crescendo

      Чонгук, полусонный и еще немного растерянный, про себя отсчитывает вдохи маленькой Мины, которая мирно спит рядом, крепко сжимая его заклеенные пластырями пальцы своей крохотной ладонью. Она улыбается, будто ей снится что-то хорошее, и Гук совсем немного завидует. Ему тоже хочется побыть таким беззаботным, как подобает детям. Но как бы не хотелось отвернуться ото всего разброда, что творился последние несколько дней, Чонгук помнит все до болезненных неприятных подробностей. И к ним не хочется возвращаться, а только так и лежать, словно спрятанный в панцире, под мнимой защитой и уютной в кои-то веки тишине.       Девочка застывает на месте, стоит ее большим глазам открыться, и даже не знает, что и сказать. Она была так напугана той страшной сценой внизу, что Гук кажется ей чуть ли не восставшим из мертвых. Открывает рот, но, видимо, не может подобрать нужных слов, когда ловит на себе внимательный, но какой-то потухший взгляд. Мина поджимает губы и протягивает руку к старшему, осторожно касается спутанных волос и мягко гладит, тихо мыча, будто забыв слова колыбельной, а Чонгуку снова хочется плакать, но уже нечем и бессмысленно. Так не может продолжаться вечно.       — Давно вы пришли? — тихо интересуется Гук, только разок всхлипнув. Мина совсем немного напоминает ему те уютные вечера в классе, когда они собирались там втроем и отлично проводили время. А еще конфеты, которые раздавал Юнги за хорошее поведение.       — Мы поехали к маме и решили завезти тебе подарки, — вдается в не самые приятные воспоминания девочка, отрывая от подушки голову и усаживаясь тут же рядом, — у тебя что-то болит? Мне позвать Чимина?       Чонгук едва заметно мотает головой и слабо улыбается, чувствуя лишь ломоту в отлежанном боку.       — А я для вас ничего не приготовил. Извини.       — Все хорошо. Ты знаешь, что я придумала? — неожиданно заводит Мина и вдруг как-то широко улыбается. — Я еще немного подрасту и выйду за тебя замуж. Буду о тебе заботиться, вот как сейчас. Хочешь, я принесу тебе воды? Или мне спеть?       Чонгук смотрит на свою маленькую подругу, выпучив глаза, и срывается на тихий смех, утыкаясь в нагретую головой подушку. Оказывается, решение было так близко.       — Хорошо, давай так и сделаем.       На звонкий смех ребенка быстро прибегает Чимин, который застывает в дверях, не понимая, к чему развернулся этот праздник жизни. Чонгук выглядит гораздо лучше, чем Пак успел себе напридумывать. Только вот не знает, верить этому настроению друга или наоборот, ждать очередного взрыва.       Гука отправляют в душ и переодеться, пока брат с сестрой придумывают что-нибудь поесть. Гостиная и кухня сияют чистотой после усердной работы Чимина, который в этот раз совсем не ждет от друга благодарностей. Ему достаточно того, что тот хотя бы разговаривает с ним, а не закрывается в себе, ограждаясь невидимой колючей проволокой.       — Мне пришлось сказать тете, что ты заболел. Она не могла до тебя дозвониться.       Чонгук оборачивается, рассматривая начищенный пол, где до этого валялся разбитый мобильный, пока Чимин, отодвинув тарелки со сливочной пастой, заклеивает новым пластырем ранки от ожогов на его теплых после душа пальцах.       — Ты убрался, — кивает Гук, сквозь глухую боль пытаясь ими пошевелить, — спасибо.       Они неторопливо ужинают, девочка развлекает старших своим бормотанием, пока Чимин с трудом сдерживается, чтобы не коситься на Гука постоянно. Хочется поговорить и узнать многое, но ни один вопрос не кажется уместным. А когда Паку звонит мама, он отдает трубку сестре, найдя в этом отличный повод отвлечь ее на какое-то время.       — Ты ничего не спрашиваешь, — тянет Чонгук, продолжая наматывать на вилку спагетти, к которым почти не притронулся. Аппетита все еще нет.       — А ты ответишь?       Гук мотает головой.       — И зачем соврал, когда мне звонил? Твой голос показался мне странным, но я подумал, что это от волнения или чего-то такого.       — Хотел побыть один.       — О да, я уже понял! — вспоминая с трудом вычищенный бардак, Чимин не замечает, как лихо распаляется, но тут же осекает себя, прикусывая губу и продолжая в разы тише, — ты до чертиков нас напугал, ясно? Больше не смей такое вытворять.       — Да, прости. Но тебе придется со мной смириться, раз уж я обещал твоей сестре на ней жениться, — с лукавой улыбкой отвечает Гук и не дает другу, уронившему челюсть, продолжить, — я пойду полежу немного.       — Что? А, да… Конечно… — заикается Пак, упираясь руками в бока и наигранно хмурясь, — и я еще не давал своего благословения, так что не расслабляйся.       Он смотрит на понурые плечи удаляющегося Чонгука, с лица которого за финальной улыбкой быстро исчезают все натянутые эмоции, и громко вздыхает, когда Мина возвращается за стол.       — Мелкая, собирайся. Пора ехать к маме.       — А как же Чонгук?       — Он в порядке, — якобы уверенно тянет Чимин, самому себе не веря и глядя на нетронутый другом ужин, — не волнуйся.       «В порядке» Чонгука тянется уже который день. А после того, как Чимин подсуетился приобрести ему новый мобильный, тот вообще практически не разговаривает. Желание вывести его на откровения и подвести к таинственной записке каждый раз откладывается, уступая спокойным вечерам перед телевизором или компьютерным играм. Какой-то день сурка, который устраивает разве что только самого Чонгука. Тот и на метр не подходит к забытому роялю, которое отмывал от вина Чимин буквально трясущимися руками.       Иногда он застает Гука, зачарованно смотрящим в экран телефона, но стоит сделать только шаг, как он ловко прячет устройство в карман мешковатых штанов, снова и снова «делая вид». И Пак начинает уставать беспокоиться и ждать неизбежного урагана.       Выудив из кошелька драную бумажку, он уверенным шагом подходит к Гуку и садится рядом с более чем серьезным лицом.       — Вот, держи, — он отдает мятое послание, которое без интереса разглядывают. — Валялось у разбитого телефона в тот день. Не знаешь, от кого это может быть?       Чонгук почти не вникает в написанное, а просто рассматривает резкие линии чужой подписи, видя в ней что-то знакомое. Он помнит подобное на стенах школьного ограждения, которые каждую неделю работникам приходилось затирать свежей краской. То, что в памяти Чонгука, почему-то, отложилось. А еще вместо двух простых букв, Гук про себя читает имя и теперь уже впадает в глубокие рассуждения, кто из бара, с кем он хотя бы пересекался взглядом, мог показаться ему знакомым.       — Понятия не имею, — Чонгук сам пока не знает, почему не хочет говорить лучшему другу о своих догадках.       — Будешь звонить?       Они смотрят друг на друга, и Чимин снова видит это отчаянное безразличие ко всему вокруг. От этого хочется петь китовые песни, потому что успел привыкнуть к взбудораженному, даже влюбленному Чонгуку, который светился ярче им же разорванной в новогоднюю ночь пестрой гирлянды.       — Может быть. Не знаю.       Так же коротко и расплывчато. Шаблонные ответы на любой заданный вопрос. А Чимину остается верить, что только зря себя накручивает и что Гука все еще не интересует его прошлое и люди оттуда.       Но только глупый бы не догадался, что это пустые надежды, когда в какую-то пасмурную для зимы пятницу Чонгук спускается со второго этажа разодетый в первое, что подвернулось ему в шкафу, с курткой наперевес.       — Куда ты? — Чимин вскакивает с дивана, бросая свою работу над докладом по мировой экономике, и встает у друга на пути. Но Чонгук не заложник и не ребенок, и Паку кажется, что вопрос звучит немного грубо. — В смысле, может тебя подвезти?       Чонгук молчит, а в его взгляде просьба, даже мольба ни о чем не спрашивать, которая будто обездвиживает.       — Слушай, хотя бы будь на телефоне, ладно? Я просто волнуюсь, и только, — с ноткой обиды объясняется Чимин, отходя в сторону и совсем не радуясь чужой бесцветной улыбке.       — Я на пару часов, немного разомнусь, — Чонгук позволяет другу потуже затянуть свой шарф и быстро натягивает рыжие ботинки, — позвоню, как буду возвращаться.       Чимина не устраивает в этом абсолютно все. И больше всего то, что номер Юнги, который он буквально вынудил отца дать, все еще недоступен. Просто неоткуда взять ответы и запастись хоть каким-то планом на всякий случай.

