В темных переулках люди водятся

      Шульц задумчиво глядел на бутылку пива, стоящую перед ним и едва слышно постукивал пальцами по столешнице. Гилберт, сидящий перед ним уже около двадцати минут, лишь вздохнул и подпёр голову рукой, не понимая, что случилось с его братишкой. Вернее он даже спрашивал об этом, но Людвиг упрямо молчал. Точнее не слышал, ибо слишком уж сильно погрузился в свои, судя по всему, отнюдь не весёлые мысли. Хотя откуда им взяться, когда вокруг столько всего, внезапно навалившегося. Вернее свалился лишь Ваня, а за ним уже всё остальное. — Знаешь, Люд. Если ты наконец соизволишь рассказать, что с тобой, то может я смогу помочь. Младший немец вздрогнул и удивлённо уставился на брата, едва не расплескав пиво. Голос брата показался неожиданно громким, но именно он и вытащил Людвига из его раздумий. — О Боже. Ты давно тут сидишь? — Довольно-таки, — ухмыльнулся альбинос и забрал у Людвига бутылку, делая из неё глоток, — Чего случилось-то? Шульц слегка нахмурился, а после потёр переносицу, думая что и как сказать. Посвящать Гилберта в свои душевные терзания не хотелось от слова «совсем», но на то он и старший брат, чтобы слушать, выслушивать и помогать, так? — Это всё Ваня… Он… Он признался, что я ему нравлюсь. Гилберт вскинул брови и махнул рукой, мол продолжай, но Людвиг молчал. — И всё? Ты серьёзно? А в чём проблема то?       Байльшмидт не понимал причины таких раздумий. Что плохого в том, что тебе признался в симпатии довольно красивый и миловидный юноша? Можно было бы подумать, что проблема в том, что он как раз-таки юноша, но, насколько Гилберт знал, у Людвига не было проблем с принятием себя и своей ориентации. Хотя бы потому, что он обычно не думал ни о чём, что было бы связано хоть как-то с отношениями, предпочитая сосредотачиваться сначала на учёбе, а потом и на работе. — Я… Я не знаю, что к нему чувствую… — Наконец отозвался мужчина, проведя по горлышку новой бутылки пальцем. — Мы проводили с ним не так много времени… Но… Не знаю… Я ничего не понимаю… — Людвиг запустил руку в волосы, слегка сжав их. В голове была каша. Причём переваренная и слипшаяся в один большой и невкусный комок смутных предположений и мыслей. — Это нормальное состояние для тебя, — хмыкнул Гилберт, отпивая из горла под недоумевающий взгляд брата, — Что? Ты же у нас не особо в чувствах разбираешься, — пожал плечами альбинос.       Шульц вздохнул ещё тяжелее. Что верно, то верно. С чувствами и их пониманием у него всегда было немного напряжено. — Ну вот скажи. Что ты почувствовал, увидев его в первый раз? — Всё же решил помочь Байльшмидт. — Раздражение и опасение, — не задумываясь произнёс немец. Гилберт запнулся. — А… Э?       Людвиг покачал головой и невесело усмехнулся. Он же вроде не рассказывал брату о первой встрече с Брагинским. Тогда понятна причина его недоумения. — Я его в первый раз на улице встретил. Он одет как гопник был и настойчиво желал со мной познакомится и даже обрезком крана угрожал. — Ваня?.. — Ваня. — Охереть.       Мужчины отвлеклись на переваривание информации и на собственные мысли об этом. Гилберт откровенно не понимал, как этот беспомощный и наивный паренёк мог угрожать такому большому и сильному Людвигу, да ещё и так, чтобы тот даже опасался. — Ладно, — Байльшмидт покачал головой, отчего услышал в свой адрес недовольное чириканье Прубёрда. — Ой, ну прости. Сам тут развалился! Так вот, — Гилберт обратился к брату, — А потом? — Что «потом»? — Что ты почувствовал при следующей встрече? — Ну… Эм… Смятение? Типо, он же пришёл весь такой бледный, замученный, но всё же пытался делать вид, что он уверен в себе. — Так. Уже лучше. — Байльшмидт сделал большой глоток пива, — Ты помог ему с работой. Почему? — Потому что Ольга попросила. — А почему ты её послушал? — Она много для меня сделала. Работает-то не первый год со мной. Я ей должен, вот и помог. Видел бы ты как она радовалась. — Хорошо, — кивнул Гилберт, понимая, что ничего не хорошо. Пока что у брата не нашлось и зародыша тёплых чувств к Брагинскому. — Почему ещё ты с ним возишься? — Чтобы это не делал ты, — пожал плечами Людвиг и отпил алкоголя. Байльшмидт фыркнул. — Да и хочется ему как-то помогать, знаешь ли. Он же ребёнок ещё совсем. Смотреть жалко на то, как он убивается.       