crescendo

      Юнги подставляет впалые от затянувшегося стресса и слабого аппетита щеки под лучи едва теплого зимнего солнца, сидя возле заставленного всякой зеленью окна. Вид из него кажется каким-то потрясающим из-за тоски по свободе, хотя там всего лишь небольшой забытый на зиму дворик и узкие лабиринты запутанных улиц за пределами высоких толстых стен. Вышел бы идеальный снимок на память, не мешай всей этой «красоте» оконная решетка из тонких железных прутьев, сквозь которую не у всех и рука протиснется.       Юнги по собственному желанию оказался заперт в стенах клиники, однако здесь полно и других, кого с легкостью можно назвать местными заключенными.       — Ходи же! — на манер капризного ребенка требует пожилой мужчина, что сидит напротив за столом, а Юнги притворяется, что не видит, как тот делает два хода своими белыми шашками вместо положенного одного, — можешь даже не думать. Я все равно снова выиграю!       Мин совсем не против. Победа в партии простых шашек делает мужчину таким счастливым, так в чем проблема просто позволить ему эту радость? Юнги делает ход своей последней, темной, а когда соперник «съедает» ее и вскакивает, ликуя, с места, то поджимает губы, пытаясь выглядеть хоть немного разочарованным.       — Сестра Ли! Этот недотепа снова мне проиграл, ха! — совсем не скажешь, что этому бородатому ребенку уже давно за шестьдесят. Тот скачет перед подошедшей медсестрой и хвалится нечестной победой, успокаиваясь лишь тогда, когда та одаривает его короткими аплодисментами.       Юнги со своего места поднимает на сестру взгляд и без слов понимает, зачем та здесь. Он и так прождал свой прием у доктора Чхве на две партии шашек дольше обычного. Поправляя свою скучную, измятую долгим лежанием в постели пижаму, он быстро находит кабинет доктора и стучит в дверь три учтивых раза, правда забывает дождаться разрешения, прежде чем войти.       Юнги не успевает приземлиться на удобную разложенную кушетку, как Чхве протягивает ему небольшую коробку конфет.       — Что это? — Юнги даже не берет ее в руки, а просто стоит, глядя на нее, как на что-то инородное, — уверены, что вы настоящий доктор? Даете пациенту конфеты с ликером.       — Всю жизнь будешь сомневаться в моей квалификации? Или все же возьмешь это и извинишься перед сестрой Ли, которой несколько вечеров пришлось пересаживать опрокинутые тобой цветы?       Юнги часто моргает, поджав губы, и покорно кивает, оставляя небольшой подарок рядом с собой. Ему действительно не по себе от мысли, что вот так просто мог слететь с катушек и довести до того, что персоналу просто пришлось приковать его к постели. У Чхве есть свое определение произошедшему в первые дни в этих стенах, но для самого Юнги это просто бред сумасшедшего и неприятности для окружающих.       Они начинают разговор со стандартных и совершенно глупых для адекватных людей вопросов, лишь подводя к главной теме. Доктор Чхве для Мина вроде диктофона, персонального личного дневника, которому уже даже как-то привычнее рассказывать о каждой пролетевшей в голове мысли. Поделиться правдой с ним наконец-то перестало быть какой-то проблемой, потому что на этот раз оба преследуют одну цель.       И в этот раз они действительно вдвоем.       — Что насчет галлюцинаций? За эти два дня что-то происходило? Или может во сне?       Юнги тихо мычит, пытаясь припомнить, был ли в его сновидениях Хосок или что-то напоминающее о нем. Но вместо внятного ответа доктору, он чуть ли не засыпает в таком удобном мягком кресле, лениво теребя пуговицу рубашки где-то на животе.       — Юнги.       — Нет! — немного возбужденно отвечает Мин, распахивая глаза. Он действительно чуть не уснул, — вроде ничего. Может быть, я слышал его голос вчера вечером, но это… Было похоже, что я просто подумал об этом. То есть, я читал статью в газете и, кажется, вспомнил о том, как Хосок боялся собак. Там писали что-то о чипировании или вроде того.       Чхве задумчиво мычит и внезапно улыбается, перелистывая страницу своей толстой записной книжки, пестрящей множеством помятых закладок.       — Вот опять, — хмурится Юнги, приподнимаясь на локти, — что эта ваша ухмылка вообще значит?       — Разве? Тебе не показалось?       — Не делайте из меня большего идиота, чем есть на самом деле. Что-то не так?       Мужчина глубоко вздыхает, начиная рыться в глубоком кармане своего белоснежного халата, и откидывается на промятую спинку кресла, разворачиваясь к сбитому с толку пациенту лицом.       — Меня радует твой прогресс. Ты правда не заметил? — он выдерживает паузу, пока Мин жмет плечами. — Твои упоминания о нем. Все они в прошедшем времени. А еще две недели назад ты пытался его ударить.       — Получается, не зря в меня пихают столько таблеток? — отводя взгляд, Юнги снова валится на спину, едва не роняя на пол коробку сладостей.       — Никто в тебя ничего не пихает. Ты сам их принимаешь, а это уже пара шагов к успеху.       — А долго к нему еще шагать? Просто у меня есть одно важное дело, и я не очень-то уверен, что успею… Ну, то есть, меня не обязаны ждать, поэтому может оказаться слишком поздно.       Громкий вздох нетерпеливого будто бы призывает этих двоих снова посмотреть друг на друга.       — Такое не проходит при одном лишь желании и в два счета, — мужчина мотает головой и достает из кармана сотовый, — и твое дело, кстати, не Чонгук зовут?       В тот же момент какое-то непонятное тепло покрывает Юнги с ног до головы, будто вторая кожа, и снова заставляет его встрепенуться. Первое время, в этих тусклых стенах клиники, ему казалось, что время, проведенное с Чонгуком, их теплая и до неприятного короткая история, да и сам парень, со своими долгими объятиями и безвозмездной заботой — все это ненастоящее. Что Юнги его выдумал, потому что дошел до предела своих сил и терпения. А потом начали действовать таблетки, ежедневные разговоры с доктором и смена обстановки, и он понял, что именно Чонгук был толчком хоть к каким-то действиям. Что тот самое реальное, что в последнее время с Юнги вообще происходило.       — Это что, мой? — стреляя взглядом на устройство в чужих руках, Мин принимает сидячее положение и спускает ноги на холодный пол, — вы же не рылись в нем, да?       — Мне не настолько скучно живется, Юнги, — смеется доктор, протирая экран рукавом халата и вдруг протягивая телефон, — ты был довольно нестабилен, и я заряжал его на случай, если придется звонить твоим родителям.       — Я что, ребенок? — такое оправдание не кажется ему убедительным, но было бы это для кого-то важно. Юнги забирает телефон с таким выражением лица, будто спрашивает, действительно ли может. — Они и так считали меня чокнутым, а вы бы только подбавили масла в огонь. Очень профессионально, доктор-шарлатан.       — Не собираешься проверить почту? — мужчина закатывает глаза, а после отвлекается на какую-то новую запись в своих бумажках.       Все это его поведение, сплошные загадки между строк, Мину это никогда не нравилось. И сейчас он понятия не имеет, почему должен соблазняться чем-то, что за пределами этой клиники в буквальной недосягаемости, потому и не спешит взглянуть в телефон, а требует объяснений для начала. Терпеливо ждет, когда Чхве закончит с писаниной, захлопнет свои мемуары и отодвинет в сторону, будто сеанс уже закончен.       — Послушай, Юнги… Я уже говорил, что просто так ничего не происходит, верно? И в конкретном случае нет единственной причины, по которой ты внезапно понял, что видеть что-то, чего не видят другие, это ненормально. Ты сам сказал, что часто забывал о том, что Хосок только плод твоего воображения, даже когда у тебя в столе валялись горы таблеток и ты знал, для чего и почему их нужно принимать. И неизвестно, сколько бы ты прожил так еще, и я не исключаю, что это могло бы затянуться на долгие годы. И все почему? — мужчина делает паузу, но не для того, чтобы что-то услышать в ответ, а просто присмотреться, верно ли его самого понимают. И Юнги достаточно напряжен и сосредоточен, чтобы продолжить, — потому что ты не мог допустить мысли, что останешься один. Если бы ты действительно хотел отгородиться от всех, то не пошел бы учить детей музыке, при этом мирясь с постоянными сеансами у меня. Уверяю, ты бы нашел способ угнетать себя одиночеством дальше. Относительным одиночеством, если точнее.       — Да к чему вы ведете? — Юнги сомневается, что это все еще разговор про телефон.       — Поправь меня, если я не прав, но разве ты не хочешь рассказать о том, что с тобой происходит, кому-то еще, кроме меня и пары медсестер? — и мужчина кивает на сотовый, будто ребенку бросает подсказки, — например, тому, к кому боишься опоздать?       — И вы предлагаете мне сделать это сейчас?       — Нет, я предлагаю взять телефон, вот эту бумажку, — Чхве протягивает сложенный вдвое бланк временной выписки из стационара, что был спрятан между пестрыми папками в специальной стойке, и набирает в грудь новую порцию воздуха, — и немного прогуляться. Лекарства контролируют твое эмоциональное состояние, поэтому мы можем себе это позволить. И у тебя все еще есть незаконченное дело с Хосоком, ты же помнишь?       — Вы определенно желаете от меня избавиться, да? — Юнги снова пучит глаза, глядя на бумажку в руках, и говорит, думая совсем не о погибшем. — Я понимаю, что Хосок умер. Зачем мне эта бессмысленная церемония?       — Это замечательно, что ты понимаешь. Вот и закрепи это в своей голове. Купи цветов, все как полагается.       — Для кого цветы…       — Да что же с тобой не так? — доктор тихо смеется от безнадежности, потирая длинными пальцами переносицу, — просто сделай это, без лишних вопросов. Ты же хочешь, чтобы я перестал тебя доставать? Я уже предупредил сестру Ли, так что советую поспешить. У тебя всего день.       — Один день?       Юнги не очень понимает, что вообще можно успеть за вечер, потому что уже половину подаренной возможности он проиграл в шашки со спятившим стариком, который продолжает представляться разными именами каждый чертов раз.       Мин заперт здесь почти две недели, добровольно, но все же за окнами с решетками и четким расписанием приема препаратов, названия которых трудно выговорить с первого раза. За это, как ему кажется, бесконечное время вроде решился рано или поздно встретиться с Гуком и во всем ему признаться, даже если этих откровений уже не ждут. Но когда это действительно происходит, когда появляется шанс наконец пойти навстречу, в легких начинает гулять ветер, а ритм сердца слегка сбивается от перспективы распахнутой души. Юнги немного страшно от того, что правда никому не нужна.       Он не отдыхал на курорте, и больница ни разу не отель, потому на лице плотный слой щетины, кажется, под глазами синяки и пара лишних морщинок от переизбытка сна, а волосы разве что расчесывались пару раз и только потому, что в какой-то момент просто нечем было себя занять. Не лучший вид для того, кто хочет успешно оправдаться, да и не на жалости Юнги стремится сыграть, а на банальной честности, которой раньше так не хватало.       Мин сконфуженно мычит, забирает конфеты и билет на свободу, и плетется к выходу, будто ему некуда спешить.       Сестра Ли с улыбкой на лице принимает подарок, когда приходит на помощь с бритьем, ведь что бы доктор не говорил, но отдавать бритву пациентами подобного заведения запрещено как минимум техникой безопасности, ну и здравым смыслом, наконец. Закончив со своей помощью, прежде чем оставить Юнги переодеться, та желает удачи, даже до конца не понимая, что ему предстоит. По профессиональной привычке успокаивает, или с абсолютно чистыми намерениями — Юнги все равно. Он уже мысленно стоит перед Чонгуком и мямлит что-то неразборчивое, пытаясь подобрать нужные слова. Мин никогда не был размазней, ему всегда было что сказать и чем возразить, даже когда знал, что не прав. Когда-то это будоражило их отношения с таким же темпераментным Хосоком, это же их связь и разрушило.       Только остановившись у ближайшей к клинике остановки, Юнги вспоминает про мобильный. Чонгук пытается быть колкими даже в паре слов, но это вызывает непроизвольную улыбку на осунувшемся лице старшего, потому что тот рад даже такому крохотному вниманию.       Мин хочет предложить ему встретиться в ту же минуту, но сначала отвлекает подъехавший автобус, потом толпа внутри, а дальше очередной повод.       — Сначала закончим с этим, — болтает сам с собой Юнги, так и не купив даже одного цветка, и уже стоит у крематория, рассматривая его строгую архитектуру, как какой-то предмет искусства.       Во время небольшой заминки с администратором, у которого пришлось попросить помощи, голос Юнги не дрожит, он называет имя и дату смерти, чтобы ему помогли здесь сориентироваться, и покорно следует за мужчиной на второй этаж. Тот указывает на нужную ячейку и тут же оставляет «гостя» одного. Мин растерянно благодарит, рассматривая забитую цветами вазу и еще одну совершенно пустую рядом, ту, от которой веет одиночеством в таком контрасте.       — Они бы все равно завяли, — оправдывает Юнги то, что сам пришел с пустыми руками.       Он быстро переключается на то, для чего он здесь. Не для сравнений, не для бессмысленного любопытства, а чтобы сказать то, о чем раньше только думал. Чтобы элементарно извиниться. И, возможно, именно лекарства делают возможным то, что Юнги поднимает взгляд к мраморной табличке с датой того самого дня, когда его мир перевернулся, когда человек, имя которого красиво выгравировано рядом, навсегда его и этот мир покинул.       Это просто камень среди множества других таких же, в этом месте тысячи урн, тысячи имен, тысячи душ, которые уже ничего не чувствуют и не слышат. Думать и представлять на этот счет можно что угодно, но раз Юнги жив, раз в его груди все еще бьется что-то, раз он все еще способен на искренние чувства, он их испытывает, и когда это все головой и сердцем, то это кажется чем-то невероятным. Как то, что и слова, произнесенные в этих стенах, могут дойти до адресата.       