crescendo

► Sleep Token - Say what you will       Чонгуку больше не холодно. Он не чувствует, как щипет глаза от пронизывающего ветра, не ощущает, как падающие снежинки тают на ладонях, как ноги мокнут в ботинках, которыми в спешке начерпал снега, и не вспоминает ни про какую безопасность в такси, которое прождал почти полчаса на улице. Он отсутствующим взглядом смотрит вникуда в пути и, когда поднимается на свой этаж, на автомате набирает код замка и погружается в тишину, которую уже ненавидит.       Как много ненависти он вообще способен накопить внутри? И кого винить в том, что все так получается?       Верхняя одежда остается на полу у порога, и Чонгук, чьи эмоции все еще парализованы сумбурными впечатлениями и какой-то нависшей неизвестностью, оседает тут же рядом. Ребра чуть ли не скрипят от глубоких вдохов, а пальцы, красные и ледяные, дрожат, лежа на бедрах. Гук смотрит на них и видит, как еще совсем недавно, когда какое-то неизвестное счастье переполняло его, он касался ими Юнги, будто чего-то бесценного и родного. Как кофейная гуща, по которой предсказывают судьбу. Ты видишь какой-то рисунок, черты чего-то, во что хочешь поверить, но в итоге это просто кучка ничего не значащего мусора на дне грязной кружки. И надежды рушатся.       Чонгук и сам не знает, на что надеялся и должен ли был. Может, все бы не зашло так далеко, расскажи он о своих чувствах немного раньше. Возможно, Юнги бы успел подумать, прежде, чем бездумно идти на поводу. Но ведь разве можно быть еще более очевидным, чем Чонгук? Или он не так все это выражал? Он ведь правда не в курсе, как правильно. Может, если выкрикиваешь имя любимого в постели с другим, это и есть та самая любовь? Тогда она отвратительна.       Гук по стенке поднимается на ноги и делает еще один глубокий вдох. Все это, в конце концов, не смертельно. Не должно быть. Но почему-то этот вывод не помогает сердцу успокоиться, почему-то разум не может прийти с ним к согласию.       Уже стоя под теплым душем, Чонгук лениво смывает с себя оставленные на теле поцелуи Юнги, которые ему, оказывается, и не принадлежат. Ни они, ни сам хен, собственное Ничего, на которое просто исчезли еще полгода бесполезной жизни. И Чонгук возвращается к тому, с чего начал, и еще сам не понимает, как ему это противно.       Еще мокрый, до конца не согревшийся, он сидит в одних штанах на мягком диване, протянув босые ноги, и ковыряется в собственных пальцах, не зная, что нужно делать и зачем. А в груди по-прежнему надоедливо колет, и даже губа трясется, будто парень вот-вот разревется.       Чонгук ненавидит сейчас свое одиночество, но еще больше страшится чьего-либо присутствия. В куче одежды он находит мобильный, хочет позвонить Чимину, чтобы соврать о всяком, но когда не видит ни одного пропущенного, даже одного уведомления от Юнги, внутри снова что-то трещит и крошится. На лице растягивается болезненная ухмылка, симптом защитной реакции и попытка держать лицо. В ней одной его разбитое сердце.       — Тц, даже извиниться не может, — наигранно твердо тянет Гук, обнимая голый живот дрожащей рукой.       Совсем не весело чувствовать себя пустым местом. А еще вместо телефона видеть ту самую рамку и двух человек на фото, действительно счастливо улыбающихся.       Так мерзко и завидно.       Выражение лица мгновенно мрачнеет, а вместо улыбки появляется какой-то дикий оскал, который парню совсем не идет. Он быстро набирает номер друга и шагает к окну, чтобы настежь его распахнуть.       — Ого, чего вдруг звонишь? Или… — Чимин на секунду замолкает, пока Чонгук глотает ледяной воздух, что врывается в квартиру вместе с редкими перьями снега, — у тебя вышло? О черт, скажи, что да…       — Да, — покорно и на автомате отвечает Гук. Печально, что теперь он не может разделить эту бесполезную радость.       — Ты уже… Нет, ты с Юнги? Ах, я хочу подробностей, Чонгук-а.       — Позже, — он оборачивается на пустую квартиру и сорвано выдыхает, вздрагивая, — я немного занят.       И да, Чимин думает о том самом, что могло бы быть у Гука с Юнги после удачного выступления, пары бокалов алкоголя и жарких поцелуев. О том, что действительно произошло, но слишком резко оборвалось.       — Ну, спасибо, что хоть не забыл со мной поделиться. А теперь развлекайтесь.       — Я… — Чонгук проглатывает первые слезы и сам удивляется, когда прикасается к мокрым щекам холодными пальцами, — звоню по поводу завтра.       — Вот я так и знал, — не дает договорить Пак, тут же что-то отвечая кричащей сестре. — Ты останешься с ним, это очевидно. Понял, не дурак!       — Да, с ним.       И три коротких гудка до того, как Чонгук складывается втрое, тихо плача, крепко обнимая колени и пряча в них лицо, прямо тут, у открытого окна на морозе и пока никто не видит.       Он думал, что неправильно проживал свою жизнь, был почти в этом уверен и приложил столько титанических усилий, чтобы это как-то изменить, чтобы хотя бы найти в себе желание это сделать, но и по переигранному сценарию ничего не работает. От перестановок шестеренок часы не пойдут как положено, если весь механизм изначально поврежден.       Чонгук вырисовывает на полу круги мокрым пальцем, окружая умирающие снежинки, и завидует им, потому что у них так все просто — упал и растаял.       Хочется так же.       Следующий день. Гук, ни живой ни мертвый, все так же на полу в гостиной, в окружении опрокинутой елки, разбитых елочных игрушек, открытых и початых бутылок тетиного коллекционного вина, встречает новый год один. Продолжая чего-то ждать, какого-то чуда, подарка Санты для хороших мальчиков, пялясь на экран мобильного, когда тот давно разрядился и выключился.       — Не заслужил, — смеется парень себе под нос, едва держа глаза открытыми и делая очередной глоток прямо из горла, даже не морщась.       Он лениво поворачивается к окну, из которого так хорошо видны огни фейерверков, которые запускают чему-то радующиеся люди. Жаль, у него таких нет, чтобы запустить прямо из окна, чтобы показать, что вот здесь, в этой многоэтажке, есть какой-то Чонгук, и пусть тоже думают, что счастливый.       Вместо этого он находит купленные Чимином бенгальские огни, поджигает один и хватается у основания, терпеливо выжидая, когда искры опустятся ниже и обожгут руку. Когда боль резко оглушает, быстро потухшее развлечение падает вместе с бутылкой и тонет в разлившихся по полу остатках вина, пока Чогук рассматривает угольные пятна на быстро покрасневшем пальце. По ощущениям больше похоже на укус комара, если вдаваться в сравнение.       Он даже не обступает толстые осколки, царапает холодные и почти потерявшие чувствительность ступни, отходя к шкафу с выпивкой. Берет ближайшую бутылку с потрепанной временем крафтовой этикеткой, срывает бирку и пытается ввинтить штопор, насвистывая себе что-то под нос.       Что-то веселое.       И все повторяется. Глоток за глотком, даже когда внутри все подступает к горлу обратно. По запястью, подбородку стекают одинокие капли, бутылка вся мокрая, потому что Гуку трудно держать равновесие. Он водит хороводы вокруг белоснежного рояля, с которого добрую сотню лет сдувают пылинки, и так безразлично ставит на него своего единственного на ближайшее время друга, оставляя бардовые круги на благородном дереве и садясь перед клавишами. Черные сливаются с белыми, и даже это так символично. Только смотрит, не смея касаться и даже просто пугаясь от мысли об этом. Он больше не хочет иметь с этим ничего общего. Поднимает изуродованную ладонь, вторую, вертит ими перед лицом и будто не узнает. Не признает. Не хочет, чтобы это было его. И словно все тело становится каким-то чужим и ненавистным.       