crescendo

      Не то чтобы в одно мгновение Чонгук превратился в безразличного терпилу и парня с лживо добрым безумным взглядом, но запястья снова выкручивает, а пальцы стучат вообще словно по программе, прописанной и спрятанной где-то под коркой, а он продолжает играть, даже особо не заморачиваясь соблюдает темп, и плевать хотел, что музыка из динамиков под потолком зала заглушает его прорыв.       И вот он, никому ненужный успех, которому сам Чонгук даже не рад. Тихие хлопки Тэхена, стоящего неподалеку, не вызывают вообще никаких эмоций.       Вот уж не думал Гук, что именно так будет себя чувствовать, достигнув долгожданной цели. Так пусто и бессмысленно.       Возможно, он продолжит играть, устроится в какой-нибудь ресторан или в этот же бар и будет играть по вечерам, развлекая незнакомцев, до конца своих бесконечных дней. Займет себя хоть чем-то, чтобы избавить тетю и лучшего друга от лишнего груза ответственности.       Все не так плохо, как может показаться. Или все так близко к катастрофе, что этого даже не разобрать.       Снова какая-то путаница.       — Мне вырубить музыку? — подходит ближе Тэхен, наблюдая, как Чонгук лениво потирает исчерченные запястья. Не успевает сказать еще что-то, как он разворачивается на стуле и спрыгивает с поддонов, мотая головой.       — Нет, мне идти надо. Приятно было поболтать, — тянет Гук, даже не пытаясь выдавить улыбку, ловит на себе внимательный взгляд и вопросительно смотрит в ответ. — Что?       — Я, наверно, тоже изменился, но ты вообще какой-то другой. Так непривычно.       — Тебе и не нужно привыкать, Тэ. Да и кажется сам не пойму, кто я такой.       Чонгук правда не знает, кто он и что должен делать. Функции буквально всего потеряли для него какой-то смысл, и дело даже не в Юнги или в том, что между ними произошло. Ему стало легче после задушевных разговоров со старым знакомым, всплывших неприятных воспоминаний и осознанных ошибок, только вот ничего бы не изменилось, пропусти он этот небольшой отрезок своей жизни. Пустота продолжает быть пустотой, с какой стороны к ней не подойди.       Парни прощаются уже на улице, до смешного любезно обещаясь пропустить по стаканчику еще когда-нибудь, Гук садится в подоспевшее такси и набирает номер Чимина, но звонок тут же сбрасывается. А во входящих куча непрочитанных сообщений.       «Ты обижаешься, да?»

«Возможно»

      Чонгук тепло улыбается и просит водителя остановиться у круглосуточного магазинчика. Кажется, парень созрел для того, чтобы поделиться своим немым беспокойством с лучшим другом.       «Я куплю пива и рамен. Что скажешь?»

«Я уехал домой. Можешь не спешить»

