crescendo

► Sleep Token - Blood sport       Дверь за Чонгуком закрывается и так громко, что, Юнги кажется, хрупкие стены вот-вот обрушатся. Голос Хосока превращается в неразборчивое месиво, словно он озвучивает несколько историй одновременно, все, что с ними когда-то было, что их связывало. И как на быстрой перемотке, скорее к концу, которого нет, потому что все просто повторяется снова.       И снова.       Юнги просит остановиться, умоляет и срывается на крик, накрываясь одеялом. Как когда-то в детстве, когда боялся чего-то до дрожи в коленях и неуправляемого плача, когда ждал, чтобы обняли и сказали, даже убедили, что беда позади и все хорошо.       Ничего хорошего. И никто не обнимает, не говорит успокаивающе, из-за чего у сердца восстановился бы ритм. Юнги впервые охватывает такой леденящий страх, который думать не дает и дышать нормально. Не потому, что Чонгук ушел, а потому что Юнги в мгновение понял, что окончательно уничтожает себя. У всех есть своя правда, но почему-то сейчас хочется выбрать чью-то, забыв о своей, как о ночном кошмаре. То, с чем он мирился последние пару лет и то, что он слепо считал все это безумие нормальным, разрушает его жизнь и жизнь еще, как минимум, одного человека.       Накрыв голову руками, он старается дышать глубоко и ровно, чтобы попытаться вернуть контроль над кипящими мыслями, но ничего не выходит. Боль адская, в глазах разряды и живот крутит в приступе тошноты. Поэтому, едва ощущая под ногами скрипучий пол, приходится подобраться к столу и открыть запретный ящик. Ладонь гремит баночками с лекарствами, подбирая разные по-очереди. Снотворное, обезболивающее, что-то от давления, как назло все не то. С трудом прочитав крупные буквы на упаковке кветиапина, даже пытается сосчитать, сколько нападало таблеток в ладонь и, сбившись где-то на одиннадцатой, закидывает горсть в рот, наплевав на когда-то предписанную схему.       Те неприятно застревают в пересохшем горле и царапают его, пока Юнги не додумывается запить это чем-нибудь. Он почти бросает быстро опустевший стакан в мойку и по шкафчику сползает вниз на пол, чуть ли не молясь о том, чтобы эта вакханалия голосов скорее прекратилась.       От подскочившего давления венка на виске будто готова взорваться, глаза застланы мокрой пленкой и исчерчены красными линиями лопнувших капилляров, и все с ощущением того, что череп вот-вот треснет. И Мину кажется, что все это уже никогда не закончится, и что минует целая вечность, прежде чем он слышит свое собственное сбитое дыхание.       Побочное опасное головокружение перенести гораздо проще, поэтому мысли о Чонгуке, о его убивающем разочаровании, снова поглощают Юнги.       — Он может замерзнуть, — в дурмане тянет он, отползая обратно к кровати, чтобы найти телефон.       Его руки дрожат, а сообщения кажутся такими безразличными и наглыми в их ситуации. И звонить невыносимо страшно. Юнги пугает мысль, что младший не поднимет трубку, и в разы сильнее то, что может ответить.       Ему все еще нечего сказать.       Из-за содранного горла и горького привкуса от таблеток на языке, он заходится в страшном кашле, принимая позу эмбриона прямо на холодном полу. Не может сделать ничего и как-то взять ситуацию в свои руки тоже. Все так и замирает в это мгновение, как если бы время остановилось, и кажется стрелки часов сдвинутся только тогда, когда Юнги снова сможет прикоснуться к Чонгуку, когда хотя бы поймает на себе его взгляд, пусть и полный разочарования.       Словно погрузившись под воду, все шумы стихают, превращаясь в какой-то неразборчивый глухой вой, и Мин засыпает, когда таблетки, наконец, начинают действовать, сжав в руках мобильный и так и не успев притянуть к себе валяющееся в ногах одеяло.       Когда он приходит в сознание, все на том же полу, запутавшийся в складках мятой ткани, с болью по всему телу и ощущением будто бы самого отвратительного похмелья, за окном вовсю стреляют праздничные хлопушки, а темноту комнаты разбавляют разноцветные огни взрывающихся фейерверков. Мин сжимает онемевшие пальцы и пытается пошевелиться, что все так же тяжело дается. На часах что-то близкое к полуночи, а в голове непривычная пустота. Состояние полного отсутствия в этом мире, прекрасное и отвратительное одновременно. И снова первое, о чем получается думать, это Чонгук. Где он, что делает и как себя чувствует. Хочется верить, что он в порядке, но ядовитая надежда на то, что все наоборот и что ему так же плохо, снова будит в Юнги отвращение к самому себе. Он боится чужого безразличия, может быть, впервые в своей жизни.       «Пожалуйста, давай встретимся»       Сообщение не доставлено, что даже не удивляет. Ответное «иди к черту» спустя пару часов тоже, но сердце все равно обливается немыми слезами. Юнги и так знает, что, умерев, попадет в ад, если тот и существует. Если, конечно, высшее наказание не то, что с ним происходит сейчас. Он сомневается, что возможно что-то еще ужаснее.       Все также под действием таблеток, которые пора бы принимать повторно, Мин пребывает в каком-то состоянии невесомости и безэмоциональности. Словно его внутреннему «я» заткнули рот и связали конечности, а оно только и может, что бесполезно брыкаться и рваться к свободе.       Хосока рядом нет, но даже не видя его, Юнги чувствует присутствие, давление и какое-то излишнее к себе внимание. Будто кто-то наблюдает через скрытые камеры или окно из дома напротив. Ему удается принять душ, одеться и даже согреть воды для кофе, но все на каком-то автомате, по запрограммированной схеме поведения. И все же где-то найдя в себе мужества, останавливается возле разбитой рамки с фотографией.       — Я правда думал, что его это не волнует?       Юнги вспоминает, как скрипел зубами и искры метал от одного внимания неизвестного парня в баре к Чонгуку, что может и не несло в себе никакой скрытый подтекст. Юнги ревновал, и совершенно глупо думать, что Гук не испытывал тех же чувств, когда опрокидывал фотографию на полке. Кому вообще такое понравится?       