Ничего не хочет.       Разве что только поставить телефон на зарядку и проверить пропущенные еще один раз, но и то без особой надежды.       Когда удается в этой огромной квартире отыскать провод и ближайшую розетку, Гук опускается на пол, раскидывая обессилившие конечности, и ждет, когда телефон оживет. Еще пару минут. Яркий экран и тишина.       — Я в порядке, — отвечает Чонгук на вопрос, который никто не задает, тут же испуганно роняя устройство, когда то неожиданно вибрирует.       «Пожалуйста, давай встретимся»       Чонгук произносит вслух имя отправителя и начинает громко смеяться, потому что это не то, что ему нужно. Юнги ошибся, выбрав совсем не те слова, которые только сильнее проворачивают рукоятку воткнутого в спину ножа.       «Иди к черту»       Отправляет в ответ младший, а его лицо неприятно кривится, не способное больше держать ту защитную маску. Слезы снова стекают по вискам, а прижатая к глазам ладонь не успевает их остановить. Взрывающиеся петарды на фоне громких надрывных всхлипов и прикусанные до крови губы.       — Ненавижу… — хрипит Чонгук, чуть не задыхаясь.       Как в каком-то припадке, уже только в половине сознания, соскребает себя с пола, неуклюже падает на одно колено и снова поднимается. Как только может сильно замахивается, швыряет телефон в окно, в которое не попадает, и слышит, как тот с треском встречается со стеной, тут же падая на пол. Точно так же, как и Чонгук, такой же разбитый вдребезги.       Это последние минуты, когда он может бесполезно держать глаза открытыми и еще о чем-то думать и переживать, прежде чем поддаться крепкому сну.

***

      Чимин всего лишь хочет заскочить домой к Чонгуку, чтобы оставить ему небольшой подарок до того, как они с Миной отправятся в мамин домик на побережье прожигать оставшиеся выходные. Небольшой бонус, подаренный детям при разводе — справлять все праздники дважды.       Чимин набирает заученный код от двери, попутно пытаясь объяснить любопытной сестре, где братик Чонгук и почему он не может поехать с ними, при этом ловко умалчивая об их учителе музыки.       Они оба морщатся, когда на пороге их встречает волна холодного сквозняка, будто открывают дверь не в квартиру, а снова на улицу. В голову бы не пришло ничего логичнее, чем то, что Чонгук мог не закрыть окно, когда уходил, если бы речь не шла именно о Чонгуке, который скорее задохнется, но в тепле.       Теряя всю свою сдержанность и воспитанность, Мина первая забегает внутрь, но мгновенно застывает на месте и прячет лицо в маленьких ладошках.       — Оппа! — кричит испуганно она, впервые видя что-то такое, что мельком могла подглядеть только в телевизоре.       Чимин быстро шагает следом и в миг теряет здоровый цвет лица, даже до конца не оценив весь творившийся внутри хаос. Глаза видят только бледного, полураздетого, помятого и неподвижного Чонгука, лежащего прямо посреди развороченной гостиной. Пак едва догадывается развернуть сестру в обратную сторону, сразу думая о самом ужасном. О том, как все это и выглядит.       — Мина! Не шевелись, поняла? — командным, но уже каким-то дрожащим тоном, просит он и, выбросив из рук сумки, подрывается к другу, громко падая возле него на колени. — Черт, Чонгук… Чон Чонгук, твою мать!       Он не знает, с какой стороны подступить, не знает, на что смотреть и чего больше бояться. Изрезанные ступни, обожженные руки, штаны будто в крови, и кожа, от прикосновения к которой уже становится самому нестерпимо холодно.       — Нет, нет, нет… — повторяет Мин, трясущейся рукой проводя по спутанным грязным волосом все еще никак не реагирующего друга, — да что же это.       