Вместо того, чтобы жевать их с Хосоком последний день, ссору двух, любящих себя немного больше, чем друг друга, людей, Юнги вслух вспоминает их школьные годы, поцелуи в комнате спортинвентаря, шуточную борьбу за последнее шоколадное мороженое в киоске у общежития и споры о том, у кого наград за личные достижения больше. То беззаботное время, когда все сложное казалось простым, когда море по колено, а мир был таким необъятным и захватывающим. Улыбка цветет на лице Юнги, который продолжает пересказывать что-то прекрасное, о чем всегда будет помнить. У них двоих было слишком много хорошего, чтобы думать лишь о плохом.       Юнги отказался слепо следовать в тогда еще такую далекую Америку за любимым, который так стремился к известности, к своей мечте, точно так же, как и сам Юнги, грезящий о карьере прославленного пианиста. Расставание друг с другом и перспектива потери любимого дела испугали молодые сердца и пустили настоящую трещину в их, казалось бы, нерушимой связи.       Но таких связей не бывает. Даже между родителем и ребенком может все исчезнуть, в каком-то смысле. И нужно достаточно мужества, чтобы или отказаться от борьбы, или же потратить на нее все силы и себя.       И его, этого самого мужества, им двоим тогда не хватило.       А авария, которая превратила этот разлом в настоящую пропасть, только случайность. Не вина Юнги, не вина Хосока. Оба лишь жертвы трагичных обстоятельств.       — Обстоятельств… — повторяет Юнги за собой, но все еще улыбается, правда считая, что Хо не был и не будет ошибкой. Он просто был и просто будет, но теперь лишь в воспоминаниях.       Юнги некуда деть руки, и даже когда скромная слеза оставляет на щеке влажный след, он позволяет ей просто упасть. Позволяет себе попросить прощения, и больше за то, что так долго к этим всем мыслям шел.       Мин не верит в загробную жизнь и не собирается начинать. Просто понимает, для чего людям все это, зачем эти ритуалы, фото, личные памятные безделушки и цветы, зачем говорить в пустоту и представлять, что исповедь — это диалог. Потому что так живым легче, так они могут двигаться дальше.       Юнги делает глубокий вдох, отступает на шаг, чтобы осмотреться и увидеть, что не с ними одними жизнь так несправедлива. Рассматривая фото чужих людей, про себя обещает принести фото Хосока, а может и пару его наград, которые где-то в опечатанных коробках, спрятанных от пыли в диване.       — В этот раз я должен попробовать сделать все правильно, — Юнги прощается с Хосоком, разворачиваясь к выходу и скользя взглядом по последнему снимку, но тут же тормозит на месте, потому что люди на нем совсем не кажутся чужими.       Он щурится, будто внезапно его зрение сильно ухудшилось, и едва дергается, когда носком ботинка задевает заполненную букетами вазу. Юнги смотрит на парня с угольно-черными волосами, фигурно пробритой бровью, всего в пирсинге, на какое-то подобие улыбки, которая все равно так очаровательна и так знакома. Он правда смотрит на Чонгука, которого не видел, кажется, целую вечность, и тоска по нему укрывает с головой, вынуждая слишком долго всматриваться в неизвестный образ. Юнги тихо произносит его имя, складывая на животе руки, будто бы обнимая себя, и правда с трудом отрывает сверкающий странным восхищением взгляд, чтобы рассмотреть людей рядом с ним.       Юнги помнит какие-то обрывки неохотных рассказов Чонгука о трагедии, что произошла с его семьей когда-то, но кто бы мог подумать, что это случилось в тот самый день. Рот Мина открывается от немого шока, стоит ему подметить известную дату, а в ушах раздается глухой звон, как эхо после удара по гигантскому медному колоколу.       — Быть того не может… — по одному взгляду понятно, каким потерянным он ощущает себя прямо сейчас.       Да, три года назад, когда все произошло, когда он ответил на звонок сбежавшего от конфликта Хосока, а в трубке чужим голосом сообщили о том, во что не хотелось верить, Юнги был не в себе. Все вокруг перестало существовать, и будто бы его собственные механизмы встали. Но он уверен, что жертв аварии не было так много. И в то время так ненавидел это, и плевать хотел на здравый смысл и ценность жизней других людей.       И теперь пальцы Юнги остервенело вбивают в телефоне ключевые слова и даты, в поиске хоть каких-то статей о произошедшем три года назад, когда-то пообещав себе никогда этого не делать. Но ему просто нужно убедиться.       Один день, похожие причины, но два разных случая в противоположных частях города. Странное и даже удивительное совпадение, от которого как-то не по себе, по телу мурашки непонятные, а в голове само собой образуется глупое «судьба». И Мину не нравятся ни эта мысль, ни другие о том, кому действительно было тяжелее: Хосоку, который, как сказали, даже не успел что-то почувствовать, или Чонгуку, которому пришлось собирать себя по частям почти заново.       Тот, кого знает Юнги, кого он полюбил, совершенно не похож на сломленного. Его паника, сковывающие движения и даже мысли страхи, с которыми они упорно боролись последние месяцы, совсем не говорят о слабости как таковой, а желание ее победить только убеждают в силе духа этого, неизвестно кем посланного Юнги Чонгука.       Из-за входящего сообщения Мин чуть не роняет мобильный с открытой статьей, где расписывают бесполезные связи пострадавших с известной пианисткой Чон Хваен, которая в тот же день заявила о прекращении своей деятельности.

