crescendo

2004

      Чонгук смирно сидит за обеденным столом, прикусив язык и пытаясь подцепить палочками непослушную фрикадельку, пока Сэги, его отец, даже не переодевшийся после тяжелого трудового дня, не приходит ему на помощь. Продолжая обсуждать что-то связанное с работой по телефону, он просто втыкает вилку в непослушный шарик и протягивает к губам сына, слегка улыбаясь только от одного вида аппетитно кушающего ребенка. Гук болтает ножками и снова открывает рот, выпрашивая еще одну, и ему совершенно невозможно отказать. Стрелки часов показывают уже далекие девять вечера, но он бы ужинал и в полночь, лишь бы с отцом, а не в неприятном одиночестве в этой, как ему кажется, гигантской столовой.       — Как провел день? — как-то осторожно вздохнув, интересуется мужчина, покончив с непонятной для Гука беседой. — вы ведь ездили в зоопарк сегодня?       — Да… Пап, мне не понравилось. Ты знаешь, там был такой большой красивый тигр, но его клетка… — даже не прожевав, тут же сутулится ребенок, поворачиваясь к старшему. Его взгляд падает в пол, а руки путаются в замок. — Когда мы подошли, он начал бегать кругами, громко рычать, и совсем не выглядел счастливым. Один раз я смотрел по телевизору фильм, где такие как он живут в поле, играют друг с другом, там все было совсем по другому. А в зоопарке все его друзья в других клетках. Поэтому мне стало грустно, но воспитательница не разрешила мне вернуться в автобус, и мы с Чимином просто сидели у пруда и разглядывали черепашек. Они такие маленькие… И медленные!       Чонгук как хамелеон, ловит одно настроение за другим, делясь красочными впечатлениями, совсем не замечая доброй родительской улыбки. К его губам подносят последний кусочек мяса, который тот снова энергично поглощает, и поднимает ясный взгляд, тут же широко улыбаясь в ответ.       — Чонгук-а, — убедившись, что сын хорошо поел, мужчина откладывает вилку и тоже поворачивается к нему, немного наклоняясь и опираясь локтями в колени. Так, чтобы их глаза были на одном уровне, — я знаю, тебе не нравится это, но папе нужно будет снова уехать по работе. В этот раз всего на неделю, родной.       Он вытирает большим пальцем остатки соуса в уголке чужих тоненьких губ и само собой видит, как мальчик будто уменьшается в размере и недовольно мычит.       Неожиданно, со второго этажа доносится тихий хлопок двери, из-за которого ребенок подпрыгивает на месте и уже смотрит в сторону лестницы стеклянными взглядом. Мужчина тоже поднимает голову, наблюдая, как лениво к ним спускается мама Чонгука, напевающая что-то себе под нос.       — Очередная командировка, — с неприятной усмешкой тянет Лиен, продолжая свой путь к бару. Более заинтересованно, чем в своем собственном ребенке, она выбирает алкоголь на сегодняшний вечер, потому что уже просто не может без него заснуть. Болезненно тонкие руки украшены безвкусным количеством украшений, которыми она гремит, постукивая по выбранной бутылке мартини, уже явно не раз к ней прикладываясь. — Работа, работа, работа… Все как обычно. Только не забудь отвезти Чонгука к сестре. Хочу немного тишины.       Резкие слова, будто бы Гук не сидит прямо сейчас здесь и не слышит этого. Он все так же неподвижен, давно привыкший к материнскому безразличию, но с вечным страхом перед тем, чтобы оставаться с ней наедине.       — Она будет в Японии еще несколько дней, — мужчина недовольно хмурится, держа сына за маленькую ладонь. Он все еще не уверен, что поступает правильно, впервые оставляя Гука с его матерью наедине так долго. Как бы странно это не звучало, — пару дней с вами побудет няня.       — Никаких девок в моем доме не будет! — без причины свирепеет вдруг супруга, громко ставя бутылку на стол, — чтобы чужой ноги здесь не было!       Терпение мужчины быстро гаснет и, едва найдя силы не сорваться в ответ, он сначала мягко и осторожно просит поникшего Чонгука подняться в свою комнату и подождать там.       — Тогда может ты сама справишься?       — Ничего страшного, если этот ребенок проведет несколько дней в своей комнате.       — Твой сын.       — Да-да, спасибо, что напомнил, — саркастично отвечает она, делая пару глотков прямо из горла, — за ним не нужно подтирать, так что и сам замечательно справится.       