      «Я напьюсь один, если ты не приедешь»       Чонгук безобидно врет, планируя просто лечь спать, если Чимин действительно не примет его предложение.       Но, как оказывается, Чимин никуда не уехал. Играя обиженного, он с места не двигается, когда Гук появляется дома, и продолжает хрустеть чипсами, лежа перед телевизором и болтая ногами под громкий опенинг какого-то аниме. Гук молча раздевается, шурша пакетом, и садится прямо напротив, загораживая обзор и расставляя купленную вредную еду на столике, тут же открывая для Пака первую банку пива.       — Я виделся с Тэхеном, — резко вступает Гук и делает несколько жадных глотков из своей. Как-то резко алкоголь превратился в меньшее из всех зол.— Это он оставил ту записку.       — Что?       Чимин мгновенно теряет интерес к происходящему на загороженном экране и ошарашенно смотрит на Гука, замирая на пути, чтобы приподняться с места.       — Ты помнишь его?       — Какого черта, Чонгук? — быстро сваливается с дивана на пол Чимин, в последнюю очередь думая о пиве. — Конечно, блять, я его помню. Ты…       — Все хорошо, не смотри на меня так. Тэхен работает в том баре, куда мы ходили с Юнги. Я не узнал его, даже когда мы случайно столкнулись, и он оставил записку, когда я потерял там мобильник, — Гук протягивает чипсину к губам друга, который все еще под действием шока покорно ей хрустит.       — Чонгук-а…       — Мы просто поболтали. Не нужно ничего придумывать, ладно? Он объяснил, почему тогда сбежал. Повспоминали разное, только и всего.       — И как? Скучаешь по бурной молодости? Как вам было весело и круто?       — Не заводись, — Гук бы мог даже обидеться, если бы чувствовал, что вообще имеет на это право, — действительно думаешь, что я буду скучать по такому? По тому, как жил раньше?       — Я уже ни в чем не уверен, Гук-а. У тебя слишком много секретов в последнее время, — Чимин вздыхает и все же берется за свое пиво, разочарованно прикрывая глаза. — Хотя… Ты не обязан мне обо всем докладывать. Это странно. И может быть я бы не реагировал так остро, будь сейчас какое-то другое время. Просто вспоминаю прошлый год, твою депрессию, и немного тревожно становится.       Даже от смешка Чимина и его монолога Гуку совсем не забавно. Он помнит и про неприятную дату, и про прошлогодние истерики, и про созревшую еще месяц назад решимость, наконец, навестить родителей. А так же про то, сколько Чимин для него вообще сделал. Может его и не просили о помощи, может и не хотели ее принимать, но не быть благодарным просто не получается.       Оставив свою банку, Гук поднимается на ноги и быстро перемещается на сторону друга, который встречает изумленным взглядом.       — Эй! Гук-а! Ты чего это? — вытягивает руку, чтобы не пролить пиво, и только секунду пытается избежать крепких объятий, а точнее ощущения, что вот-вот будет ими задушен. — Да не так же сильно, серьезно…       — Спасибо, — тихо мычит Гук в плечо того, кто без причины все еще на его стороне, и слегка ослабляет хватку, глубоко вздыхая. — Ты идиот, раз со мной возишься, но все равно, спасибо.       За идиота он быстро получает от Чимина, который даже не успевает обрадоваться, и прямо так, все еще в живых оковах, пытается прикончить вконец свой алкогольный аперитив. Они сидят так до странного долго и даже кажется, что Чонгук уснул, так и лежа на чужом плече.       — Встречайся со мной, — внезапно оживает он, заставляя Чимина громко рассмеяться в потолок.       — В следующей жизни, когда я стану геем, — все еще хохочет Пак, оттаскивая от себя Гука, — я все равно еще сотню раз подумаю, прежде чем согласиться.       — Как жестоко.       — А если серьезно, — Чимин возвращает свою внимательность и поворачивается к Гуку, прячущему печальную гримасу. Именно пробел в лице Юнги больше всего не дает покоя. Его неожиданное увольнение, о котором на днях проболтался отец, и исчезновение, потому что все разы, что Чимин приезжал и стучался в дверь Мина, ему так никто и не ответил. О последнем тоже нужно как-то сказать. — В этой жизни, что у вас с Юнги происходит? Вы расстались?       — Мы и не встречались, — зная, что давно пора выговориться, жмет Гук плечами и шуршит упаковкой, решая погрызть сухую лапшу, пока пытается без лишних эмоций рассказать о своем неудачном опыте. — С чувствами я немного просчитался.       Он неторопливо рассказывает про то, как им с хеном, казалось бы, было хорошо вместе, о все еще каком-то таинственном Хосоке и о том, какой способ выбрал Юнги, чтобы обозначить Чонгуку его место во всей этой истории.       И Чимин даже не старается сдерживать свой гнев, когда рассказ заканчивается самым сумасшедшим образом, кроет Юнги неизвестными ругательствами и чуть ли не залпом выпивает целую банку пива. Даже не хочется искать всему этому бреду никаких оправданий.       — Просто забудь этого ублюдка! — все еще на эмоциях предлагает Чимин, напоминая, что на одном человеке жизнь не заканчивается, и плевать, что Чонгук это и так знает, — блять, поверить не могу… Жаль, что мне все же не удалось ему врезать.       — Успокойся. Тут и я виноват, знаешь ли. Слишком много значения придал всему этому и в итоге напоролся. И как-то резко отреагировал. Но знаешь что? Это определенно карма, за все те разы, когда я точно так же бросал наскучивших мне людей. Я даже вспомнить не могу, сколько таких было до Тэхена.       — У меня язык не поворачивается сказать, что ты был мелким засранцем, но так, по сути, и было. Тупой ребенок, бросающий разонравившиеся игрушки. Сейчас же все совсем иначе.       — Да не важно. Но да, игрушкой быть очень неприятно.       Чимин поджимает губы, осознав, что честность копнула глубже, чем хотелось, но даже не успевает извиниться, потому что Гук говорит, что все в порядке. И в этот раз это звучит куда убедительнее.       — Честно говоря, — все же решается Чимин, раз уж у них разгорелась эта ночь откровений, — когда ты слонялся тут, как живой мертвец, я пытался найти Юнги. Ну, чтобы хотя бы у него спросить, что произошло.       Чонгук хмурит брови, и сам не понимает, как пальцы сжимаются в кулак, что скорее от собственного любопытства.       — Я был у него дома несколько раз, но мне так никто и не ответил. А еще, — Чимин зачем-то чешет сморщенный нос, все еще думая о том, стоит ли вообще упоминать остальное, — отец сказал, что он уволился из школы, и просил не лезть в чужие дела, когда я пытался расспросить почему.       И если бы Чимин не сидел так близко, то мог бы и не заметить, как бровь Гука слегка дергается, а в печальном смирившемся взгляде скачут крохотные искры. Но тот молчит, поджимая в прикусе губы и отворачивается лицом к телевизору, как бы увлекаясь беззвучной картинкой, и мычит вместо ответа, так, как если бы ему действительно было все равно.       — Теперь в этом нет необходимости, — оправдывает непонятно кого Гук, неуверенно ухмыльнувшись, а взгляд его невольно падает к мобильному, брошенному недавно на стол.       — Он ведь связывался с тобой? — чуть наклоняя голову, чтобы для большей уверенности заглянуть в темные глаза, спрашивает Чимин, — больно уж часто ты трясешься над телефоном.       

