crescendo

      «Так отдаленно и трудно различимо, как сквозь толщу воды, Чонгук начинает слышать противные щелчки мигающей под потолком лампы. Этот треск такой одинокий и все четче с каждым разом, с каждым вздохом какого-то приторно неестественного воздуха, что становится почти раздражающим. Спутанные после возвращения сознания мысли пытаются сформироваться во что-то, а когда не особо получается, возникает острое желание распахнуть глаза и позвать кого-нибудь на помощь. Но ни один орган не слушается, подчиненный ощущением полной изоляции, будто вокруг ни души и звать бесполезно. Будто Чонгука забыли в этой палате, словно просто некому ждать или ждать уже бессмысленно. Он снова пытается вернуть рассудок, но в голове настоящая каша, а еще – куча грязных непроглядных пятен. Он пытается пошевелить губами снова, позвать маму или отца, но не только губы — все продолжает отказываться его слушаться. Спустя минуты этого уже осознанного обморока он понимает, что к лицу что-то неудобно прижато. Это кислородная маска. А уши, кроме стука перегоревшей лампочки, ловят тихие сигналы монитора прямо над головой, и тот копирует ровное биение сердца. У Чонгука получается дернуть локтем, совсем немного, и тогда кровать тихо противно скрипит, а он словно ныряет в той воде еще глубже. Уши закладывает, а виски начинает щекотать, как оказывается, от редких слез. Монитор пищит чаще, а в голову словно втыкают длинные толстые иголки.       Чонгук вспоминает мгновение за мгновением.       Смех мамы на старую, но подходящую случаю шутку отца, его мягкий ровный бас и длинные пальцы, передающие ей очередную ванильную палочку пеперо, которыми угостил их чей-то ребенок на дне рождения тети. Гук сидит на заднем сидении рядом с мамой и пытается заснуть, чтобы не привлекать к себе угрюмому внимание, даже не пристегнутый, но сквозь дрему все равно посмеивается с ней за компанию. Но он так устал, что просто не может держать веки открытыми, а еще хочется сократить время на дорогу домой.       И, кажется, кто-то отзывается на его немую просьбу, оповещая испуганным криком женщины.       — Чонгук-а!»             Чонгук резко распахивает влажные от слез глаза, упираясь им в туманно-блеклый подвесной потолок, и едва делает глубокий вдох, как тупая боль под ребрами, будто по голове молотком, заставляет появиться на лице болезненную гримасу. Парень дергает рукой к месту, где неприятно жжется, но прикосновением делает только хуже, и он быстро понимает, что там под тонким одеялом и пижамой, на животе что-то не так. Все тело ноет от долгого лежания на спине, но желание перевернуться набок пресекается на корню все той же болью. Еще и пары минут не прошло, а Чонгук уже так сильно устал. Он оставляет попытки сделать хоть что-нибудь, роняет голову как-то слишком резко обратно на подушку и тихо стонет от головокружения и легкого приступа тошноты.       Минута уходит на то, чтобы понять, что ему некуда спешить. Полчаса на то, чтобы успокоиться. Примерно столько же времени на радость о том, что он снова видит сны, пусть и состоящие из холодящих внутренности воспоминаний. И мгновение, чтобы вспомнить, под чей голос он потерял сознание в том переулке возле бара.       — Хен! — Гук снова распахивает глаза, чтобы осмотреться.       В палате темно, и он единственный здесь. На круглом стеклянном столике рядом с креслом в противоположном углу палаты открытый ноутбук с убавленной яркостью, все еще рабочий, несколько бумажных стаканчиков вокруг него и тонкая изящная цепочка часов, когда-то подаренных отцом тете. В самом кресле, которое больше подходит для просторных гостиных хотя бы из-за своих внушительных габаритов, тоже знакомая кофта. Она Чонгука, но он знает, как тетя любит воровать его вещи и носить их дома, потому что они невозможно удобные, а парень только ворчит на нее о том, что вместо этого ей стоило бы найти мужчину.       Ни одного следа присутствия Юнги.       