Обычно не выдерживая и десяти минут наедине с этой женщиной, Сэги глубоко вздыхает и просто поднимается с места, чтобы уже пойти и принять душ, а потом вернуть былой настрой, читая сыну какую-нибудь сказку на ночь.       Раньше ему как-то удавалось сдерживаться, находить какие-то оправдания, надеяться на то, что все это скотское отношение — результат трудных родов, приобретенного бесплодия и послеродовой депрессии, но каждый раз все заходит еще дальше и прогресс в лучшую безнадежную сторону даже не предвидится. Женщина, которую он так любил и, кажется, к которой все еще испытывает что-то подобное, не собирается меняться. Он просто устал доказывать свою любовь, устал идти на поводу, и чаша весов, в которой маленький Чонгук, его здоровье и, надеется, светлое будущее, все больше перевешивает пустые надежды.       И сейчас он не понимает, что до сих пор сдерживает его от того, чтобы прекратить все раз и навсегда. Твердость характера и уверенность в своих силах, что так помогают его бизнесу процветать, совсем не работают в налаживании личной жизни и спасении гниющих отношений. Все катится в бездну, укрытую непроглядной темнотой, и осталась пара надрезов, чтобы грубый канат нервов наконец порвался.       Но даже при этом, поставить точку в этом кошмаре удается только в состоянии аффекта.       Переговоры с инвестором, ради которых мужчине снова пришлось оставить Чонгука, в этот раз больше нервируют, чем приносят привычное удовольствие. Он возвращается в свой номер голливудского отеля с очередной встречи, часы, переведенные на корейское время, показывают раннее утро, поэтому есть еще несколько часов, чтобы вздремнуть, прежде чем позвонить сыну и проболтать с ним вплоть до посадки на очередной рейс, в этот раз до Вашингтона. Но вместо будильника, телефон разрывается от неожиданных звонков сестры, а ее вопли быстро выбивают крупицы беспокойного сна.       — Сэги, чем ты только думаешь! — надрывается Хваен и, кажется, даже всхлипывает.       — Эй, что случилось?       — Если… Если ты не сделаешь с этим что-нибудь, то я сама затаскаю эту суку по судам!       Каждый мускул, который еще минуту назад был расслаблен коротким отдыхом, напрягается до побелевшей кожи, а конечности быстро немеют от обрушившегося испуга. Сэги совсем не нравится то, о чем прямо сейчас у самого получается догадаться.       — Хваен, что произошло?       — Пожалуйста, скажи, что ты не знал, что она избивает Гука…       — Что? — в тот же момент будто бы заледеневшее сердце мужчины падает в ноги и громко разбивается, как и все тупые фантазии насчет какого-то там светлого будущего. Почему он вообще думал, что до подобного никогда не дойдет и что эта безумная женщина никогда не поднимет руку на ребенка, которого никогда не считала своим, — погоди…       — Пожалуйста, приезжай. Возвращайся, черт тебя дери, и сделай уже что-нибудь! — она проглатывает тугой ком, сдерживая очередное ругательство, и, даже не прячась, тихо плачет, — когда я пришла забрать Чонгука, он не хотел вылезать из-под одеяла. Я-я думала что он просто балуется, но когда увидела его живот, ноги и, боже…       Сэги не понимает, как по его вспыхнувшим щекам катятся крупные слезы, он в каком-то дурмане собирает чемодан и даже думать не может о том, что в шкафу осталась добрая половина его вещей. Паспорт и телефон — все что ему действительно нужно.       — И знаешь, что он сказал, рыдая от того, что я это увидела? — она делает короткую паузу, словно сама уже на грани сломаться, — чтобы я не рассказывала об этом тебе…       — Хваен.       — Ненавижу тебя.       — Я прилечу ближайшим рейсом.       Лиен совершенно беззаботно, даже не зная, дома ли вообще ее сын, пляшет на кухне, придумывая себе легкий завтрак, который наверняка ни разу не додумалась сделать для него. Не помнив и секунды из того, как ломала надоедливое пианино и швыряла Гука, как какую-то игрушку, по полу в приступе беспочвенной ярости, слегка облизывает потрескавшиеся губы, которые прошлой ночью так страстно съедал очередной парнишка, подцепленный в ночном клубе.       Она даже не оборачивается, когда входная дверь громко отворяется, не пугают и быстрые шаги в ее сторону. Она лишь роняет лопатку из трясущихся после весело проведенной ночи руки, когда Сэги дергает ее на себя за грудки шелкового халата.       — Ты… — его не успокоили даже долгие часы перелета. Гнев огнем горит в глазах, а та любовь, что где-то внутри тлела, навсегда погасла.       — И тебе привет, дорогой, — едва успевает сказать она, как с пронзительным визгом падает на пол от звонкой тяжелой пощечины, роняя с плиты раскаленную сковородку.       Сэги пинает посуду в сторону и присаживается на корточки, хватая сильными пальцами опущенную от шока и боли челюсть Лиен, чувствуя крупную дрожь ее тела. Смотрит со страшной ненавистью, как на настоящего врага, едва сдерживаясь, чтобы не зайти еще дальше. Кажется, это впервые, когда поднимает руку на женщину.       Он достает из кармана пиджака смятую бумагу и бросает вместе с ручкой прямо перед ее лицом.       — Подписывай! — хрипло басит, поворачивая словно парализованную жену к заявлению на развод.       — Ты с ума сошел! — начинает верещать она, сминая листок и пытаясь отползти куда-нибудь в сторону. Но отступать некуда, а железная хватка на горле снова обездвиживает и перекрывает доступ к кислороду, заставляя загнанно сипеть, — что с тобой, Сэги?       — Это ты спятила, — налитыми кровью глазами рассматривает побелевшее исхудавшее лицо и едва сдерживается, чтобы не надавить на шею еще сильнее. — Если ты думала, что я так просто это оставлю. Нет, я обещаю… — у Сэги перед глазами спящий ребенок, с багровыми синяками и ссадинами по всему телу, дрожащий от страха даже во сне, — Клянусь. Если попытаешься приблизиться к Чонгуку, к нам хоть на километр, то я убью тебя. Своими. Собственными. Руками.       — Сэги, милый…       — Я сказал подписывай. И убирайся, если не хочешь гнить в тюрьме до конца своих дней!       Сэги теряет всю жалость, все сожаление о том, что так и не помог супруге оправиться. Держа руку на чужой хрупкой шее, словно себя душит, а это всего-лишь глупое чувство вины. По крайней мере, теперь ему кажется, что он все делает правильно.       Лиен со слезами на глазах подписывает документы и шарахается в сторону, когда он поднимается на ноги и отбрасывает на нее свою грозную тень.       — Чтобы к вечеру ноги твоей здесь не было.       И это последнее, что он говорит Лиен. Такой вот неожиданный конец их долгих и непростых отношений.

2006

      Чонгуку слишком некомфортно среди толпы незнакомцев, поэтому оставив тетю-именинницу и всех ее гостей развлекаться, он под шумок ускользает в «свою» комнату, даже не придумав, чем себя занять. Все было бы не так печально, если бы Чимин тоже пришел вместе со своим отцом. Они бы могли поиграть в игры или покидаться таким приятно липким снегом во дворе, но одному приходится как-то выкручиваться. Мальчик, избавившись от тугой пышной бабочки под твердым воротничком рубашки, садится за пианино и смотрит на пустой пюпитр, даже не поднимая к клавишам руки.       Мама ненавидела, когда Чонгук играл. Она могла игнорировать эти звуки, когда отец был дома, но стоило ему отлучиться, а мальчику только начать музицировать, как та во все горло кричала, требуя прекратить. И это было чем-то безвыходным, потому что игра на пианино успокаивала Чонгука, однако волновался он всегда только из-за одного конкретного человека. Замкнутый круг.       «Я переломаю тебе пальцы, надоедливый мальчишка!»       Она не подбирала выражения и однажды чуть даже не сдержала обещание, прищемив маленькие пальцы сына опрокинутой в истерике крышкой.       И вот теперь этой женщины нет рядом. Отец ничего не рассказывает, а Чонгук не интересуется. Ему потребовалось много времени, чтобы перестать дергаться от малейшего шума и не обращать внимание, когда кто-то говорит на повышенных тонах, даже если не с ним.       Но ему все еще сложно играть. Его уверенность, любовь к музыке будто выжжена внутри, и это не австралийский лес, чтобы все так просто восстановилось и расцвело. И в каждый из таких моментов, когда есть ощущение крохотного желания внутри, быстро подавляемое чуть ли не паническим страхом, мальчик бросается из печали в злость, проклиная ту, кого называл мамой не больше пары раз в своей жизни.       — Ей назло! — сквозь густые слезы, проговаривает Чонгук, безобразно стуча по клавишам.       Чонгуку только восемь, но все, что он может испытывать, оставаясь наедине с собой, это или страх, или ненависть. Он бормочет проклятия, а рандомные звуки собираются в аккорды, все же превращаясь в то, что действительно можно назвать музыкой.       