«Сегодня в баре. Это твой последний шанс поговорить со мной, хен»

      Юнги зачем-то задерживает дыхание, переводя взгляд с экрана на опавший лепесток пиона на своем ботинке. Такой невесомый, безжизненный и сухой.       Действительно ли в цветах есть какой-то особый смысл?       Зато он есть в том, чтобы бежать прямо сейчас. Юнги громко пропускает ступеньки, даже не думая о правилах приличия в каком-то смысле священном месте, и проносится мимо администратора, умудрившись не сбить того с ног. Только и может в уме подсчитывать, сколько времени займет дорога до бара, где его ждет Чонгук.       Под влиянием адреналина и из-за назло отсутствующего транспорта в нужную сторону, Мин набирает номер младшего, чтобы просто попросить дождаться, но вместо гудков — строгий голос автоответчика, а в голове немая просьба.       Нужный автобус только минут через десять и раздражающая пробка, отбирающая у Юнги еще совсем не лишние полчаса. И он надеется, что именно это — причина накинувшихся головных болей, а не его все еще нестабильное состояние. И даже так он забывает проглотить таблетки, что ему дали с собой.       Чем ближе Юнги к бару, тем медленнее становится его темп. В голове путаются разные мысли, с чего начать и как подвести к тому, чтобы обо всем младшему рассказать, как смотреть и ловить на себе взгляд, который даже предугадать не получается. Мин хочет понимания, хочет переступить черту между ними или перетянуть Гука на свою сторону, наплевав на образующуюся у них драму.       Он крепко сжимает телефон в кармане, боясь пропустить возможное уведомление, и отвлекается на шум за углом. Нетрезвые разборки возле этого бара явление частое и тут нечему было бы удивляться, если бы не голос, который Юнги даже с неизвестными нотками в нем узнает без труда.       — Чонгук, хватит! — тот самый назойливый бармен пытается остановить Гука, сидящего сверху на каком-то парне, но то ли не старается, то ли правда не может противостоять.       Юнги даже не успевает рассмотреть грязную спину младшего и кровяные отметины на асфальте рядом, как имя срывается с подмерзших губ.       — Чонгук-а! — тянет он обеспокоенно и из-за шока недостаточно громко, но знает, что его услышат.       Тому подтверждение застывшая в воздухе разодранная в кровь рука и несколько пар любопытных глаз, среди которых нет тех самых.       Гук пытается встать, матерясь и хватаясь за живот, что-то лепечет, но Юнги ничего из-за собственных шагов и аффектной глухоты не слышит и не понимает, как стремительно приближается.       И когда до этого каждая минута была длиною в вечность, этот момент кажется таким молниеносным, то, как Гук, теряя сознание, падает спиной к Юнги, заставив того снова содрогнуться в приступе страха.       — Блять, Ч-чонгук, — Мин, не удержавшись на ногах, как может осторожно оседает с ним на асфальт, смотрит на заплывшее синяками лицо, грязные пятна крови повсюду, и едва сам может дышать, тряся ладонью на расстоянии в паре сантиметров, прежде чем, наконец, прикоснуться к ледяной коже, — телефон…       Юнги слеп и глух к происходящему вокруг, к тому, как отпущенные, будто не при делах, слившимися обратно в заведение бугаями парни помогают встать тоже еле живому Бому, как Тэхен, чертыхаясь, роется в карманах в поиске мобильного, и как где-то позади раздается свист Хосока, складывающийся в какую-то неуместную мелодию. Только обрывки знакомого адреса чьим-то голосом.       Юнги продолжает отчаянно тихо звать Чонгука, вытирать собравшуюся на его прикрытых веках кровь и придерживать на своих коленях, чтобы не уронить на холодную поверхность. Сердце у самого стучит с бешенной скоростью, озноб пробирает как при охватившей ослабшее тело лихорадке, как если бы сам участвовал в потасовке, причины которой ему неизвестны, да и не интересны прямо сейчас.       Тэхен потерянно топчется на месте и ощущает себя неприятно бесполезно и трусливо. Что-то похожее терзало его и тогда, когда он приходил в палату к Гуку, смотрел на едва поднимающуюся грудную клетку, на перемотанное бинтами тело, трубку, подающую кислород и прибор с неестественно хорошими показателями.       Ему не нужны проблемы с законом, ему просто не нужны проблемы, потому что наученный горьким опытом понимает, что не в состоянии с ними справиться. И никто не заметит, уйди он прямо сейчас, но ноги не слушаются, будто пустили в землю глубокие корни.       