«Ты подарил эту награду мне»

      Юнги даже не вздрагивает, слыша непоколебимо ровный голос за спиной, а только вздыхает громко и глаза закатывает, понимая, что все повторяется. Быстро и без малейшего сомнения выбросив фото и крупные осколки в мусор, он накидывает на опустившиеся из-за отсутствия каких-либо сил плечи куртку, и уходит на улицу, лелея надежду проветриться. Хочется забыться, но ни о чем другом думать не получается. Просто не о чем. У Юнги нет ничего другого.       Он бродит по слабо освещенным переулкам и останавливается у разбитой лестницы, всматриваясь в ночные теплые огни нижней улицы, слушает пение пьяных гуляющих и празднующих и стойко терпит назойливого спутника. Одна ступень, одно слово, как зашифрованное послание, которое не хочется воспринимать всерьез, пока речь не заходит о Чонгуке, быстро дергая за ниточки и так натянутых нервов.       — Не смей, — глухо выдыхает Мин, хватаясь за заснеженные перила и жмуря глаза. — Заткнись.       Но Хосок не слушает, продолжая напоминать о том, что Чонгук какое-то сокровище, которое так опрометчиво упущено.       

«Боже, а он ведь как и я, тот еще сладкоежка»

      И много-много других параллелей, будто бы перекладывает свои привычки, весь свой образ на него, ведя все к одному. Будто пытается стереть своей личностью чужую, так много для Юнги значащую.       

«Замена»

