В темных переулках люди водятся

— Тебе пора проснуться, Ваня. — Произнёс Людвиг, сжимая руки Брагинского. — Ч-что? О чём ты?!       Брагинский испуганно подался вперёд, когда перед глазами появилась белая вспышка, а в голове появился противный писк. — Людвиг? Людвиг, что происходит?! — Юноша всё меньше видел мужчину, но всё больше перед глазами появлялся белый свет, а писк в голове усиливался. Единственное, что спасало — такие тёплые руки Шульца. — Очнись, Вань. Иначе Ольга нас убьёт.       В последний раз вскрикнув, Ваня понял, что его глаза закрыты, а сам он лежит, едва дыша от боли в груди. Брагинский приподнял ресницы, мутным взглядом скользя по комнате перед собой. Комнате?! Он же был в парке.       Юноша попытался повернуть головой, но тело лишь отдалось болью. В горле была ужасная сухость, словно Сахара переселилась к нему. — Пи… Пить, — едва слышно прохрипел Ваня, сам поражаясь своему голосу. С потолка светили яркие лампы, а писк продолжил раздражать. Внезапно к его губам поднесли стакан с водой, а над ухом послышался знакомый голос. — Oh mein Gott, я так рад, что ты очнулся.       Допив воду, Брагинский всё же смог слегка повернуть голову вбок. Его взору предстал какой-то аппарат, который и издавал писк и Шульц, который держал его за руку. — Ч… Чт… — Тихо-тихо, — раздался другой голос — более хриплый, но не менее обеспокоенный. Ваня едва сфокусировал взгляд, но, сделав это, увидел альбиноса. — Гил… — Прохрипел Брагинский и вновь глянул на Шульца, — Лю… Людвиг…       По лицу покатились слёзы, но причины этого юноша так и не понял. — Что такое? Тебе больно? Давай я позову медсестру, — спешно произнёс Байльшмидт, нахмурившись и подойдя к кровати.       Ваня отрицательно замычал и закашлялся, после чего зашипел от боли. Брагинский внимательно осмотрел место и наконец понял, что он в больнице. Грудь была сдавлена бинтами, нога загипсована, а на шею надета какая-то странная вещь. Кроме того на руке, которую держал Шульц, было множество ссадин и царапин. — Чт… По… Почему?.. — Каждое слово давалось ему с трудом и выходило слишком тихим, но братья послушно ждали и всё понимали. — Ты не помнишь? — Спросил Шульц, на что Ваня хотел ответить, но альбинос его перебил. — Старайся не напрягаться, Вань. Пожалуйста.       Юноша едва слышно угукнул, всё ещё ничего не понимая.       Он же только что был в парке с Людвигом, дрожа от того, что убил Аличе, а сейчас сам лежит в больнице и видит испуг и печаль в алых глазах, и тревогу в голубых. — Тебя сбила машина, — наконец произнёс Шульц, — В тот день, когда мы поехали ко мне… Пить.       Альбинос, услышав это, недовольно поджал губы, но лишь фыркнул, отведя взгляд. — Э…Это было… Почти две недели… Н-назад, — тихо произнёс юноша, хмурясь. Немцы переглянулись. — Ваня, это было три дня назад. Всё это время ты был в коме и… И чуть не умер пару раз… Однажды остановилось сердце и тебя откачивали. Ты разве не чувствовал?.. — Поинтересовался Гилберт, норовя сесть на место Людвига, но тот упрямо не спешил уходить.       Брагинский вспомнил, как однажды ему показалось, что его ударило током в грудь. И как до этого он едва не потерял сознание, несколько раз.       Ваня слабо улыбнулся. Значит он не убивал Аличе. Значит сёстры не оставляли его, но… Значит и с Людвигом они так и не перешли ступень «недо-начальник-недо-подчинённый», значит и денег у него нет ни на учёбу, ни на квартиру. — Тихо-тихо-тихо, Вань. Посмотри на меня. — Юноша недоуменно на него посмотрел, только потом ощущая, как раны на лице щиплет от слёз. — Что случилось? Тебе всё же больно? — Мужчина аккуратно салфеткой стёр с его лица слёзы и приулыбнулся. Людвиг бросил на него недовольный взгляд, но промолчал и всё же встал, уступая место брату. — Пойду поговорю с врачом. Если что, зовите.       