«Пожалуйста, дай мне немного времени. Я позже все тебе объясню. Прости»

      Чимин перечитывает сообщение, которое Гук уже не видит смысла прятать, несколько раз и многозначно мычит.       — Ну, он хотя бы извинился. Но знаешь, не очень то это похоже на то, что он хотел от тебя избавиться. В смысле, кажется у него есть какое-то оправдание?       Чонгук только жмет плечами, лишь на это, на самом деле, и надеясь последние дни.       — Но это не отменяет тот факт, что он козел.       Они оба тихо смеются, сами не знают с чего, опрокидывают еще по пиву и, развалившись вальтом на просторном диване, смотрят первый попавшийся бессмысленный боевик, пока прямо там и не засыпают.       Ранним утром следующего дня первым просыпается Чонгук, тихо кряхтя из-за онемевших конечностей и легкого озноба. Чимин вяло обнимает его лодыжки вместо подушки, бормоча что-то невнятное во сне, и даже не думает просыпаться, когда Гук с грохотом сползает с дивана. Укрыв друга сложенным в кресле пледом, он уже по какой-то раздражающей привычке проверяет телефон и хмыкает от ожидаемого отсутствия любых входящих. Горячий душ, теплая пижама и тапочки-кролики, которые просто не дают ногам мерзнуть.       В голове Чонгука все еще вертятся слова Чимина о каких-то там оправданиях, а неприятные ощущения от того, что Юнги может просто обрубить все возможные связи, пускают по телу колючие импульсы, подпитывая совсем недавно заснувшие сомнения. Из-за этой постоянной каши в голове кофе получается слишком горьким, а тосты слегка подгорают, что даже удивляет только проснувшегося Чимина.