***

      «Я буду на месте через пару минут», — отправляет Чонгук Тэхену, с которым все же договорился встретиться.       Он почти уверен, что это тот парень, с которым они как-то столкнулись, который так озадаченно и пристально наблюдал время от времени. Даже его лицо, что сохранилось в памяти уже вроде кажется каким-то знакомым.       Поразительно, насколько удивителен человеческий мозг, который так просто может стереть человека, с которым связан немаленький отрезок прожитой жизни.       Мог бы Чонгук так же забыть и Юнги, просто ударившись головой о пару твердых поверхностей? С трудом верится.       Оставив таксисту достаточно чаевых за тихую поездку и пристегнутый ремень, он несмело шагает к месту, где за каких-то пару недель не изменилось ровным счетом ничего. Все такие же шумные компании у разбитого крыльца, ароматные облака вокруг и приглушенная стенами музыка.       Гук с трудом подавляет любые намеки на воспоминания, которые навевают яркая неоновая вывеска и разбитые кирпичные стены. Он даже еще не решил, лелеять ли случившиеся здесь когда-то эпизоды, или ненавидеть, поэтому быстро забегает внутрь, будто там эти размышления могут покинуть его.       Оставив куртку на свободном крючке, Гук поправляет помятую одежду, просто чтобы чем-то занять вспотевшие руки, и умышленно выбирает место с другой стороны барной стойки. Попросив у парня за ней кружку нефильтрованного, он роняет голову на сложенные руки, прикрывая глаза, и громко вздыхает. Все куда сложнее, чем он представлял. В каждом углу этого провонявшего заведения Юнги, его голос будто заглушает орущую из колонок музыку и теплая ладонь на лохматом затылке Гука ощущается, как настоящая.       — Полный отстой, — жалуется сам себе Чон, тут же дергаясь от неожиданного касания к своему плечу.       Тэхен выговаривает тихое «привет» и развязывает двойной узел фартука, тоже как-то смущаясь теперь смотреть старому знакомому в глаза.       — Подожди пару минут. Я обслужу последний столик.       Чонгук, непривычно горбясь, едва заметно кивает и провожает Тэхена рассеянным взглядом.       «Так это действительно он»

***

      — Я так и подумал, что ты меня не узнал, — пытается начать с чего-то нейтрального Тэ, наконец закончив все свои дела и опустившись на соседний с Чонгуком высокий стул, — уж больно натурально игнорил.       Гук не извиняется, потому что не чувствует вины. Он вообще не понимает, что именно происходит внутри него и с чем именно эта неясность связана.       — Память… С ней есть еще некоторые проблемы.       — Это из-за аварии? — с запинкой и отведя взгляд, спрашивает Тэхен, наглаживая стеклянную ручку своей пивной кружки. Вся изначальная смелость с которой он ждал этого разговора, магическим образом куда-то девается, потому что он помнит, как некрасиво когда-то поступил. — Или тебе неприятно об этом вспоминать?       — Я пробыл в отключке слишком долго, — Гук только пожимает плечами и тоже все никак не может посмотреть в сторону старого знакомого. Со стороны вообще не кажется, что они беседуют друг с другом. — Долгая история.       — Да уж. Ходил слушок, что ты… — не может просто так сказать «умер» Тэ, и только кивает, надеясь, что его поймут и без этого.       Чонгук понимает, но не горит сильным желанием продолжать говорить о своем непростом времени. Хотя тяжелее всего тогда было не ему, а тем, кто все еще на что-то надеялся и был с ним рядом. И парня сразу защекотало желание вернуться домой и снова сказать Чимину спасибо. Он обязательно сделает это чуть позже.       — Ты хотел что-то обсудить.       — Эм… Да. Но, у тебя нет никаких вопросов? Ну, в смысле. О том, почему я не был с тобой, почему пропал?       Чонгук только мотает головой, делая очередной глоток еще прохладного пива. Либо чувства к Тэхену ушли вместе с тем, прошлым Чонгуком, либо они изначально не были достаточно сильными и искренними. И он точно не осуждает этот поступок и даже считает, что все случилось до странного правильно. У них все равно не было будущего.       — Скажу честно, — упрямо продолжает Тэ, осматриваясь вокруг и, наконец, задерживая взгляд на Гуке и тонких шрамах на его шее, — бывали моменты, когда я вспоминал нас, и чувствовал себя последней мразью. Но все мысли и обвинения сводились к тому, что ей я и был всегда. Ты же прекрасно знал, что я спал с тобой из-за денег. Знал ведь? Или это ты тоже не помнишь?       — Давай сойдемся на том, что мы оба были паразитами.       — Поэтому я и сбежал. Ты был при смерти, а меня в тот день больше волновало, где я добуду денег на очередную дозу, — Тэхен виновато улыбается, при этом чувствуя, как груз медленно легчает и дышать становится проще. — Но в итоге я все равно почти загнулся. Иронично.       — А сейчас ты…?       