Бригада скорой помощи разбавляет пугающую тишину переулка воем сирен и своей суетой, медики просят Юнги отойти и дать им осмотреть пострадавшего, и он пытается отползти в сторону, а стеклянный взгляд прикован к безвольному Чонгуку, который вообще не реагирует на происходящее. Мин впивается пальцами в шарф младшего, что попадается под руку, и хватает его с собой, когда просят кого-то одного сесть в машину. Всю дорогу, превратившись в нечто невидимое и маленькое, Юнги теребит тряпку, наблюдая, как Чонгуку проверяют пульс и продолжают осмотр. Они что-то спрашивают, наверняка важное, кем Мин приходится парню, что произошло и есть ли у того какая-то аллергия, но он молчит, потому что ничего, черт возьми, не знает. С трудом лишь называет его имя. Голова ломится от кричащей сирены, а внутренняя истерика будто бы только сильнее привлекает личного беса по имени Хосок.       Юнги вспоминает про таблетки только потому, что просто не имеет права сейчас бредить. Он должен быть уверен, что Гуку окажут должную помощь, что он очнется и будет в порядке. Он нужен ему.       Рукой, что украшена алыми узорами, он нащупывает пилюли в нагрудном кармане куртки и с трудом проглатывает, те царапают пересохшее горло и проваливаются, вызывая неприятную заложенность в ушах. Он надеется, что те подействуют как можно скорее.       — Освободите проход! — командует фельдшер, когда машина резко тормозит.       Юнги на ватных ногах выскакивает на улицу и провожает взглядом проносящуюся мимо него толпу, долго соображая, что нужно бежать следом, но дальше отделения интенсивной терапии его просто не пускают. Медсестра просит пройти к стойке регистрации, чтобы оформить какие-то документы, и исчезает за дверью с раздражающей надписью «посторонним вход запрещен», будто специально напоминающей, что Юнги сейчас самое настоящее пустое место.       Спустя полчаса он все так же неподвижно караулит у дверей, надеясь хоть на какие-то новости, и ловит каждого, кто появляется оттуда.       — Его осматривает доктор, — тараторит девушка, — пожалуйста, пройдемте со мной.       Она чуть ли не силком утягивает Юнги за собой. Ему снова задают вопросы, как только видят, что кроме имени и даты рождения парень просто не может ничего другого написать в предложенном бланке.       — Кем вы ему приходитесь? Вы можете связаться с его родственниками? При нем нет никаких документов.       Юнги не придумывает ничего логичнее, кроме как позвонить брату своей ученицы, Чимину, о котором так часто от нее и Чонгука слышал. Игнорируя пропущенный звонок от доктора Хвана, Юнги набирает давно сохраненный номер и пытается вычленить из потока бреда в своей голове что-то вразумительное, чтобы не нагородить с испуга лишнего.       — Поверить не могу, — тянет Чимин вместо приветствия, совсем не ожидая звонка от того, кто их сам все время игнорировал.       — Чимин?       — Даже не знаю, что и думать, господин Мин.       — Чимин, послушай, — пытается перебить Юнги, подбирая верные слова. Он уверен, что даже у этого парня есть к нему претензии, и обязательно выслушает их позже, — Чонгук в больнице. Нужно… У него не нашли документов.       — Что с ним? — после короткой паузы, едва слышно спрашивает Чимин, — какая еще больница?       Юнги крутится на месте в поиске хоть одного отличительного знака и находит его на той же карточке пациента.       — «Синчон», больница «Синчон». Отделение интенсивной терапии. Я не знаю подробностей, но он подрался, — Юнги припоминает неутешительную картину стычки у бара, надломленный уставший тон голоса и окровавленное лицо Чонгука, рухнувшего без чувств в его руки, — сейчас его обследуют, но…       — Я еду.       Короткие гудки после резко оборвавшегося разговора, что кажется самым правильным, потому что говорить дальше попросту не о чем. Было бы неплохо, если бы Юнги снова кто-то направил, куда следует, потому что он теряется в действиях, как и в собственных ощущениях.       В итоге он снова возвращается туда, где последний раз видел Гука, и опускается на пустую лавочку, пытаясь отдышаться. Головная боль стихла, оставив за собой легкое головокружение, но руки, которые бы стоило отмыть от кровавых разводов, все еще дрожат, опущенные на испачканные колени.       — Где я могу найти Чон Чонгука? — еле слышно раздается за углом, и Юнги, не заметивший, как скоро пролетел беспокойный час, дергает в том направлении головой, — да, вот его документы.       