crescendo

      По всей квартире раздается монотонный писк рисоварки, который будит развалившегося на полу в своей комнате задумавшегося Чонгука. Он, наконец, отрывает взгляд от мобильного, в котором скоро точно прогорит дыра, и соскребает себя с пола, все же решив пообедать. Накрыв дотошно аккуратно на стол, Гук смотрит на приличную горку риса в своей тарелке, излишки пожаренного недавно мяса и все возможные закуски, что нашел в холодильнике, и так тяжело вздыхает, будто вынужден все это съесть против воли. Но балом правит изнуренный голодом желудок, который последние несколько дней не получал больше нескольких чашек кофе, куска пиццы и вредной газировки. А телефон все еще лежит в зоне досягаемости. Набивая под завязку рот, Гук вдруг хватает его и слишком уж сосредоточенно и быстро набирает смс, едва сомкнув челюсти.       «Ты передумал мне что-то там объяснять?»       И если бы он не отправил сообщение так быстро, то вряд ли бы вообще это сделал. Он не ждет ответа, почти не надеется, а когда уведомление о доставке не приходит, вовсе ухмыляется в пустоту от собственной наивности.       Тарелки быстро пустеют, а под сердцем тяжесть от переедания, но это то, чего Гук и добивался. Скурпулезно оттирая с грязной посуды пятна, он пытается убить время такого долгого очередного дня. После уборки, стирки и легкой болтовни с тетей, сам не понимает, как оказывается возле шкафа, разодетый и причесанный, зачем-то рассматривающий себя в зеркале.       — Я просто попробую, — успокаивает Чонгук сам себя, расправляя плечи, вызывает такси и неторопливо собирается дальше, даже не продумав все до конца.       Он снова стоит перед дверью квартиры Юнги, куда обещал себе не возвращаться, но в голове так много вопросов, что та в один момент может просто взорваться, если не появится хотя бы один ответ. Внутри уже нет того урагана обиды, и ненависть каким-то образом растеряла всю силу. Люди встречаются, любят, охладевают и расстаются, совершенно разными способами и по более глупым причинам. И они с Юнги не какое-то особенное исключение.       Гук звонит в звонок, стучит в дверь и прижимается к ней ухом, пытаясь расслышать хоть что-то, но ни одного намека на чье-то присутствие. Он даже пытается дернуть за ручку, наивно полагая, что может быть не закрыто. Сплошь и рядом очередные разочарования.       — Хен, может перестанешь прятаться? — немного громче спрашивает Чонгук, уже зная, что разговаривает с пустотой.       Поджав губы и спрятав в карманы остывшие ладони, он спускается вниз, придумывая, что ему делать дальше, но замирает на месте, наблюдая, как женщина в пестрых растянутых штанах и дутой жилетке поверх немного драной водолазки, с химической завивкой и забавными круглыми очками на носу, роется в почтовом ящике со знакомым номером квартиры, в которую Гук только что долбился.       — Простите, — начинает он прежде, чем успевает подумать. Женщина поднимает подозрительный прищур, словно перед ней не извиняются, а собираются стащить ее кошелек, который вообще у нее не с собой. Гук рассматривает небольшую стопку писем в ее руках, которую та вытащила явно не из своего ящика, и тихо прокашливается и вытягивает руку по направлению к квартире хена, — вы, случайно, не хозяйка шестой квартиры?       Судя по пробивающейся седине и частым морщинкам на лице, преклонного возраста дама осматривает прилично богато одетого паренька с ног до головы и неожиданно приветливо улыбается, резко разворачиваясь в его сторону.       — А что, подыскиваете жилье?       — Что? — не этого ожидая, переспрашивает Гук, зачем-то улыбаясь в ответ. — Я… Да, эм…       — Это мое здание, — будто хвастается она и опускает взгляд на бумажки, что держит, — ох, не подумайте. Просто собираю почту, которую жильцы не забирают. Так что на счет жилья? Хотите снять шестую?       — А она сдается?       — Она освободится к концу месяца. Но вот эту можете занять уже сейчас, правда она двухкомнатная, — продолжает тараторить хозяйка, вертясь на месте и показывая на дверь позади себя. — Если вы спешите, можете пока пожить в ней с посуточной оплатой. Я сделаю вам скидку.       