Гук забывается и снова слишком глубоко вздыхает, тут же несильно скуля от рези под ребрами. Он поднимает руку, чтобы наконец снять с лица неудобную кислородную маску, которая натерла щеки, покрытые синяками и ссадинами, и только сейчас видит, что запястье и два пальца спрятаны под гипсом. Он пробует пошевелить ногами и улыбается, потому что получается сделать это. И пусть он не видит той синюшной красоты на своем лице, но, по крайней мере, чувствует свое тело.       От мелких радостей продолжающейся жизни отвлекает тихий шорох двери и пока еще трудно различимый силуэт, который быстро обретает плавные очертания пианистки, чей тур Чонгук благополучно прервал своими очередными проблемами. Она выглядит уставшей, сонной и очень подавленной. На голове неряшливый пучок, на плечах безразмерная футболка, в которой та часто репетирует за роялем дома, и пижамные штаны, а в руке очередной стакан кофе из автомата, а еще скрученный в трубочку журнал, наверняка купленный там же. Она, явно о чем-то задумавшись, бесшумно проходит к столу, даже ни разу не взглянув на племянника, и Гук допускает мысль, что это дается ей очень непросто: все время о нем беспокоиться. И если бы та не успела поставить уже остывший напиток на стол, то точно бы пролила его, услышав позади слабый хрип.       — Госпожа Чон? — Чонгук всегда обращается так в шутку, когда хочет увидеть ее улыбку, но в этот раз что-то идет не так.       Хваен застывает на секунду, вздернув острый подбородок, после чего резко оборачивается, ловя на себе сверкающий в сумраке палаты взгляд, и громко выдыхает в тишину.       — Родной… Господи, Чонгук-а! — даже ее шепот звучит, как ошеломленный крик. Она быстро огибает кровать и включает настенную лампу, тут же опускаясь на колени, чтобы быть ближе к своему мальчику, — ты очнулся!       От ее ласковых прикосновений к разбитому лицу Гук непроизвольно морщится, ощущая неприятные покалывания, но та просто не может удержаться. Убежденность врачей, что Чонгук снова не впадет в то «несуществующее» состояние, никак не могли успокоить ее все эти долгие три дня, что она почти не отходит от него.       Когда она ушла со сцены театра Ла Скала в Милане, чтобы сменить платье и подготовиться ко второй части концерта, краем глаза заметила, как менеджер суетливо сбрасывает звонки, поступающие на всегда доверенный в такие моменты мобильный пианистки, и тихо поинтересовалась, кто так страстно желает с ней поговорить.       — Чимин. Мне ответить и сказать, что вы перезвоните?       Хваен нахмурила брови, пытаясь быстро подсчитать, сколько сейчас по корейскому времени, и протянула руку, прося передать устройство. Это был второй раз, когда друг ее племянника так неожиданно звонил ей, и после первого разговора с ним остался усеянный подозрениями осадок.       Она сразу поняла, что что-то не так. Ее сердце странным образом быстро забилось в плохом предчувствии, и все подтвердилось, когда парень беспокойным тоном пытался объяснить ей нечто ужасное.       На вторую часть своего выступления пианистка так и не вышла. И ей было совершенно плевать на то, чем для нее это обернется. Она села на первый же рейс до Сеула, чтобы через четырнадцать часов оказаться в больнице и быстро поднять всех на уши, лишь бы с ее ребенком все было в порядке. В ее голове творился настоящий хаос, и многим пришлось трудно, когда пытались справляться с ее непростым характером. Чимину было тяжело вдвойне, потому что несмотря ни на что, он чувствовал вину за все случившееся, хотя только с ним Хваен могла позволить себе спокойный тон и минуту передышки. Огонь в ее сердце начал гаснуть только на второй день, когда все возможное было сделано, когда врачи уже устали повторять, что Чонгуку и его жизни ничего, кроме и так имеющегося у него слабого иммунитета, не угрожает. И уже третий день, когда он неподвижно лежал в постели, с кислородной трубкой «на всякий случай» у рта, женщина начала вспоминать те невыносимые полгода, которые она провела на грани между собственной жизнью и смертью, лелея какие-то непонятные надежды.       