Шульц вышел из палаты, а на его место приземлился Гилберт, однако не беря Ваню за руку, боясь спугнуть. — Что происходит, Вань? — Я… Пока я был в коме… Мне снились… Некоторые вещи… Словно ничего и не произошло, а я не пострадал от аварии… Во сне у меня прошло почти две недели… — Брагинскому стало легче говорить, хоть горло всё ещё ссаднило. — Поэтому ты так расстроен, да? — Усмехнулся альбинос, разглядывая покалеченного юношу. — Да… В какой-то степени… — Ваня задумчиво замолчал, — Гил… — Ja? — Тот поцелуй… — Неловко начал Брагинский, — Он… — Извини за него, — Спешно произнёс Байльшмидт, — Я просто хотел тебя успокоить и… Вот…       Ваня посмотрел ему в глаза, где плескалось самое настоящее раскаяние и тревога, после чего улыбнулся, с трудом коснувшись его руки пальцем. — Спасибо тебе. Правда. Спасибо. — Гилберт аккуратно взял его руку в свою и погладил большим пальцем. — Звонили твои сёстры… — Ваня нетерпеливо на него глянул, ожидая продолжения, — Мы им ничего не сказали. Не хотели волновать. Люд сказал, что ты потерял телефон, а сам дома… — Мужчина глянул на дверь, — Не переживай, они у вашего дедушки.       Брагинский счастливо улыбнулся и расслабленно прикрыл глаза. — Посидишь немного со мной?.. Я… — Не бойся. Посижу пока ты не заснешь.       Ваня вновь улыбнулся, слегка сжав чужую руку и погружаясь в сон. Юноша боялся, что очнётся не здесь, а в том самом парке или, не дай Бог, в тюрьме. Боялся. Но нежные и едва ощутимые поглаживания альбиноса успокаивали.       Гилберт смотрел в окно, бездумно гладя руку Вани. Дверь позади открылась и послышались шаги. — Не с врачом ты говорил, — не отрываясь от своего дела, произнёс старший. — Мешать не хотел. Ты же так и норовил его коснуться, — произнёс Шульц, сложив руки на груди, — Что с тобой, брат? Откуда такая сентиментальность? — Откуда такой пофигизм? — В тон ему спросил Гил, наконец повернувшись, — Тебе всё равно, что он умереть мог? — Нет. Не всё равно. Просто я сдержаннее.       Байльшмидт встал, отчего Ваня недовольно сморщился, и направился к брату. — Всё. Я не хочу об это говорить. Поехали домой.       Альбинос направился к выходу, не заметив переживающего взгляда Людвига, направленного на спящего Ваню.

***

      Врач доставал Брагинского с самого утра, всё время интересуясь о его самочувствии и о том, что тот помнит. В ходе этого допроса выяснилось, что амнезии, даже частичной, у него нет; мысли были немного мутными и спутанными, но, в принципе, всё хорошо. Не считая одного сломанного ребра, ноги, поврежденной шеи и множества царапин и синяков.       Юноша же в ответ доставал его вопросом о том, когда наконец сможет приехать домой. Вскоре доктор всё же сдался и рассказал, что через пару дней, при хорошем самочувствии, он сможет вернуться к себе. Ваня успокоился и порадовался, после чего начал смотреть мультики по телевизору, скучая по сёстрам и немцам.       Однако сегодня был рабочий день, а значит Людвиг, чувства к которому не прошли, не придёт. Насчёт Гилберта же Брагинский не был уверен. Альбинос слишком уж непредсказуемый.       По поводу чувств к Шульцу Ваня тоже думал. Всё, что теплилось у него в груди — ненастоящее, ведь он влюбился в собственную иллюзию. И от этого было очень и очень больно. Он сам придумал себе идеал. И теперь смотрит на настоящего Людвига как на идеального. Но это не так. Судя по его взглядам, Шульц не так уж и беспокоится о нём. — Hallo! — Раздался голос Гилберта, а после зашёл и сам альбинос.       