Гилберт неопределенно повёл плечами и поджал губы, смотря на задумчивое лицо брата. Смотреть на Ваню и впрямь было жалко. Поэтому он и старался не контактировать с ним, либо делать это как можно меньше, но все его попытки разбивались или о его грустное лицо, или просто о какие-то случайности, благодаря которым они вновь встречались. — Понимаешь… Чёрт… Я совершенно не знаю, что чувствую к нему. С одной стороны — ничего. С другой — я хочу о нём заботится. А почему — не знаю. Понимаешь?.. — Неа, — произнёс Байльшмидт и тихо засмеялся, — Странно у тебя всё, Люд. Тут два варианта: либо он тебе нравится и ты соглашаешься попытаться с ним встречаться, либо отвергаешь бедного ребёнка. — Чёрт… — Да? — С улыбкой отозвался Гилберт. — Да не ты, — отмахнулся Шульц. — Наверное… Думаю, что всё же он мне немного нравится. — Аллилуя! — Неожиданно воскликнул альбинос и всплеснул руками, — До моего братишки наконец допёрло! Ну ты и тугодум, Люд. — Да иди ты.       Байльшмидт наигранно оскорблённо фыркнул и отвернулся. Он тут помогает, а его ещё и посылают. Ну никакого уважения у этого нового поколения нет. — Позвони ему. Точно же распереживался там весь уже, — успокоившись, произнёс Гил и даже услужливо подал брату его телефон. — Спасибо.       Шульц набрал Ваню и вздохнул, ожидая, когда тот возьмёт трубку. Гилберт подбадривающе улыбнулся ему и жестом показал, что уйдёт покурить. Людвиг кивнул и хотел что-то сказать, на на том конце послышался знакомый голос. — Да? — Ох, эм… Ольга, здравствуй. — Здравствуйте, Людвиг, — судя по голосу, девушка тепло улыбнулась и, как это всегда бывало, неловко сжала рукав или серёжку. — Я сейчас Ванюше трубку дам. Подождите пару секунд, хорошо? — Да… Да, конечно, Оль.       В трубке послышались какие-то шумы и тихий и быстрый разговор брата и сестры, закончившийся другим голосом с фразой «Ну чего ты как баба-то, а, Вань», в ответ на что Брагинский лишь обречённо простонал «Наташа-а» и всё же соизволил взять трубку. — Алло. — Робко произнёс Ваня и что-то шикнул всё той же Наташе, которая, видимо вновь пошутила про брата. Людвиг отметил, что это, судя по всему, отличительная черта большинства братьев и сестёр — шутить друг про друга. Особенно в неподходящие моменты. — Да… Эм… Здравствуй. — Шульц замолчал, слушая сбивчивое дыхание на том конце. — Здравствуй… — Эхом повторил Брагинский и Людвиг был на все сто процентов уверен, что тот в нетерпении прикусил губу и так же, как и Ольга, теребит рукава. Эта привычка одновременно и раздражала и умиляла немца. Почему? Он не знал, но Брагинская поняла это ещё в первые месяцы работы и потому старалась искоренить это, что, к слову, не очень хорошо у неё получалось, а Ваня и вовсе не пытался. — Мы… Кхм… Я подумал над тем, что ты сказал… — И? — Нетерпеливо перебил Ваня, отчего Шульц лишь усмехнулся, — Извини… — Ничего страшного… Так… Так вот, ты… Ты… Эм… Был бы не против… Ну… Не знаю… Встречаться со мной?       Шульц был готов дать себе подзатыльник за такое поведение. Ну вот чего он ведёт себя как мальчишка? Даже Брагинский вчера признавался ему куда более смело, а он тут мнётся.       Отчего-то произнести это было очень сложно и сделал он это почти через силу. Судя по всему его проблема с выражением симпатии куда больше, чем он думал. — Вань?.. — Осторожно спросил Людвиг, поняв, что тишина затянулась. — Да… Да, прости, — немец был готов поспорить, что юноша сейчас виновато улыбается. — Конечно я согласен. Шульц немного неловко улыбнулся, на что вернувшийся Байльшмидт фыркнул. В трубке вновь воцарилось молчание, отчего Гил ещё и глаза закатил и забрал телефон. — Дарова, цыпа. У него мозги перегрелись и винда слетела, так что пока я с тобой поболтаю. — А ты как всегда готов помочь, — усмехнулся Ваня, — Тоже мне. Рыцарь нашёлся. — Не дерзи, — цокнул альбинос. — Слушаюсь и повинуюсь. — Так бы всегда.       И вот опять. Гилберт не хотел вмешиваться в разговор брата и его новообретенного парня, но почему-то опять сделал это. Хотя тут нет никакой тайны. Ваня забавен и лёгок в общении, отчего его компания становилась приятной и желанной.       