Но Чонгук уже ничего не слышит. Он поднимает растерянный взгляд к потолку и лестнице, ведущей на второй этаж, и пытается все переварить. Юнги ушел с работы, отключил мобильный, а теперь переезжает, как крыса, бегущая с тонущего корабля. А мог бы просто сказать, что между ними все кончено, пощадив и так истонченные нервы младшего. Эта история, то, что Гук гоняется за ним, как за своей тенью, и как это со стороны на самом деле жалко выглядит — начинает надоедать.       — Могу показать вам шестую, пока там никого.       — Показать?       Женщина кивает, счастливая с того, что жилец сам нашелся, когда она даже не успела подать объявление, и тянет парня за собой обратно наверх, пряча в кармане письма и перебирая связку с ключами в поиске нужного.       Первой зайдя внутрь, она любезно объясняет, что в квартире и как устроено, какая она замечательная и удобная, пока Гук самостоятельно осматривает такие знакомые ему стены. Его не волнует, что прямо сейчас ему зачем-то врут про новый смеситель в ванной, который на самом деле сам решает, будет вода горячей или холодной, и якобы новое окно, от которого Гуку то и дело приходилось закутываться, если оказывался на ближней к нему половине постели.       — Тут немного грязно сейчас, — чуть хмурясь с мятой постели и толстого слоя пыли везде, зачем-то ходит кругами она, словно старается найти первой то, что не должно спугнуть парня, — но когда вещи заберут, я подготовлю здесь все, чтобы вы могли въехать. Пианино тоже предыдущего жильца.       Чонгук любезно мычит, делая вид, что внимательно слушает, а сам останавливается возле небольшой урны у письменного стола и, покусывая обветренные губы, смотрит на осколки и потрепанную фотографию на ее дне. Хочется верить, что именно Юнги попытался избавиться от фото, но и этой надежды мало. Воспользовавшись моментом, Чонгук вытаскивает его из ведра и прячет в кармане пуховика, пока хозяйка продолжает приукрашивать действительность, хотя бы не лукавя о хорошей транспортной развязке.       — Спасибо, я подумаю, — останавливает этот цирк Чонгук, кланяясь и отступая к выходу.       — Не будете смотреть двухкомнатную? Сделаю очень хорошую скидку!       — Нет, спасибо, я не спешу.       Но та все равно умудряется сунуть Чонгуку бумажку со своим номером, приговаривая, что в округе лучше и дешевле жилья не найти. И провожает чуть ли не до такси, которое пришлось ждать вместе с ней, все еще болтающей и будто призывающей головную боль.       Гук называет таксисту адрес бара, потому что возникает острая необходимость выпить, и достает фотографию, которую бесстыдно стащил, тут же снова для чего-то ее рассматривая.       «Сегодня в баре. Это твой последний шанс поговорить со мной, хен»       Чонгук отправляет сообщение, больше уверенный, что его даже не прочтут, не замечая, что мобильный от смерти отделяют всего два процента зарядки. Пропущенное смс от Тэхена с просьбой какое-то время не появляться в баре теряет свой какой-то смысл, потому что Гука больше тянет выпить, чем делать какие-то выводы и что-то решать. Напиваться в одиночестве не хочется совершенно, да и напиваться вообще, но организм требует небольшой встряски, и Гук не может ему отказать, пусть даже наедине с собой и в поисках истины на дне кружки. Отключающийся мобильный и смятое в ком фото под недовольное шипение отправляются в карман, и последнее ждет своей участи до ближайшего мусорного бака.       На улице давно стемнело, а возле крыльца на первый взгляд непопулярного заведения почти никого. Гук поднимается наверх и в этот раз садится на место, которое всегда было занято старшим. Выбирает его без всякой причины, но где-то в подсознании превращая это в подобие ритуала, способного призвать Юнги, как какого-то призрака из прошлого.       — А Тэхена сегодня нет? — поздоровавшись со знакомым барменом, интересуется Чонгук и даже не делает заказ, потому что парень за стойкой и так все знает наперед.       — У него выходной, — мотает головой парень, натирая до блеска большую пивную кружку. — Что-то он последнее время нарасхват. Все его ищут.       