, кроме жалкого вопроса «за что», на который ни у кого нет ответа.       Он, в охватившем его ужасе, отпихивает от себя старшего, который вообще не способен сопротивляться, и пытается подняться с постели.       Бежать.       Как можно дальше и как можно быстрее.       Все звуки в голове Мина сплошное эхо, разбавленное болтовней паразита — виновника чужих слез, и режущей виски болью. Он смотрит на уязвимого разбитого Чонгука, будто тому недостаточно удара под дых, и медленно умирает, только представив, как ему сейчас тоже больно.       — Чонгук, — он тянет к нему руку, щурясь от невыносимой мигрени и ряби в глазах, — подожди…       Слова совершенно не даются, да и бесполезны, если сказать нечего. Гук только отмахивается, громко шлепая по такой пугающей сейчас ладони старшего. Он не хотел быть таким резким, но сожаление тлеет в выжигающем внутренности гневе. Кажется, еще слово, и он весь сгорит заживо.       Ноги с трудом попадают в брюки, свитер на голое тело, босой и лохматый, грязный и униженный. Он замирает, сам не понимая, для чего, но больше не наблюдает хоть каких-то попыток Юнги остановить, попросить выслушать и поверить в любое лживое оправдание.       Гук окидывает крохотную квартиру, обеденный стол, черный несчастный инструмент и листы с нотами — все, до чего успел прикоснуться, взглядом подстреленного зверя и обещает себе сюда больше не возвращаться. Но ноги вдруг ведут в противоположном от выхода направлении. К деревянному облезлому столу, на котором стоит лишь одна несчастная фотография.       Чонгук, хватая ее дрожащими и, как ему кажется, уродливыми пальцами, неожиданно улыбается. Через страх, через боль и как-то пугающе безумно. Тому парню на фото. Тому самому Хосоку, которого Юнги не может забыть.       — Какой же я дурак, — шепчет так тихо, что едва сам может расслышать.       Стекло рамки мерзко трещит, разбиваясь об пол, а через секунду за Чонгуком, наспех натянувшим ботинки и накинувшим свой пуховик, громко захлопывается дверь, словно грязная точка от потекшей гелевой ручки.       — Он. Не. Замена, — разъяренно цедит Юнги, до треска сжимая в кулаке простынь.

      «Сейчас бы душу продал за булочку с бобовой пастой!»

      Мин с громким пронизывающим стоном хватается за голову, которую и без того будто тисками сжимают, грозясь проломить череп, и наконец-то понимает, что действительно спятил.