Гук медленно окунается в мутные детали прошлого и все же находит то, за что ему действительно стыдно. Тэхен был наркоманом, если бывшие вообще существуют, а Чонгук тем, кто никогда его не останавливал и, более того, принимал в этом ядовитом водовороте непосредственное участие. Почти все его знакомые сидели кто на чем может, пока он, словно покровитель, если не змей-искуситель, обеспечивал их мнимой лучшей жизнью. Ни тогда, ни сейчас, совершенно не ясно, чего именно этим он добивался и какую вообще выгоду хотел поиметь. Может потому что ему все время чего-то не хватало, постоянно становилось скучно, все было каким-то пустым и бесцветным. Только раскрасить он пытался не свою жизнь, а жизнь окружающих его людей, «друзей», которым давал то, чего они так желали, и семьи, которая нуждалась в ответной любви, пусть ничего и не требовала.       — Я в завязке почти два года. Сейчас я больше боюсь отхватить от своего бойфренда, он бывает жутко пугающим и опасным.       — Ты что, хвастаешься сейчас? — с усмешкой поднимает взгляд Гук и легко толкает Тэ локтем в бок, — спасибо, оценил.       — Кажется, у тебя самого все неплохо складывается. Смотреть на вас с твоим парнем было довольно неловко.       — Каким парнем? — не сразу понимает Чонгук, как мысли о Юнги кубарем закатываются в голову. Выражение лица быстро мрачнеет, а взгляд снова меркнет и пытается спрятать болезненный укол от очередного пропущенного сердцем удара. — Он не… Это был мой учитель.       — И чему он учит? Целоваться? Не думаю, что тебе это вообще нужно, — пытается поддеть Тэ, пока не ловит смену чужого настроения.       — Давай о чем угодно, кроме этого.       — Да, ладно… — они одновременно глотают пиво, поддерживая неловкую паузу, — извиняй.       Они давно не те, кто может так просто обсуждать свою жизнь между собой и уж точно не стремятся подружиться, потому что отношения не работают на простых воспоминаниях, если нет того, за что можно уцепиться в настоящем.       Все последующие разговоры сводятся к сменившемуся стилю Чонгука, дружбе с Чимином и парным татушкам в виде змей, что парни набили когда-то по-пьяни, под тупым впечатлением от просмотра Змеиного полета, и сразу отпраздновали это событие горячим сексом за углом забегаловки, в которой всегда зависали по поддельным удостоверениям личности. Все оказывается куда проще, чем может показаться на первый взгляд.       Немного отодвинув в сторону всю чернуху, которую вытворяли эти два аморала раньше, говорят и о любви Тэхена помахать кулаками. Гук, в имеющихся у него воспоминаниях, вообще не помнит, чтобы руки этого парня хоть когда-то были не в ссадинах и порезах.       — Это такой идиотизм, — говорит Ким так, будто весь этот хаос творился не три года назад, а чуть ли не в их прошлой жизни, что вообще как-то символично.       За одним часом пролетает другой, в руках уже, кажется, по четвертой кружке пива, а в разговоре огромные паузы, потому что много времени уходит на то, чтобы подкинуть новую тему, инициатором чего даже бывает и Чонгук. Он чувствует некоторую легкость, впервые так спокойно раскрывая ту свою личность, для Тэхена и для себя, в первую очередь. Словно заблюренная картинка обретает какую-то ясность и более резкие очертания, пусть не самые приятные и иногда даже пугающие.       — Сегодня не будешь играть? — после минуты комфортного молчания, когда Гук, ведомый легким опьянением, уже настроился вернуться домой к Чимину с объятиями и благодарностями, спрашивает Тэхен и оба смотрят в сторону забитого людьми зала.       Чонгука пробивает мелкая неприятная дрожь. Он правда на мгновение забыл, почему вообще когда-то оказался здесь. Молча поднимаясь с места, неуверенно шагает в разбавленную огнями дешевой подсветки темноту и останавливается возле пустующего пианино. Смотрит на него и пытается понять, тоже будто впервые, что именно в нем пугает больше всего и в невиновном ли инструменте на самом деле вся проблема.       Но почему-то ее вдруг нет.       Ноги сами поднимаются, ступая на скрипучие поддоны, и вот Гук уже перед пожелтевшими клавишами, с едва заметным слоем пыли на них. Просто поднимает тонкие жилистые руки и касается их пальцами, совершенно ничего не чувствуя. Так непривычно и так до отвращения знакомо.       «Может ты мне не нужен?»       Вспоминая теплую улыбку Юнги, про себя врет Чонгук в унисон с тихим и ровным звуком первых аккордов.       «Может просто тебе назло?»       Глаза слезятся от подскочившего давления в висках, и Гук словно переносится в свое далекое детство, плохо освещенную комнату, заваленную игрушками, с витиеватой железной дорогой в самой ее середине и к игрушечному пианино с парой отвалившихся клавиш. За дверью глухой гам приглашенных на его день рождения гостей, смех отца, взрослые разговоры, которые маленький Чонгук еще не понимает и даже не старается. А в груди куда звонче бьется большое сердце, и ладошки потеют, стоит им подняться, чтобы взять хотя бы пару фальшивых нот.       «Может просто ей назло?»