Подробности Гуку неинтересны, потому что это не его дело. Он только матерится себе под нос, когда не получается включить мобильный, и отпивает немного напитка, пачкая тонким слоем пены губы и тут же их облизывая.       Каждый стук входной двери, каждый разговор, что неожиданно раздается позади, как маленькие молоточки ударяют по голове, заставляя Гука вздрагивать. Эта нервозность пропадает только к третьей кружке, после болтовни с барменом и молчаливым наслаждением от хорошо подобранной музыки. Нечто такое, спокойное и душевное, редко раздается в этих стенах, и это как-то приятно расслабляет, но не до того, чтобы забыть, что осталась еще пара часов, как все действительно закончится.       Чонгук не собирается сидеть здесь до закрытия, лелея раздутый воображением шанс. Ерзая от скуки на стуле, для чего-то считает, за сколько глотков прикончит свой напиток, сколько шрамов на его запястьях, количество бутылок, расставленных на сколоченной из неотесанных досок полке и минуты, в конце концов, которые на все это тратит.       Гук доходит до идеального состояния, в котором смог бы высказать все, о чем успел передумать за последнее время, Юнги, но тот вряд ли придет. На всякий случай расплатившись за выпивку, он решает выйти, чтобы отдышаться, потому что от количества жидкости и сладковатого пара кальянов начинает немного мутить. Он поддевает с крючка куртку, накидывает на плечи, а поверх — шарф, и к молнии тянется уже внизу, толкая плечом тяжелую дверь на улицу. Не сразу догадавшись, что нечаянно задел кого-то, громко просит прощения, чтобы его точно расслышали, и через ступеньку соскакивает на разбитый асфальт, вдыхая чуть морозный воздух. Алкоголь греет все же лучше всякого чая.       — Чон Чонгук! — эхом раздается позади и он замирает, держа в руках концы шарфа, который не успел обмотать вокруг шеи. Он так долго ждал, когда наконец услышит что-то такое, но губы и дернуться не успевают в улыбке, потому что это не Юнги и не его бархатный и теплый баритон, — Чонгук? Точно ведь!       Гук оборачивается на все же немного подозрительно знакомый голос и натыкается взглядом на тройку парней, ухмыляющихся и переглядывающихся между собой. Тот, что подал голос и которого Гук, предположительно, толкнул, выходит вперед с таким видом, будто вот-вот протянет руку для рукопожатия, но вместо этого неожиданно смурнеет и плечами дергает, словно пытается казаться больше, чем есть на самом деле.       Проблема лишь в том, что Чонгук не может никого из них так легко вспомнить.       — Мы знакомы? — наивно интересуется он, присматриваясь к чужим ужимкам и насмешкам.       Парень с выкрашенной в пепельный макушкой, крупными кольцами, краска на которых потрескалась, в ушах и глупым байкерским прикидом, в котором наверняка чертовски холодно, останавливается уж как-то слишком близко.       — Это ты мне скажи, — парень сплевывает скопившуюся слюну под ноги и слегка толкает Гука в плечо, — не прикидывайся, ушлепок.       Чонгук своим стойким безразличием только сильнее раздражает явно агрессивно настроенных парней и вздыхает, даже этим все усугубляя.       — Я, конечно, слышал, что ты кукухой двинулся. Мне, наверное, стоит тебя пожалеть или что-то типа того? — парень продолжает, осторожно массируя свою челюсть, где под самой губой расцветает небольшой синяк, — так и знал, что Тэхен напиздел, что не общается с тобой.       Против гуковой воли, его мозг сам выстраивает логичные цепочки случайных событий. Наверняка по причине этих троих напыщенных «гангстеров» Тэ просил не появляться здесь и, кажется, успел врезать самому наглому, который тут же представляется Чхве Кибомом. И Чонгука осеняет. «Последний» день своей жизни он до безобразного хорошо помнит, как и это имя, которое немо повторяет, шевеля лишь губами. Кажется, даже это бесит парня напротив, взгляд которого искрится ненавистью в тусклом свете безвкусной вывески бара, и Гук понимает, что просто так все это не закончится. Но мысли быстро превращаются в пыль, когда в солнечное сплетение прилетает первый болезненный удар, что, как и планировалось, обездвиживает Чонгука, заставляя рухнуть на колено, моментельно царапая его, и пытаться хотя бы вздохнуть. Он громко глотает воздух и заходится кашлем, когда грубая рука хватает за уже отросшие после стрижки волосы и задирает голову, чтобы их взгляды снова встретились.       — Тебе бы стоило подохнуть еще три года назад, Чон Чонгук, — шепчет Бом и швыряет парня в сторону, тут же с ноги размахиваясь точно в живот и что-то свирепо выкрикивая.       Один из парней пытается сдержать его, предлагая отойти хотя бы за угол, но тот не слушает, с матами отпихивая от себя, и с улыбкой от горького наслаждения размахивается снова, получая ненормальное удовольствие от болезненных хриплых стонов того, кто, кажется, даже не собирается хотя бы защищаться.       — Все из-за тебя, мудак! — кричит он, в следующий раз попадая прямо в челюсть, из-за чего Гука откидывает в сторону, а кровь из разбитой губы пачкает грязный пуховик и падает бурыми каплями на асфальт. — Вставай, блять! Даже не смей отключаться, потому что я только начал!       Чонгуку невообразимо больно, и, кажется, он с легкостью потеряет сознание с минуты на минуту, но что-то словно специально не дает ему забыться, чтобы продолжать ощущать все это до невольно проступивших слез.       — Хотя нее-ет. Лучше сдохни прямо сейчас… — растягивая слова, шипит сквозь зубы Бом прямо в испачканное кровью ухо Гука, присев на корточки и снова схватив за волосы. — Сдохни, сука, и верни мне мою сестру!       — Мне… Жаль… — только и может произнести Гук, глухо сглатывая, когда на языке ничего, кроме мелкой пыли с бесцветным металлическим привкусом крови.       Перед глазами, как кадры из черно-белых фильмов, обрывки из детства, где под безобразные крики он пытается спрятаться от ударов спятившей женщины, которая зачем-то его родила. Но сейчас Гук пытается произнести свои извинения не из-за сломанных ребер, не в страхе умереть в этом грязном вонючем переулке, измазанный собственной кровью, слюной и поднявшейся пылью, а просто потому что понимает, как это — терять самых для тебя близких.       Смех Бома такой громкий, истеричный, что даже его бесполезных подручных пронизывает леденящий не хуже колючего ветра холод. Они не подходят ближе, потому что точно не рассчитывали, что выйдя на очередную прогулку со своими бро, невзначай кого-то прибьют. А именно к этому все и идет.       — Тебе жаль? — еще один удар в рефлекторно поднятые к груди руки, но все еще точный и сильный, выбивающий из горла Чонгука тугой и надрывный хрип, — что моя сестра умерла, пока я сидел по твоей милости? Что сам не сдох? О чем ты, сученыш, блять, жалеешь? Ну же!       Не успевает он замахнуться сжатым до посиневших пальцев кулаком, как его вихрем сбивает Тэхен, с ноги пиная куда-то в бок. Парни на крыльце даже не успевают толком среагировать, как позади них отворяется скрипучая дверь, из-за которой выглядывает пара здоровых ребят, присматриваясь к динамичной сцене.       — За этими следите! — громко рявкает Тэхен двум, похожим на охранников (просто местные завсегдатаи, чьи номера были у Тэхена в пользовании и которые так удачно оказались в баре в самый нужный момент), и те без лишних слов и на всякий случай скручивают сбитым с толку паренькам руки за спинами, чтобы те не вздумали рыпаться.       — Сука… — Бом пытается удержать равновесие и на скопившимся адреналине и гневе показать, на что еще способен.       Но Тэхен, впервые за долгое время так много размахивая кулаками, все равно оказывается проворнее бывшего одноклассника. Может, не совсем рассчитав силу, которая копилась в нем столько времени, он неплохо так прикладывается кулаком к его челюсти, заставляя, наконец, рухнуть и дать возможность проверить, в сознании ли изуродованный побоями Чонгук. Бом заваливается на спину, накрывая стертыми в кровь ладонями лицо, вымученно скуля.       — Гу, слышишь меня? — невзначай вспоминая это нелепое обращение, Тэ падает на колени возле Чонгука и даже не знает, где вообще можно до него дотронуться, чтобы не сделать хуже. Его не пугает вид застывшей крови, залитые тем же алым глаза, рассеченные бровь и губы. Его вполне устраивает то, что угольно-черные зрачки дергаются в его направлении и в ответ на голос. — Сказал же, блять, не приходить.       