Этот голос как-то искусственно выделяется среди остальных, заполняющих оживленное отделение, и держит в напряжении каждый мускул Юнги. И не отпускает даже тогда, когда эти двое сталкиваются взглядами. Чимин, в наспех накинутом пальто поверх домашних мятых тряпок, скрипит подошвой кроссовок и замирает на месте, даже толком не понимая, что именно испытывает, глядя на человека, который в некотором смысле разрушил размеренное существование его лучшего друга. И он был уверен, еще сидя в такси и подгоняя бедолагу-водителя, что накинется на Юнги с кулаками, но вся ярость куда-то исчезает. Или Юнги так жалко выглядит прямо сейчас, или сам Чимин слишком опустошен, чтобы тратить остатки своих нервов. Он протирает лицо вспотевшими ладонями и с громким вздохом садится рядом.       — Что произошло? — тихо интересуется он, косясь на перепачканные руки Юнги и вздрагивая с догадки, чья на них кровь, — кто это сделал?       — Не знаю, Чимин. Я пришел, когда все закончилось, но, думаю, Чонгук их знал. Возможно, тот парень… — Юнги жаль, что не может ничем помочь и отчего-то вспоминает про официанта, которого они оставили возле бара.       — Тот парень?       — Он вызвал скорую и, кажется, пытался вмешаться. Без понятия, — надрывный вздох, что встряхивает мутный рассудок, — черт, как же долго.       Оба поднимают взгляд к дверям, за которые им проход закрыт и, похоже, читают мысли друг друга.       — Почему ты вдруг объявился? После того, что сделал и как исчез, ничего не объяснив? Ты вообще представляешь, что с ним творилось? Я правда был настроен тебя убить, как только увижу. Знай, что у меня сейчас для этого не то настроение.       Юнги даже не удивляется тому, что Чимин знает о произошедшем и совсем неважно, в каких подробностях. Хочется объясниться хотя бы перед ним, как-то заработать возможность быть здесь, но мелодия мобильного обрывает на первом слове.       — Нравится, когда я нервничаю? Сказал же, чтобы ты отвечал на звонки, — причитает доктор Хван в телефоне, — лекарства принял? Все в порядке?       У Юнги язык не поворачивается это сказать, и он неоднозначно мычит, размышляя, стоит ли просить себе еще немного времени до возвращения, или здесь он будет бесполезен.       — С моим другом кое-что произошло… — Юнги не сомневается, что мужчина как-нибудь сообразит, о ком идет речь, — я могу задержаться на пару часов? Просто хочу убедиться, что он будет в порядке.       — Юнги, послушай.       — Обещаю, я приеду сегодня. Просто позже.       Хван мычит, взвешивая все за и против, и протяжно, словно осторожничает быть таким податливым, дает свое разрешение.       Чимину же хочется съязвить, безумно язык чешется отомстить хотя бы таким глупым образом.       — Так вы с Гуком друзья значит? — сквозь зубы цедит он, складывая на животе руки.       — Чимин…       — Что? Я только начал, Юнги. Как насчет того, чтобы оставить Гука в покое? Он не заслуживает такого обращения, точно не от тебя. Просто исчезни, если ничего не можешь ему дать взамен. У тебя же почти получилось, твою мать… — и Чимин чуть не с воем прикладывается затылком к холодной стенке, прикрывая глаза, — тебе не нужно ждать. С Гуком точно все будет хорошо, а ты можешь идти по своим делам. Ты же куда-то торопишься? Ммм, дай угадаю… К своему парню? Так вот почему бы тебе не поспешить?       Юнги кажутся все обвинения более чем справедливыми и правильными. И да, он готов исчезнуть, и навсегда в этот раз, но только если того захочет Чонгук. Как только очнется, как узнает правду, когда выслушает, и сам скажет забыть к нему все пути.       — Хосок…       — О боже, замолчи! Это имя у меня уже в печенках.       — Нет никакого парня, Чимин, — твердо продолжает Юнги, слыша, как чужое дыхание на мгновение обрывается. Он достает из кармана мятый листок бумаги и разворачивает, немного смущаясь того, что приходится оправдываться таким странным безобразным образом. Но эти слова даются не так тяжело, как было в его воображении, а может потому, что говорит это опять не Чонгуку. — Хосок умер несколько лет назад. Не справился с управлением и разбился, пытаясь увернуться от встречного автомобиля.       — Зачем ты это говоришь? Такое у тебя оправдание? — Чимину тошно от своей дерзости, поэтому извинение висит в ожидании сорваться. Он забирает протянутую бумажку, даже собственные движения не контролируя. — Что это?       — Меня отпустили сегодня, чтобы я мог поговорить с Чонгуком. Кто же знал, что опять не выйдет… — печальная гримаса и почти вечно сонный взгляд украшают его бледное лицо.       — Психиатрия? — чтобы правильно воспринимать поток новых теорий, Чимину бы не помешал бокал-другой вина. Он не успевает продолжить свой допрос, как их компанию разбавляет мужчина в белом халате и испачканной парой капель крови маске, что уже свисает с шеи.       — Родственники? — экономя свое время, коротко спрашивает он, словно вот-вот сорвется обратно.       — Его тетя не в стране, — абстрагировавшись, сосредотачивается Чимин на более важном и поднимается с места, — я его друг. Как он?       