В эту ночь она несколько часов просидела в нагретом кресле почти неподвижно, глядя на спящего Чонгука и думая обо всем и ни о чем одновременно, будто парню рано или поздно должно надоесть то, что на него так настойчиво пялятся, он откроет глаза и попросит прекратить.       Поняв, какой это анекдот, Хваен хотела сделать глоток холодного кофе, но напитка в стакане не оказалось, что и послужило поводом для небольшой прогулки по вымершему на ночь вип-отделению клиники. И она никак не могла подумать, что ее мольбы, сопряженные с тихими ударами лба о терминал автомата с напитками, возымеют хоть какой-то эффект. Но она, словно ребенок, хотела верить в такую глупую сказку, потому и пыталась игнорировать Гука, вернувшись в палату, будто в этот раз излишнее внимание каким-то образом могло помешать чуду случиться.       А сейчас она водит ладонями по лицу Чонгука, осторожно, но несдержанно, и не может перестать улыбаться и плакать, потому что он наконец-то смотрит на нее в ответ. Его веки все еще фиолетово-синие и припухшие, скрывающие красоту этих темных глаз, но ей достаточно, чтобы увидеть в них свое отражение.       — Воды, — улыбаясь разбитыми губами, тянет Чонгук, ощущая в горле неприятное покалывание, — хочу пить.       Хваен суетится, помогая племяннику утолить жажду, а позже и немного сменить позу. Она ворчит как хлопотливая старушка, продолжая спрашивать, нужно ли парню еще что-нибудь и когда совсем заговаривается, Гуку все же приходится немного напрячь связки.       — Тетя… Тетя! — он снова изображает какое-то подобие улыбки, искренне упиваясь такой заботой, — все хорошо, со мной все в порядке. Успокойся.       Женщина громко вздыхает, замирая с мокрым полотенцем в руках, которым собиралась протереть лицо и шею Гука, а потом бросает руки вдоль туловища, приходя в себя. Она наконец-то понимает, как невероятно за эти дни устала.       — Ты бессовестный, Чон Чонгук. Ты знал? — и ей все равно, что он согласно на это кивает, протягивая руку. Хваен берет ту в свою аккуратную ладонь и, коснувшись губами пары костяшек, садится на край постели. — Как можно было проспать три дня?       — Три? — и снова, если бы не отеки, то глаза парня бы приняли самую свою большую форму от удивления, — прошло три дня?       — Именно, молодой человек. Три дня, из которых я поспала только четыре часа. Это нечестно, если тебе интересно.       — П-прости, я… Ты думала о том самом? — и когда женщина кивает, осторожно зачесывая лохматые прядки гуковых волос с взмокшего лба, он поджимает губы и морщится от тянущей боли на сердце, все из-за очередного ощущения собственной никчемности, — правда, извини. И твой тур…       — Прекрати быть таким. Я же шучу, милый, — мотает головой Хваен и, наконец, может расслабленно улыбнуться, — не нужно думать о пустяках.       — Это не пустяки.       — По сравнению с тобой и твоим здоровьем, это – та еще чертова хрень, ясно? — женщина звучит уверенно и убедительно. Чонгуку почему-то всегда доставляли некоторое удовольствие те моменты, когда тетя позволяла себе опустить правила приличия, заложенные в нее родителями с самого детства. — Сколько мне нужно повторить, чтобы ты запомнил, что ни одна сцена и ни один гребаный инструмент не заменит мне тебя? Святые угодники, — выражается она уже на английском, прикладываясь губами к виску парня, — я так рада, что ты пришел в себя.       Может, Чонгук бы и сдержал слезы, но сейчас даже не старается. Не то, чтобы для него это заявление какое-то открытие, просто в такой момент он слишком уязвим. А еще, возможно, совсем чуть-чуть рад, что для кого-то он настолько дорог и необходим.       — Сколько времени? — хочет сменить тему Гук, пока Хваен подтирает редкие слезинки с его висков, — ты можешь поехать домой и…       — Ты серьезно думаешь, что я оставлю тебя сейчас одного?       — Ты устала. А еще у тебя грязные волосы, — бормочет о ерунде Гук, радуя своим настроением.       — У тебя тоже. С этим мы уж как-нибудь справимся, — кивает она в ответ, осторожно сжимая гукову ладонь, — не волнуйся. Утром приедет Чимин, чтобы сменить меня. Теперь-то я точно смогу заснуть.       Чонгук больше не спорит, потому что на самом деле не хочет оставаться в этом месте один, и уж тем более ночью. Когда тетя спрашивает о том, что же все-таки произошло, он поджимает треснувшие губы и говорит, что все это неважно и что сам отчасти виноват и, возможно, получил то, что когда-то заслужил. Его тон тихий и спокойный, будто не что-то страшное произошло, а он просто упал, и этого достаточно, чтобы закрыть неприятную тему и плавно перейти к другой.       Постель Чонгука довольно широкая, чтобы Хваен уместилась рядом с ним, похитив целую одну подушку, и устроилась так, чтобы видеть его такое непривлекательное сейчас лицо. В перерывах между разговорами женщина замечает немного отстраненный взгляд, буквально видит сгусток разных мыслей в глазах Гука, которыми тот не спешит поделиться.       — Хочешь рассказать еще о чем-нибудь? — интересуется она, ощущая, как веки начинают тяжелеть в погоне за сном и отдыхом. Чонгук не отвечает, что она расценивает, как робкое «да», и вспоминает хоть что-нибудь из того, о чем по телефону они почти не разговаривали, — кстати, ты так и не сказал, понравился ли учителю Мину твой подарок.       Мышцы лица Гука мгновенно расслабляются, а рука, которую все еще держит в своей Хваен, слегка дергается. Ему немного жаль, что в тот вечер так и не удалось взглянуть на хена, которого не видел, кажется, целую вечность. Тот появился в такой момент, и Гук, на самом деле, не хотел встречать его теми грубыми словами, которые никак не совпадают с действительностью. Он ждал его и прождал бы еще черт знает сколько, или вернувшись обратно в бар, или прямо на улице, скоро замерзая. Юнги не опоздал, но сейчас его нет, и Чонгуку совсем немного обидно. А что, если бы он правда не пришел в себя очень долго? Пришел бы к нему Юнги тогда? Ощущение дежавю, немного похоже на то, как легко когда-то оставил его Тэхен.       — Кажется, он был в восторге, — улыбка снова появляется на лице парня, потому что он вспоминает то сопливо-романтичное прощание возле такси и улыбку хена на обветренном чуть алом лице.       — Именно Юнги привез тебя сюда, но после этого ни разу к тебе не приходил. Я немного злюсь, — тянет тетя, уже прикрыв глаза. Ее голос медленно теряет цвет и губы едва шевелятся, — но Чимин сказал , что он не может по какой-то там причине. Спроси у него об этом завтра.       Чонгуку сейчас слишком сложно думать и придумывать причину самостоятельно. Дело может быть в том парне, в плохой погоде, а может в чем-то другом. В чем угодно. И в этот раз он лучше прибережет тот подаренный последний шанс на будущее.       Гук чувствует щекой размеренное дыхание тети, которая, наконец, уснула, и выдыхает в снова повисшую тишину.       — Чимин правильно сказал, что я совсем не разбираюсь в отношениях. Моя истерика теперь кажется такой наигранной и глупой, черт…       Гук бы рассмеялся, если бы не знал, чем ему это грозит в таком состоянии. Только и остается, что тоже прикрыть глаза и, вздохнув с каким-то облегчением, поддаться сну. Парня не пугает даже то, что он может снова оказаться в том страшном моменте своей жизни, в том же сне или другом, не менее кошмарном, но все же где-то внутри трепещет маленькая надежда побывать в той маленькой квартирке, в объятиях человека, с которым связана пока только неизвестность.       На утро следующего дня Чонгуку приходится наблюдать за похожей картиной, в которой главная роль уже у Чимина, взбудораженного и радостного от пробуждения друга. По тому же сценарию, он сначала благодарит небеса и еще черт знает что, а потом плавно уходит в обвинения и претензии, почему Гук вечно влипает в неприятности.       