С глаз срываются соленые капли и разбиваются о толстую ткань отглаженных брюк, глухой плач и подступившая икота сливаются с мелодией, но совсем не портят ее. Кажется, уже больше ничего не существует, что может хоть как-то испортить игру маленького Гука.       — Почему ты плачешь?       Чонгук соскакивает со стула, словно ужаленный, принимая какую-то оборонительную позицию, продолжает икать и плакать, потому что уже не может это контролировать. Он смотрит на женщину, которая неподвижно стоит в дверях, и боится, что та сделает хоть шаг в его сторону. На ней коктейльное мятного цвета платье в пол, так идеально прилегающее к стройному телу, она невероятно красива, а волосы, иссиня-черные, большими волнами свисают до груди, пряча сверкающие пайетки, что украшают кромку скромного выреза прямо под ключицей. Она словно мысли читает, не приближается, а только опускается на корточки, не боясь помять одежду за миллион-другой вон, и слегка улыбается. По-доброму и непривычно.       — Я... Я не буду больше, — заикаясь, обещает Чонгук, даже не помня, когда последний раз перед кем-то играл. Последней была «она».       — Почему? — искренне удивившись реакции ребенка, она роняет голову на плечо и обнимает колени, и если бы не наряд, была бы похожа на девочку, что хочет подружиться. — У тебя так хорошо получается. Прости, что прервала, просто мне показалось, что тебе со взрослыми очень скучно, и решила составить тебе компанию. Но скажи, у тебя что-то болит?       Чонгук мотает головой, слыша слова, но будто совсем не понимая их. Он с опаской отвлекается, чтобы вытереть рукавами пиджака мокрое покрасневшее лицо, но так и прячется в них, пытаясь хотя бы вздохнуть нормально.       — Тебя ведь Чонгук зовут? — продолжает она, поправляя пару объемных прядей за ухо. — А я Сохи. Приятно познакомиться.       Женщина терпеливо ждет, когда ее собеседник проявит хоть какой-то интерес, но все же упрямо продолжает сама.       — Чонгук, а ты веришь в магию?       — Ее… Не существует. Это все из сказок, не настоящее.       — А вот и нет! Фокусы — это тоже магия, — выпрямляя спину, протестует Сохи и радуется маленькой победе, — я могу показать тебе, если хочешь. Только мне нужно подойти ближе, можно?       Чонгук долго не отвечает, но детский интерес заставляет его самого шагнуть вперед, когда икота, наконец, отступает. Теперь и Сохи может приподняться с чуть отекших ног и отойти к небольшому диванчику в углу комнаты, тут же хлопая по месту рядом. Она достает и компактного клатча монетку в пятьсот вон и перекидывает ловко между тонких изящных пальцев, продолжая отвлекать странной забавой Чонгука, который и сам не понимает, как оказывается рядом.       Сохи показывает ему трюк с пропавшей монеткой и не может сдержать улыбки, когда видит блеск в его больших темных глазах. Она ощущает, как мальчик вздрагивает от легкого прикосновения к уху, но повторив еще и еще раз, прекращается и это.       — А научите… Научите так же, — просит Гук, пытаясь повторить что-то подобное, и просто перекладывает монетку другой рукой, небрежно дергая пальцами.       Он так увлекается этим занятием, что быстро забывает и про игру на пианино, и про постыдные слезы, и про то, что рядом женщина, к которым он в принципе относится с опаской. Его брови едва не сталкиваются, кончик языка прижат зубами, настолько он сосредоточен. Будто вот-вот снова заплачет, хотя его лицо все еще мокрое и горячее от недавней истерики.       — Гук-а! — раздается звонкий голос отца, который просто пришел проведать сына и за какую-то секунду оказывается возле него, заметив такое неприятное для его сердца заплаканное лицо. Он знал, что его нельзя оставлять надолго одного, но стоило только отвлечься. — Что случилось?       — Пап, пап! — восторженно перебивает Чонгук и протягивает новой знакомой монетку, прося ее повторить тот трюк снова, — а ты умеешь так?       Сохи робко улыбается, с легкостью повторяя движения пальцев, не зная, с чего больше умиляться: с бурной реакции ребенка или с забавного обескураженного выражения лица мужчины, который второй месяц пытается за ней ухаживать. Кажется, это отличный момент, чтобы показать, что она совсем не против этого.       — Нет, не умею, Чонгук. Но может и меня научат? — в легком смущении спрашивает Сэги, глубоко вздыхая и продолжая любоваться улыбками этих двух замечательных людей.