Ким помогает Гуку приподняться и хотя бы присесть, чтобы тот не захлебнулся собственной кровью. Он прикладывает рукав своей куртки к его рассеченной брови, которая продолжает кровоточить и тонкой струйкой пачкать лицо, чтобы все это не затопило и так пострадавший глаз, и совсем не ожидает, что парень захочет подняться на ноги. Совсем не похож на того, кто вообще на это сейчас способен.       — Вали отсюда! — снова повышает голос Тэ, заметя, что и Бом, раскачиваясь, не собирается отступать и поднимается, — по-хорошему прошу.       — По-хорошему? — Чхве снова смеется и, по какой-то привычке быть слабее всех вокруг, стоит на месте. Но он словно хочет вывести всех из себя, добиться от Чонгука тех же эмоций, которые не хуже наркотиков уничтожают все внутри и от которых сам никак не может избавиться. — По-хорошему, вам обоим стоит сдохнуть. Разве не хочется повидаться со своими предками на том свете, Чонгук? Чтобы весь мусор собрался в куче. Только отбросы могли воспитать кого-то вроде тебя. Ааах… Блять, почему жизнь такая дохуя несправедливая, раз дает все тем, кто этого нахрен не заслужил?       Тэхен бы давно сорвался с места, чтобы заткнуть этот грязный рот, но дергает головой и опускает взгляд к руке, что так сильно сжимают содранные изуродованные пальцы Чонгука. Бом не может остановиться, бросаясь желчью, вспоминая все слухи, которые когда-то ходили вокруг золотого неприкосновенного мальчика Чон Чонгука. А он дышит через раз сквозь тянущую боль в районе ребер и моментально мрачнеет, что сложно не заметить даже сквозь образующуюся от ушибов маску на лице. Потому что все, о чем он слышит, что всегда стойко терпел раньше, никакие не слухи, а скомканная правда, от которой он так долго убегал.       — Заткнись… — надломленно и злобно тянет Гук, прихрамывая разворачиваясь к Кибому, — ты ничего не… Знаешь.       В глазах все плывет, очертания присутствующих теряются, но это не мешает Гуку толкнуть от себя Тэхена и самостоятельно найти дорогу к Бому. И тот быстро затыкается, когда получает почти выпрошенный удар.       Чонгук теряет контроль. Он накидывается на одноклассника с пробудившейся злобой и откуда-то оставшейся силой, роняя того обратно на асфальт и даже не понимая, какой раз замахивается для очередного удара.       — Хватит винить во всем других! — кричит Чонгук и не рассчитывает силу, когда толкает от себя снова подоспевшего Тэхена. — Сам влез в это! У тебя был выбор, как помочь сестре, кусок ты дерьма, и ты выбрал самый простой. Так почему я должен сдохнуть? Почему бы этого не сделать тебе? Или хочешь, чтобы я помог? Снова?       Удар. Еще один. Снова и снова.       Бом, кажется, уже даже не чувствует ничего. На лице нет живого места, а конечности, что придавлены чужим телом, вообще даже не дергаются. О том, что он еще в сознании, говорят только мутные полупрозрачные дорожки от слез на висках. Точно такие же, что и на окровавленных щеках Чонгука, который понимает, что не протянет больше минуты.       — Не волнуйся, я обязательно сдохну, — хватая Бома за грязную мятую куртку, шепчет Чонгук, даже глотая с большим трудом, — но уж точно не потому, что ты этого хочешь.       Рука, ослабшая и искалеченная, снова поднимается в воздухе и кажется даже не сможет нанести последний удар, но все заканчивается совершенно неожиданно.       — Чонгук-а!       Все, кроме сцепившихся до полусмерти, оборачиваются на громкое обращение в стороне, а Гуку не нужны глаза, чтобы понять, кому принадлежит этот голос. Тот самый, который грел лучше нескольких одеял, который успокаивал в любые моменты безумного волнения, который Чонгук уже и не надеялся услышать, но точно не хочет слышать прямо сейчас.       — Блять… — шмыгая разбитым носом, ругается Гук.       Он оставляет свою жертву и, едва подчиняя руки и ноги, пытается встать с Бома, что выходит, хоть и не с первого раза. Продолжает стоять спиной к куда более пугающему его Юнги, хоть и слышит осторожные шаги в свою сторону.       — Время вышло, — будто тормозит время своим приговором, — ты опоздал, хен.       И в следующую секунду даже не понимает, как прикрывает в непередаваемой усталости глаза, падая бессознательно на чьи-то руки.