Доктор недовольно вздыхает, вздергивая плечи, и постукивает белоснежными зубами, что-то про себя решая.       — Сломано третье ребро, два пальца правой руки, — не воспринимая всерьез суеверия, показывает на себе он, чтобы его поняли с первого раза, — сотрясение и многочисленные ушибы мягких тканей. И скажите мне вот что. У вас есть документы или старые выписки? Потому что у него разрыв селезенки. Он незначительный, и мы контролируем кровотечение препаратами, но на томографии видно два старых рубца. Нам нужно быть уверенными, что не требуется хирургическое вмешательство.       Чимин в замешательстве чешет спутанные волосы, потому что меньше всего думал о таком, когда пулей летел сюда. Да и понятия он не имеет, где именно Гук хранит эти бумаги и хранит ли вообще. Но он почти уверен, что есть тот, кто наверняка припрятал копии — Хваен. Тетя, которой в этот раз все же придется сообщить о случившемся.       — Ох, черт… — щурясь, приходит в себя Пак, упираясь ладонями в бока, — т-три года назад он разбился на машине и был в коме четыре с половиной месяца. И да, вроде ему делали операцию на селезенку тогда. Я-я привезу документы. Он ведь будет в порядке?       Взгляд мужчины бегает по воздуху в скорых размышлениях, он будто делает там для про себя какие-то пометки и достает мобильный, готовый кому-то позвонить.       — В какой больнице он наблюдался? — только и спрашивает доктор.       — «Анам».       — Хорошо, — кивает он, копаясь в своих контактах, попутно вспоминая про вопрос. — Состояние тяжелое, но стабильное. Пока не определимся с дальнейшим лечением, подержим в реанимации. Он еще не пришел в себя, поэтому к нему пока нельзя, но вы оставьте свои контакты медсестре, мы свяжемся, когда…       — Нет, я останусь здесь, — упрямится Чимин, совсем неудовлетворенный ответом.       — Это может затянуться, так что нет никакого смысла. И-извините, мне нужно идти.       Юнги молча стоит в стороне и впитывает в себя каждое слово, каждую интонацию, а его сердце больно сжимается, пуская по венам колючие разряды. Мимо снует медперсонал, пациенты и такие же ожидающие и тревожные. Все вокруг, как на быстрой перемотке, их образы неразборчивые, размытые и мало интересующие, на самом деле. Сейчас ничего Юнги не интересует кроме того, как Чонгуку трудно, и он беспричинно ненавидит себя за то, что никак на это не может повлиять.       Юнги не знает, даст ли Чонгук второй шанс, даже теперь продолжает надеяться, но примет свою участь, какой бы та не была. И сможет смело это сделать только в том случае, если постарается сам. Он обязательно постарается не только ради того, кого любит до помутнения в глазах, до помешательства на спасении, которое обернулось для него в тело человека, который никак не выходит из головы с дня их самой первой встречи, но и для себя, потому что знает, что нуждается в Чонгуке, как легкие и весь организм в кислороде.       Замена?       Смешно и просто невозможно.       Чимин не успевает построить в голове план своих дальнейших действий, как чувствует слабую хватку на своем запястье и поднимает глаза с бледных замаранных пальцев на Юнги.       — Прости, что прошу тебя об этом, Чимин. Пожалуйста, ты можешь сообщить мне, когда Чонгук придет в себя?       Пак проглатывает ругательства, когда видит едва заметную мокрую пленку на покрасневших глазах старшего и ощущает его мелкую дрожь, так похожую на собственную.       — Не хочу доставлять еще больше проблем всем, поэтому должен вернуться… Но я с ума сойду, если не буду знать, что с ним происходит, — пересохшее горло нарывает, будто покрыто мелкими ранками, — пожалуйста.       Чимин сам не понимает, как устал от всего этого беспокойства, всей ответственности, которую в какой-то мере сам на себя возложил, и посылает все в далекие дали и к черту в котел. То, что будет с отношениями этих двоих, не его дело, и не ему принимать какие-то решения. Он одергивает руку, чтобы освободиться от хватки Юнги, и медленно кивает.       — Если ты обещаешь, что больше не причинишь ему боли.       — Я не могу этого пообещать, Чимин… — не способный даже врать, Юнги печально улыбается и отдает парню шарф, который не мог выпустить из рук до сих пор. Тот самый, что приятно щекотал его лицо во время первого их с Чонгуком поцелуя. — Но обещаю сделать все возможное, хорошо?       Чимин отступает в сторону, будто до этого преграждал Юнги путь, и провожает того взглядом, полным сомнения, от которого трудно избавиться вот так сразу, и надежды? Что-то похоже блестит в его глазах. И вместо того, чтобы и дальше копаться в завалах запутанной истории, Пак вспоминает про бумаги и не менее тяжелое предстоящее испытание.       Он должен обо всем рассказать Чон Хваен и как можно скорее.