Он хватается за плечо парня и, кряхтя, тянет на себя, чтобы развернуть на спину и скорее прижаться ухом к груди.       — Дышит! — жмурит уже влажные от собравшихся слез глаза и все же проверяет пульс, прижимая пальцы к алому пятну под челюстью, — Гук-а, пожалуйста…       Чимин, сглатывая вязкую слюну, начесывает полы своего пальто, пытаясь отыскать в карманах мобильный, и уже набирает номер скорой, как его панику и тихие всхлипы испуганного ребенка разбавляет гнусавое мычание того, чей сон посмели нарушить. Телефон выскальзывает из ослабевших рук Пака, он роняет голову в свои вспотевшие ладони и жалобно стонет, сбрасывая сковывающее чувство безнадежности.       Чонгук просто спит.       — Мина, — с трудом проговаривает Чимин, сбрасывая с себя пальто и наспех засучивая рукава свитера, — все хорошо, не плачь. Слышишь? Он просто спит. Спит… — пытается успокоить хотя бы сестру. — Детка, ты сможешь прикрыть окно? Здесь очень холодно.       Девочка осторожно шагает в сторону взрослых, вытирая мокрые от слез щеки, и боится издать хоть один лишний звук, будто от этого хоть что-то зависит.       — Просто спит? — боязно шепчет она, едва дотягиваясь до оконной ручки. Оно большое и слишком тяжелое, поэтому приходится толкать всем телом, чтобы то скорее поддалось. — Оппа…       — Да, молодец, — он оборачивается, чтобы быстро еще раз осмотреться, и просит быть осторожной, потому что повсюду осколки, будто они не дома, а на месте боевых действий.       Не стесняясь материться, Чимин пытается дотащить друга до его комнаты и, угрожая ему собственной расправой, закинуть на кровать. Теперь-то он чувствует, как от того разит алкоголем — причиной такой глубокой спячки, и хочет гневно разораться, как голову простреливает их последний в ушедшем году разговор.       — И что это, блять, значит? — не может понять он, хотя и так догадаться не трудно, что дело — та еще дрянь.       Еще около часа они с Миной обхваживают спящего, обрабатывают найденные порезы и обожженные пальцы, успев предупредить маму, что задержатся. Чимин отвезет к ней сестру чуть позже, когда будет уверен в том, что Гука можно оставить одного. Когда убедится, что это лохматое недоразумение не собирается снова наделать всяких глупостей, которые окончательно доведут самого Чимина.       Он может попросить водителя Гука помочь ему с этим, но пока не уверен, что тете следует знать о случившемся, о чем тот ей обязательно доложит.       — Мина, — все же немного уже успокоившись и как-то глубоко вздохнув, тянет он, — побудешь здесь с ним? Мне нужно убраться внизу.       Девочка смело кивает головой и забирается на большую кровать, занимая свободную половину рядом с закутанным в несколько одеял Чонгуком, и тоже вздыхает. Так непривычно тяжело и по-взрослому.       Чимин оставляет их, а сам спускается к ждущему его безумию. Не зная, с чего вообще начать, и пытаясь не фантазировать о причинах неожиданного психоза Чонгука, он находит мусорные мешки и, собирая в них пустые бутылки и крупные осколки, думает, стоит ли как-то связаться с учителем Мином и выяснить у него, как же все так вышло. Но это приходится отложить, потому что мертвый мобильник Чонгука лежит на полу, а точнее то, что от него еще осталось. Чимин опускается на корточки, чтобы подобрать детали несчастного, от которого уцелел разве что бампер, и замечает маленькую надорванную бумажку, приставшую к нему изнутри.       «Если ты меня правда не узнал, то позвони, пожалуйста. Думаю, у нас есть, о чем поболтать. ТН»       И выведенный аккуратным почерком мобильный номер.       — А это еще что? — задрав голову, дышит в потолок Чимин, размышляя о том, кем может быть этот «ТН» и как вообще так получилось, что сам не в курсе хоть чего-то, что связано с Чонгуком.