***

      На заснеженных улицах теплее чем обычно и ветра совсем нет, будто сама природа затаила дыхание, чтобы не подорвать решительность Чонгука. Закутанный в привычные пуховик и шарф, он неуверенно топчется возле длинного расчищенного крыльца здания крематория и зачем-то вчитывается в текст таблички на входной двери.       — Думаю, у них сегодня будет много гостей. Если хочешь, я могу сначала проверить, есть ли там кто, — предлагает Чимин, становясь рядом с другом и держа букет из нежно-розовых пионов, за которым успели заскочить по пути.       Чонгук прячет нос в складках шерстяного шарфа, только в этот раз совсем не от холода. Ему плевать на людей, которых может там встретить, и на их бессмысленные соболезнования тоже. К тому же, он вряд ли вспомнит кого-то из них, хоть и мог бы, если бы этого хотел.       — Все нормально, идем, — парень чуть не соскальзывает со ступеньки от испуга, когда мобильный неожиданно начинает вопить в кармане.       — Как ты, Чонгук-а? — доносится из динамика приятный голос тети, которая просто не могла не позвонить в этот самый день.       Чимин заходит внутрь первым, шепча, что все же осмотрится на всякий случай, а Гук глухо выдыхает, из-за чего спрятанные щеки обдает приятным жаром.       — Мы приехали навестить родителей, — признается он и улыбается долгому молчанию. — Я буду в порядке, не волнуйся.       Вытащив из глубокого кармана слегка помятую фотографию, он еще раз всматривается в счастливые лица на ней и примерно припоминает, что за момент тогда был запечатлен.       Кажется, это дом друзей отца в Японии, куда Чонгука похитили родители на какие-то выходные. Он не хотел фотографироваться, а взрослые буквально вынудили его. Смеющийся отец и Сохи, что пытается своими тонкими пальцами натянуть на лице сына что-то похожее на улыбку, из-за чего сама не смотрит в кадр.       Только глядя на это Гуку становится теплее, как от залпом випитого горячего чая.       — Родной… — тихо и с трудом сдерживая поток радостных воплей, тянет тетя, — это замечательно. Боже, поверить не могу, что я сейчас не с тобой. Прости меня.       Чонгук мычит в ответ и тоже улыбается, все же поднимаясь по ступенькам.       — Сходим вместе, когда твой тур закончится.       Хваен довольно мычит, хочет сказать еще что-то, но сама себя обрывает, решив не надоедать племяннику в такой ответственный момент. Она просит передать родителям привет и еще раз желает удачи, прежде чем попрощаться признанием в любви.       Гук разматывает с шеи тяжелый шарф и вертится в большом до идеального вычищенном холе крематория, даже не зная, куда именно нужно идти. На помощь быстро приходит Чимин и провожает потерянного друга на второй этаж к нужной комнате. Гук громко сглатывает и неуверенно осматривается, теряясь в обилии именных табличек и сверкающих урн, спрятанных за стеклянными дверцами. Невероятно, что он до сих пор даже не знает, за какой именно находится прах его близких.       — Вот здесь, Гук-а.       Чимин одним касанием указывает на нужную дверцу, а на полу рядом уже стоит две вазы, приготовленные для цветов. В одной, что ближе, пара букетов, уже кем-то оставленные, и третьим оказывается связка пионов, которые так любила Сохи. Друг отступает назад, а потом и вовсе выходит, решая оставить Гука одного, а тот все еще смотрит куда угодно, но не на имена, аккуратно выгравированные на отдающем синевой мраморном камне. Он расстегивает пуховик и поправляет с трудом найденный в шкафу черный костюм, будто готовится к какому-то важному собеседованию, стряхивает невидимые пылинки и пальцами причесывает спутанные шапкой волосы. А руки предательски трясутся, выдавая его страх.       «Это ведь не то, чего мне стоит бояться»       С этими мыслями Гук резко поднимает блестящий от подступивших слез взгляд и словно прикованный смотрит на родителей, что стоят в обнимку на спрятанном под стеклом каменной фоторамки снимке.       Плечи парня опускаются, и он, с видом проигравшего и с печальной болезненной улыбкой, больше даже не сдерживает слезы. Внезапно становится так легко, так беззаботно и очень тепло, будто бы те, кого он когда-то безвозвратно потерял, действительно прямо сейчас окажутся рядом, что мама вот-вот обнимет, а отец затравит глупую шутку, заставив всех смущенно смеяться.       Губы Гука трясутся, а в их уголках собираются соленые капли, что одна за одной бегут по еще холодным щекам вниз.       — Давно не виделись… — дрожащим голосом здоровается Чонгук и поддается неконтролируемому плачу, жмуря глаза и утыкаясь лбом в стеклянную преграду, — простите.       За собственными рыданиями, поглощенный виной перед родителями и всеми возможными чувствами, совсем не слышит, как сдержанно шмыгает носом Чимин, спрятавшийся за углом, чтобы не мешать этому долгожданному воссоединению. Он молчит, как и молчит сам Чонгук, который просто плачет, пытается отпустить все, что так долго копилось внутри, ту вину за эту трагедию, которая медленно и мучительно съедала его все это время.       Гука никогда не нужно было утешать, он никогда не просил защиты и сложным способом стал тем, кто может сам за себя постоять, но сейчас, едва держась на ослабших ногах, так хочет маминых объятий, что, кажется, готов сойти с ума.       Всю систему ломает, и его прорывает. Речь обрывается и продолжается чем-то несвязным, кусками приятных воспоминаний, признаниями в самом ужасном, о чем бы ни за что не рассказал при других обстоятельствах, жалобами о том, как скучает и как действительно не хотел учиться жить заново без них. Задыхаясь и делая болезненно тугие вздохи, он просто не может остановиться, пока не скажет обо всем, что будто бы долго хранилось за старым железным замком, от которого наконец нашелся ржавый ключ.       — У меня все хорошо, — охрипшим голосом признается он и правда в это верит.       Икота присоединяется к заложенности в носу, а глаза покалывает из-за полопавшихся капилляров. Чонгук отворяет дверцу и оставляет общий с родителями снимок рядом с первым, проводит по именам отца и матери и широко искренне улыбается влажными губами.       — Правда… И спасибо.       «Я люблю вас»