2014

      — Чонгук-а! Я начну готовить одна, если не спустишься! — раскладывая на столе ингредиенты для французского пирога, громко угрожает Сохи, тут же слыша глухой топот.       — Нет-нет, я здесь, — со скоростью пули вваливается на кухню Чонгук, поправляя только накинутую на плечи майку. Он отказывается от протянутого ему фартука и заглядывает в экран маминого планшета. — Киш?       — Да, когда мы были в Ницце, твой отец съедал по несколько кусков за раз. Он, кажется, не сложный в приготовлении, как думаешь? Единственно, нужно как-то сделать, чтобы тесто не прилипло к форме. Там об этом написано?       Чонгук наваливается на столешницу и пролистывает пошаговую инструкцию, медленно кивая и облизываясь.       — Он любит все, где есть мясо, — с легкой усмешкой Чонгук хватается за пачку с мукой, чтобы отмерить нужное количество. — Много мяса.       — Мы сейчас об отце говорим или о тебе? — дразнится женщина, осторожно дергая сына за ухо пока еще чистыми руками, — тогда займешься тестом, а я начинкой, а то с тобой на пирог не останется.       Спустя полчаса в квартире правит легкий уютный шум, смесь мягких голосов и классических этюдов из динамика мобильного Гука. Прекрасный момент прерывается неожиданным звонком, но парень сбрасывает, возвращаясь к тому, чтобы расправить податливое тесто по волнистым бортикам круглой формы.       — Ты собираешься куда-то после? — интересуется Сохи, вываливая ароматную начинку, полностью заполняя форму, и просит Гука поставить это дело в духовку. — Не забыл, что скоро экзамены?       Он жмет плечами, думая об учебе не больше пары минут своего свободного времени. Это меньшее, что его интересует, потому что дается сравнительно легко. Больше волнует неугомонный Тэхен, который продолжает названивать, наверняка топчась уже где-то возле дома.       — Все будет в лучшем виде, — не сомневаясь, отвечает Гук, помогая убирать со стола, — но мне правда пора.       — А пирог?       Чонгук моет руки, отряхивает с майки пыльные белые пятна от муки и чмокает женщину в щеку, прежде чем быстро убежать к себе в комнату за кошельком и косухой.       — Буду поздно! — кричит уже из прихожей и хлопает за собой дверью.       На скамейке возле дома действительно ошивается Тэхен, который тут же с матами набрасывается Гуку на шею, таща того в сторону автобусной остановки. Быстро доехав и пробежав еще квартал до высоких ворот школы, останавливаются в ожидании других ребят из их компании. Тэхен бесцеремонно закуривает, прижимаясь к стене в слепой зоне камеры наблюдения, но замирает с сигаретой в зубах, когда мимо проходит парень из параллельного класса, смеряя их двоих презрительным взглядом и как-то задерживаясь им на Чонгуке.       — Чего уставился? — сквозь зубы цедит Тэ, выпрямляясь и делая шаг в сторону блондинистого зубрилы. Чимин даже мускулом не ведет, а только вздыхает тяжко и продолжает свой путь, уверенный, что ему здесь ничего не угрожает.       — Забей, — останавливает заведенного парня Чонгук, ладонью упираясь ему в грудь. Он сам смотрит туда, где еще секунду назад стоял его друг детства, и как-то осторожно ухмыляется. — Пусть идет своей дорогой.       — Репетиция скоро начнется. Почему ты вообще решил, что Бом придет сегодня? Он два дня занятий пропустил, чтобы с нами не пересекаться.       Чонгук в своей отвратительной привычке жмет плечами, вспоминая, как классная угрожала Бому рассказать отцу о его проблемах, и оттаскивает Тэ от забора, на котором тот со скуки снова что-то пишет маркером.       — Чонгук-а? —неожиданно раздается за спинами парней. Миниатюрная девушка, с небрежно заплетенными волосами, немного пухлыми щеками и красивой фигурой, стоит в паре метров от них и почему-то краснеет. Если бы она была в школьной форме, то они, может, и узнали бы в ней ученицу из параллельного, — можно с тобой поговорить? Наедине…       Чонгуку снова приходится оттаскивать бешеного пса за шкирку, чтобы тот не выпустил свои клыки не на того, на кого нужно. Тэхен матерится, но отступает, правда все еще находясь в зоне слышимости.       — Чего надо? — все так же внимательно осматриваясь, чтобы случайно не пропустить Бома, он едва ли слышит, что говорит ему симпатичная девушка.       Она смело рассказывает о своих чувствах и спрашивает, могут ли они познакомиться поближе. Чонгуку смешно с первых же секунд. Что бы он рассказал ей о себе в первую очередь? Еще забавнее то, что его парень прямо сейчас стоит совсем рядом, уже готовый убивать.       — А в задницу дашь? — неожиданно спрашивает у девушки Гук и с трудом сдерживается, чтобы не засмеяться в голос с выражения ее лица.       — Что?       — Нет-нет, ничего, — играет в дурачка он и мотает головой. — Прости, мне это не интересно. Найди себе парня получше. Думаю, много кто оценит твои… — он смеряет ее неприятным голодным взглядом, — достоинства.       Когда девушка ретируется, едва ли не плача, Гук замечает вдалеке знакомую и более интересную ему фигуру, что быстро исчезает за ближайшим углом, и хватает разозленного Тэхена за куртку, заставляя бежать за собой.       — Он нас засек! Ха! И правда удрать вздумал.       Эта погоня продолжается не больше пяти минут, и с этого Чонгук получает какое-то непонятное удовольствие, будто игра хищника со своим долгожданным обедом. Они зажимают задыхающегося от бега Бома в грязном замусоренном переулке и сейчас Чонгук все же позволяет Тэхену разок выпустить пар, проигнорировав его тяжелый удар в челюсть тут же падающего на асфальт должника.       — Все, хватит! — тормозит Гук и выступает вперед, присаживаясь перед парнем на корточки. Нитки драных джинс врезаются в фактурную коленку, а ему это как-то мешает, поэтому с легкостью обрывает их, прежде чем продолжить. — Ты что, собираешься жить в долг? Самому не тошно?       Парень ничего не отвечает, только держась за разбитое лицо и громко кашляя. Гук выглядит каким-то пугающим, а от его взгляда ледяные мурашки по коже, навевает такое чувство, что вот-вот тот начнет пытать, как какой-то маньяк. Но от того, что он ничего не делает почему-то становится еще страшнее.       — И что будем с этим делать? У тебя ни таблеток, ни денег. Объясниться не хочешь? Это не благотворительная организация, Бом-а, — Чонгук размазывает каплю крови по чужой белой футболке, об нее же вытирая палец. — А что если я не прикрою твой зад в этот раз? Знаешь, те парни не будут тратить время на пустые разговоры. Им плевать и на папочку твоего, и на больную сестру.       — Неделя… — дрожащим голосом отзывается Бом, пытаясь отползти на более безопасное расстояние, — я заплачу через неделю. Я найду деньги…       — Блять, ты так говоришь, будто я с тебя что-то лишнее спрашиваю. Просто верни то, что должен, — Гук поднимается на ноги и бросает в одноклассника свой чистый носовой платок, добытый в кармане, — почему с тобой всегда одни проблемы? Скажи спасибо, что никто проценты не требует.       — Что за… Чонгук, и мы его так просто оставим? — бесится Тэхен, пихая его в плечо. — Заебал он уже со своим нытьем!       — Неделя, Бом-а… И не пропускай уроки. Не хватало нам еще и с этим проблем.