      — Он не ты… — сквозь сжатые челюсти цедит Мин, сжимая руку в кулак, что ту даже слегка потряхивает, — никогда не был тобой и не будет!       Злобно кричит он, срывая и так севший голос, резко разворачиваясь к пустоте и в каком-то забвении замахиваясь. Но выместить злость не на ком. Ему не ударить Хосока, как бы это желание не распирало грудную клетку, не взять его за грудки и не попросить прийти, блять, в себя. Все это только в голове Мина, в его нездоровом воображении, в его сгнившем мире фантазий, в котором он до недавнего времени чувствовал себя счастливым и под защитой.       Нога срывается с заледеневшей ступеньки, когда Юнги хочет возобновить свой путь, но как-то умудряется уцепиться за перекладину и не покатиться кубарем вниз. А когда предплечье охватывает тугая боль, понимает, что все равно приземлился не самым удачным образом. Когда он исследует знакомый район еще около получаса, проигнорировав уже три предложения от каких-то компаний к ним присоединиться, наконец, понимает, что совсем перестает чувствовать ушибленную руку, а пальцы вовсе не хотят слушаться.       Вместо больницы Юнги нехотя возвращается в пустой дом, к своему одиночеству, но, вроде как, с конкретным и правильным во всех смыслах решением.       Ему нужна помощь.       И на следующее утро он находит ее в своем коротком списке контактов, тут же набирая номер, трусливо стоя посреди комнаты и ощущая себя так же напугано, как те, кто приходят к священнику исповедаться.       В последнюю очередь Юнги думает, что в праздничный день он точно не первый, о ком хочет думать доктор Хван, но сил ждать еще больше просто не осталось. Даже длинные долгие гудки заставляют нервничать.       — Юнги? — голос доктора сонный и проседает, и то не удивительно ранним утром первого числа января, — только не говори, что звонишь в такую рань, чтобы поздравить.       — Нет, простите, я… — Юнги забывает, с чего вообще хотел начать, чувствуя еще и подступившую неловкость, и надоедливо извиняется, — простите.       — Да что? — чуть мягче переспрашивает мужчина, громко зевая в трубку. — Что-то случилось?       И он задает этот вопрос по простой привычке, никак не ожидая услышать тихое «да» в ответ.       — Да, случилось. И… — голос Мина почему-то дрожит, потому что он как-то внезапно осознает, к чему именно ведет это признание. К белым, раздражающе чистым стенам, безвкусной однообразной еде, капельницам и уколам два раза день. К тому, что однажды тоже чуть не свело его с ума, — когда вы начнете вести прием?       — Мин Юнги, в чем дело?       — Я не пью таблетки.       — О господи, — кажется в одном этом отчаянном вздохе все полетевшие в бездну отличные выходные. — Юнги…       А он молчит, потому что нечем оправдать свою ложь. Терпеливо ждет, когда доктор подберет подходящие слова и соберется с мыслями, которые должны быстро соединиться хоть в какой-то план.       — Так. Я смогу быть в городе к вечеру. Справишься до этого времени?       — Вам не нужно спешить. Вообще-то… Я их и не принимал. Только вчера, но…       — У меня просто нет слов.       И Юнги все прекрасно понимает.       — К семи вечера буду ждать у себя, — почти командует Хван, немного проглатывая продолжение, словно сам не хочет произносить, — ты же понимаешь, что мне придется отозвать разрешение на работу?       — Да, — Юнги уже просто нечего терять, так что от последнего, что приносило ему хоть какое-то удовольствие, он тоже покорно отказывается. И Чонгук вряд ли вообще еще хоть раз покажется в дверях его класса, — я понимаю.       После непростого разговора без прощания, он смотрит на погасший экран мобильного, лишь представляя то, как трудно ему будет этим вечером. Как, цепляясь в кожаное кресло и пытаясь сконцентрировать внимание на чем угодно, он будет рассказывать обо всем, с чем живет последние пару лет и почему, наконец, осознал, что все это было далеко за гранью правильного. И как за этой гранью встретил Чонгука, свой максимум, без которого не хочется уже никакого продолжения и не видит и малейшего смысла в чем-либо.       «Пожалуйста, дай мне немного времени. Я позже все тебе объясню. Прости»       Отправляет Юнги в надежде, что все еще нужен Чонгуку и что тот не вычеркнет его из своей жизни так просто. Гук не обязан чего-то ждать, не должен будет верить выстраданной правде, но хочется цепляться хотя бы за крохотный шанс на это. Но перед этим нужно окончательно разобраться в себе.

***

      Все тот же узорчатый приторно белый потолок небольшого кабинета в десятку квадратных метров, взгляд на котором совсем не фокусируется. За окном уже стемнело, и Юнги всматривается в крохотные огни ближайших высоток, в уме подсчитывая их количество и потирая ноющую после неудачного падения руку. Ему страшно открываться, страшно признавать вслух все свои ошибки, но все остальное, без чего (кого) ему трудно дышать, пугает в разы сильнее. Только спустя три года боль, с которой пришлось за это время столкнуться, наконец, пускает трещины, сквозь которые пробиваются ростки, казалось бы, давно потерянного рассудка.       Доктор Хван все так же за своим столом, теребит в руке тяжелую перьевую ручку и неторопливо изучает записи прошлых сеансов, честно готовый потратить на этот внеплановый хоть всю предстоящую ночь. Вряд ли он вообще будет способен нормально заснуть, если они с Юнги не придут хоть к какому-то решению.       По его правую руку лежит чистый бланк на добровольную госпитализацию в психдиспансер, с уже поставленной Юнги подписью. Это первое, что тот сделал без малейших колебаний.       — Ты готов? — тянет доктор, громко для такой тишины оставляя ручку.       — Нет, но и не буду. Просто хочу поскорее уже покончить со всем.       — С чем, Юнги?       — С кем, — поправляет Мин, лениво поворачивая голову в сторону бесполезного в этом пространстве кресла, занятое, в отличие ото всех, расслабленным воображением, — с ним. С Хосоком.