Все прерывается с приходом доктора, который долго занимается осмотром и задает так много вопросов, что голова пухнуть начинает даже у просто присутствующих. Он пускает по подведенной к венам на локте трубочке дневную порцию обезболивающего, чтобы больной мог чувствовать себя комфортно, и прощается до следующего дня, прося не спешить с резкими движениями и при малейших изменениях или неприятных ощущениях звать медсестру.       — Он ненавидит меня, — тихо тянет Хваен, когда дверь за врачом закрывается, — я хорошенько потрепала ему нервы.       — И снаружи все еще суетятся журналисты. Хорошо, что сюда у них нет доступа, — вздыхает Чимин, вспоминая парней с камерами и пару фургонов с эмблемами знакомых новостных порталов, стоящих на улице, — вы наделали шума.       Женщина жмет плечами, бормоча что-то о том, что через палату от Гука лежит какая-то беременная «актрисулька», за которой тоже может кто-то следить, просто собирает свои вещи, которые не помешало бы простирнуть, и пытается убрать волосы в более аккуратный пучок.       — Послушай, — вдруг осеняет Гука, — ты же не собираешься снова это сделать?       — Сделать что, родной? — Хваен делает вид, что не сразу понимает о чем речь, и складывает башню из пустых стаканчиков на столе.       — В прошлый раз ты исчезла из-за меня на два года.       — То было тогда, Чонгук-а, — она подходит к племяннику и тепло улыбается, проводя рукой, уже украшенной кольцами и теми самыми подаренными часами, по его спутанным волосам, — и ты сведешь меня с ума, если в этот раз я поступлю так же. Но тур я перенесу до тех пор, пока тебя не отпустят домой. До того момента я никуда не уеду. Такой вариант тебя устроит?       Чонгук доволен как ответом, так и сохранившейся улыбкой, с которой тетя покидает его палату, чтобы привести себя в порядок дома и хорошенько отоспаться.       — Мда… только посмотри на свое лицо, мафиози. Кому ты теперь такой нужен будешь? — в шутку придирается Чимин, придвигая большой стул с удобной круглой спинкой ближе к постели, — еще и руку сломал, дурачина.       — И что, собираешься просидеть возле меня весь день? — с интересом наблюдает Чонгук, ощущая, как боль в животе и по всему телу быстро тупеет из-за введенного внутривенно лекарства, — снова универ пропускаешь.       — Ты сейчас не шутишь? — хихикает Чимин, разуваясь и протягивая ноги, чтобы опустить их на край постели, наблюдая, как Гук мотает головой, — лежачих не бьют, но ты напрашиваешься. Лежи и наслаждайся моей компанией.       — А Юнги? — вдруг начинает Гук и замечает быструю смену настроения друга. И ему сложно понять, что это выражение лица значит прямо сейчас, — тетя сказала, что он больше не приходил. Ты же не врезал ему или типа того?       — Ты слишком хорошо меня знаешь, — Чимин тихо пинает Гука по спрятанной под одеялом голени, зная, что там не причинит ему боли, — если бы я не был напуган, то может быть и вмазал разок, но это же не он тебя избил, да и подрался ты, вроде как, не из-за него. Верно?       — Он сказал?       — Нет, не он. Тэхен заходил. И вчера тоже. Может и сегодня придет, — лицо Чимина все сильнее морщится в недовольстве, а тон слишком наигранный. — Бесит.       — А хен ничего не сказал? В смысле…       Чонгук не успевает договорить, как Чимин, вспомнив о кое-каком обещании, поднимается с места и пытается найти в своем пальто сотовый, заодно прихватывая и какую-ту мятую бумажку.       — Я забыл. Он просил сообщить, когда ты придешь в себя. Хочешь сам написать об этом? — Чонгук раскрывает свои все еще красные глаза в удивлении и дергается с подушки, чтобы подняться, пока Чимин не упирается пальцами в его плечи, тут же громко напоминая о наказе врача не двигаться лишний раз. — Да чего ты дергаешься?       — Ты общаешься с ним?       — Вот еще! — фырчит Чимин, усаживаясь обратно, — делать мне нечего, как с ним болтать. А ты вроде там отступиться собирался и все такое. Или я что-то пропустил?       — Я позвал его, пригрозив последним шансом. Сработало, как оказывается, — улыбается Гук и осматривается, пытаясь отыскать свой мобильный. — Думаешь, он ответит, если я напишу?       — Вряд ли, — Чимин набирает короткое сообщение сам и переводит взгляд на бумагу в другой руке — фотографию, которую нашел в разодранном пуховике Чонгука, и чувствует, как немой вопрос виснет в воздухе, — думаю, он просто не сможет.       Чонгук вздыхает специально громко, тут же ежась от боли под ребрами. Он все время забывается. Чимин поднимает взгляд обратно на друга, прекрасно понимая, что того раздражает эта бесполезная интрига, и протягивает фото к его здоровой руке.       — Это же Хосок?       Гук неосознанно хватает снимок, опуская взгляд на двух счастливых молодых людей.       — Хен видел это?       — Нет, я забрал твои вещи уже после его ухода. И знаешь, он сказал мне кое-что и, раз не просил молчать, то я могу потрепаться об этом, — за окном снова пасмурно, и Чимин невольно переводит взгляд на улицу, ловя им верхушки ближайших многоэтажек. — Этого парня нет в живых. Юнги сказал, что Хосок разбился на машине несколько лет назад.       — Что за бред.       — Я серьезно, Чонгук. Эй! — Пак ожидал чего угодно, но никак не смеха. Гук, отвернувшись, тихо похрипывает, осторожно опустив руку на живот, где все это отдается неприятным жжением. Чимин вытягивается, чтобы заглянуть другу в глаза, впервые видя такую реакцию на подобные новости, — я не успел расспросить его подробнее, но он так и сказал. И Юнги правда очень волновался за тебя.       — Ага, и поэтому сейчас его носит хрен знает где, — Чонгук не пытается обвинить старшего и не чувствует в этом что-то сверхнесправедливое. Просто он соскучился и правда считает, что в праве рассчитывать хоть на каплю какого-то внимания после случившегося.       — Вообще-то, он в больнице, — и лишь это вынуждает Гука спрятать глупую улыбку и растерять тягу к неуместному сарказму, — не смотри на меня так. Не в этой, к сожалению. Или к счастью? Он почему-то лежит в психушке, но я все еще думаю, правда ли в таких местах дают увольнительные? Сидел и тыкал меня в какую-то бумажку, из-за которой не мог с тобой остаться.       — Чимин, я ничего не понимаю. Какая бумажка? Какая психушка? Что за хрень ты несешь? — Гук опускает ладонь на глаза, в которых все немного плывет. Даже думать в его состоянии оказывается непозволительной роскошью.       — Ну, а ты не замечал за ним каких-нибудь странностей? Или… Почему обычно запирают в таком месте?       Чонгук мотает головой и просит сменить тему, потому что боль в висках с каждой секундой усиливается, и уж тем-более он не может сформулировать какой-то ответ. В голове лишь маленькие вкрапления воспоминаний, напоминающие разбросанные детали лего, на которые не стоит наступать, а на то, чтобы собрать из них что-то стоящее пока недостаточно сил.       На предложение Чимина позвать медсестру Гук отмахивается и просто пытается расслабиться, хотя в надоевшей позе это трудновыполнимо. Зато для друга такой ответ чужого тела предлагает не поднимать тему Юнги в ближайшее время. Да и сотрясение — штука серьезная, которую не стоит списывать со счетов.       Чимин меняет тему, рассказывая, какой хаос подняла Хваен своим побегом, как та издевалась над руководством больницы и больше всего над доктором, который наверняка был рад не меньше, узнав, что Чонгук, наконец, очнулся. Но меньше всего Гук ожидал услышать от болтуна о том, что они в ближайшее время возможно смогут породниться, потому что отец Чимина, как оказывается, давно неровно дышит к пианистке.       — Она не могла этого не заметить, — пожимает плечами Чимин и тихо посмеивается, потому что находит в поведении давно одинокого отца нечто ребяческое и милое, — он мотался в Европу на два ее концерта, якобы чтобы поддержать подругу с триумфальным возвращением. Ну что за сказки? Четыре раза советовался со мной, какой браслет больше ей подойдет. А когда я сказал, что кого-то вроде нее сложно впечатлить простыми безделушками, — так он называет браслет от Картье за полсотни миллионов вон, — он так на меня посмотрел, словно я для него Америку открыл. В итоге он пригласил ее на постановку в уличном театре, где играли какие-то студенты и, кажется, они хорошо провели время.       И Чимин добивается того, чего и хотел. Чонгук засыпает с легкой улыбкой на лице и, хочется верить, с отступившими головными болями. Парень тихо поднимается с места, чтобы пересесть в кресло и почитать пару пропущенных в университете лекций, пока все еще слабый и ранимый Гук мог продолжить восстанавливать силы. Чимин то и дело косится на свой мобильный, совсем немного надеясь на хоть какой-то ответ Юнги, но снова зря. Если тот действительно говорил правду, то вряд ли для такого у него вообще есть возможность.       Следующие долгие и нудные для Чонгука дни так же проходят без лишних упоминаний об учителе музыки. Однако про себя парень начинает думать может даже слишком много. Имея при себе достаточно свободного времени, он все же пытается прийти к чему-то логичному, но не знает, что чувствовать и как реагировать, когда чему-то получается сформироваться в его голове.       Он вспоминает каждую зацепившую его внимание деталь, странное поведение Юнги и разговоры того с самим собой. Такое же может быть причиной, чтобы обратиться за помощью к психотерапевту? И могли ли их отношения быть такими песчаными, чтобы старший решил не делиться чем-то столь важным? Гук совсем не уверен в том, что дело только в этом, и совсем немного расстраивается, делая вывод, что, возможно, был не таким к старшему внимательным, каким следовало бы. Слишком зациклен на собственных чувствах, какой-то жадный и эгоистичный, каким и был всегда, на самом деле.       Избалованный ребенок, который может и не просит, но берет от окружающих как-то слишком много, ничего не отдавая взамен. И какое-то жареное мясо кажется каплей в бескрайнем море. Это все, на что он способен? Чонгуку стыдно, но он хотя бы еще может испытывать подобное чувство.       Спустя неделю Гук уже самостоятельно поднимается с постели. Бок все еще тянет от двойных травм, но такая мелочь не может остановить его. В прошлый раз, когда ему приходилось заново учиться ходить, смысл был размыт, а Гук был ведомый чужими желаниями выздороветь. Сейчас же есть конкретная цель, с которой все дается гораздо проще, и одно неверное движение, заставляющее с губ срываться тихие стоны, теперь больше подстегивают, чем тянут назад к старту.       У его кровати уже не дежурят круглыми сутками. Тетя пытается вернуть расположение своего разочарованного агента, которой и пришлось разгребать за спонтанно совершенным пианисткой поступком весь беспорядок, а Чимин вернулся к учебе, что, на самом деле, давила предстоящей сессией. И каково было удивление последнего, когда, ворча на гнусного преподавателя, он заходит в палату Чонгука и не обнаруживает там его. Пак так и застывает возле пустой постели и сложенной на ней аккуратной стопкой больничной робы, держа в руке стакан с молочным коктейлем, который вчера внезапно захотелось идущему на поправку другу.       — Какого…       Чимин быстро оставляет свои вещи, чтобы схватиться за мобильный, но взглядом цепляет небольшую бумажку на тумбе возле постели.       «Пожалуйста, не сдавай меня тете. Я постараюсь вернуться до ее прихода»       — Влюбленный идиот, — ворчит Чимин себе под нос, комкая записку и бросая ту в пустую урну.       Не составляет особого труда догадаться, куда именно сорвался Чонгук. Может и не следовало говорить ему номер больницы, который красовался в шапке бланка временной выписки Мина и которой Чимин как-то умудрился запомнить, но что поделать.       У Чонгука талант заставлять людей вокруг себя беспокоиться, а лучше бы с таким успехом играл на чертовом пианино.