Юноша аккуратно повернул к нему голову и улыбнулся. — Hallo Herr Beilschmidt, — Произнёс Брагинский, под немного удивлённый взгляд мужчины. — Ты всё же говоришь по-немецки. Прикольно, — ухмыльнулся Гилберт, сев около кровати. — Чувствую себя зверушкой, — закатил глаза юноша, по-немногу возвращая себе былую язвительность. — Разве что цыпой. На большее не тянешь, — насмешливо протянул альбинос. — Ну спасибо. Утешил, — фыркнул Ваня с улыбкой, — Чего припёрся? — А ты как всегда дружелюбен. — Ну извини. Обнять не могу. — Должен будешь.       Они несколько секунд серьёзно смотрели друг другу в глаза, а после засмеялись: Байльшмидт — странно ксексекая, а Брагинский тихо и едва слышно. — Вот юморист, а, — Всё так же сквозь смех проговорил Ваня. — Смех продлевает жизнь. Тебе вообще нужно ржать не переставая.       Байльшмидт усмехнулся и показал юноше его телефон. — Люд передал. Он на работе и вряд ли зайдёт. Разве что вечером. И да. Он оформил тебе больничный.       Брагинский дрожащей рукой взял немного разбитый телефон и улыбнулся. — Спасибо. И тебе тоже, Гил… — Юноша замолчал, а после спросил: — Как думаешь, стоит Оле говорить, что меня машина сбила?.. — Скажи. Она же потом приедет. И что ты ей скажешь? «Ой, у меня тут немного рёбра сломаны, да и вообще машина сбила. Извини, забыл сказать»? — Ладно-ладно. Ты прав, — закатил глаза Ваня, — Разблокируешь пожалуйста?.. Я быстро, честно!       Байльшмидт кивнул и ввёл пароль, названный Брагинским. — Милое фото. А эт чё за мелочь? — Это моя сестра, — усмехнулся Ваня. — Суровая. — А то.       Они вновь засмеялись, а немец уже залез в контакты. Там он увидел много интересных, на подобии «Мразь», «Ублюдок», «Кролик». Самое неожиданное, что под «Кроликом» был записан его номер. — «Кролик»? Серьёзно? Почему? — Немец недоуменно выгнул бровь, тактично пропуская номер Франциска и едва не удаляя его. — Кролики часто белые. И глаза у них красные. Прям как у тебя.       Гилберт насмешливо фыркнул и набрал номер Ольги, после чего подал юноше. — Я выйду. Схожу пока кофе попью. Минут через двадцать приду.       Ваня согласно угукнул, с бешенным сердцебиением слушая гудки. Немец вышел, а он очень боялся, что эта часть ему не приснилась и девочки действительно не хотят его видеть и слышать. Однако все сомнения развеялись как только послышался такой родной голос Ольги. — Да, Ванюш? — Оленька… — Дрожащим голосом произнёс юноша, — Извини… За всё! За все проблемы! Обе простите!       Девушка на том конце провода напряглась и отвлеклась от помешивания борща. — Ваня. Что случилось? — Я… Меня машина сбила… — Тихо произнёс Брагинский, словно нашкодивший ребёнок. Тишина начала давить, а потому юноша позвал сестру. — Когда?.. — По её голосу было слышно, что Оля едва сдерживает слёзы. — Я… Я сам ещё не до конца понимаю… Пару дней назад… — Как ты? Только честно, Иван! — Строго произнесла она. — Нога сломана… — И? — И ребро… Вчера из комы вышел…       Юноша услышал звук упавшей ложки и тихий всхлип, а после и обеспокоенный голос Наташи. — Оленька, я… — Мы приедем. Завтра же выезжаем. — Утерев слёзы, сказала девушка, погладив обеспокоенную младшенькую по голове.       Всё оставшееся время они разговаривали по душам. Сначала с Олей, а после и с Наташей. Лишь спустя час они отключились, а Брагинский со счастьем в глазах посмотрел на ехидного альбиноса. — «Не долго», говоришь?       Ваня закатил глаза и подал ему телефон. — Сейчас есть проблемы важнее… Ich kann nirgendwo leben, Kaninchen*… Я же за квартиру не заплатил… — Обреченно простонал Брагинский. — Я поговорю с Людвигом, цыпа. Думаю, он разрешит тебе некоторое время пожить у нас. — Я не хочу вас напрягать… — Цыц, — Гилберт сунул ему в рот конфету и заговорщески подмигнул, — Жуй и молчи, цыпа. Жуй и молчи.