Людвиг всегда внимательно смотрел за их беседами, как и сейчас, на самом деле. Пытался что-то почерпнуть, запомнить, как общаться вне работы, как делать это менее официально. Но получалось у него не очень. И тогда Шульц задавался вопросом: что вообще привлекло Ваню, этого молодого и импульсивного мальчишку, к нему? Наверное как раз-таки то, что он молод и импульсивен, а потому не особо задумывается и просто идёт на поводу у своих чувств, не разбираясь в них и не анализируя. Возможно из-за этого Людвиг даже немного завидовал ему.       В это время Гилберт с телефоном уже ускакал куда-то, отчего Шульц лишь вздохнул и убрал со стола последствия их раздумий, а вернее пустые бутылки. Людвиг прекрасно понимал, что брат не станет теперь как-то лишний раз подавать причины для ревности Вани к нему. Не тот он типаж, чтобы отбивать кого-либо у своей родни.       Шульц слабо усмехнулся от чувства смутной победы. Именно его Брагинский признал для себя надёжной опорой и именно его он хочет видеть в своей жизни, а не Гила, с которым у них изначально не могло ничего быть. Брат так же как и Ваня слишком импульсивен, а потому это ни к чему хорошему бы не привело. Мальчишке нужна сдерживающая сила, которая бы не позволяла ему влезать в неприятности или ещё что-то. А с Гилбертом они бы скорее наплодили новых проблем и пришли каяться и просить помощи именно к нему. А Шульц никогда не был альтруистом. И, наверное, это была одна из причин, по которой он не мог понять себя. Альтруистом-то он не был, а Ване помогал просто так, за простое «спасибо» от него и его сестры, которая, впрочем, благодарила куда больше чем сам Брагинский.       Вновь упиваясь чувством победы и того, что он обрёл больше, чем брат, Людвиг ушёл к себе в комнату. Возможно его поведение покажется эгоистичным, но Шульц с детства старался переплюнуть Гилберта. Несмотря на то, что отец всегда хвалил его и ругался на брата за его безалаберность, Людвиг чувствовал, чисто подсознательно, что Гил способен на большее, но просто вредничает и потому не хочет что-либо делать. Это раздражало и злило Шульца. А потому он прикладывал все усилия, чтобы в первую очередь доказать самому себе, что он ничуть не хуже старшего брата, а может даже и лучше. И теперь, когда его план, который содержал в себе пункты «иметь хорошую работу», «обзавестись семьёй» и некоторые другие, начал исполнятся, Людвиг чувствовал себя удовлетворённым.       Гилберт же никогда не думал ни о чём подобном. Он искренне любил младшего братишку и заботился о нём, учил чему-то новому и просто помогал. Да, Байльшмидт и впрямь умел многое, но он сложил всё это на не менее способного Люда, который из кожи вон лез, лишь бы доказать всему миру, что он ничуть не хуже. А Гилберт и тут ему помогал: не старался в школе, не помогал отчиму с бизнесом и вёл разгульный образ жизни, с единственной поправкой на то, что, несмотря ни на что и ни на кого, он поможет младшему брату. И Байльшмидт был счастлив. Счастлив видеть, как у Людвига всё получается.       Единственное, что огорчало Гилберта, так это смутное осознание того, что мама не была бы рада видеть, как один сын упускает все свои возможности, лишь бы второму было хорошо. Но в такие моменты Байльшмидт вспоминал, что обещал матери заботиться о Людвиге несмотря ни на что. А для него обещания, сказанные человеку на его же могиле, были крепче остальных.       Но потом появился Ваня. С этими его большими и странными глазами, растрепанными пепельными волосами и чарующей улыбкой. Брагинский прочно поселился у него в голове. Его история прочно поселилась у него в голове. Наверное, если бы не тот их поход в бар и не откровения Вани, Гилберт бы и не запомнил печально-хмурого мальчишку, работающего на брата.       Но Брагинский чем-то напоминал ему себя в двадцать пять. Когда он встретил чудесную девушку, которая мечтала стать модельером и имела обворожительную внешность и смех. Ироничным ему казалось и то, что имя у неё означало «Бог — есть совершенство». А для него, когда-то до ужаса набожного, совершенством стала она, её зелёные глаза и буйный нрав. О последнем он узнал, когда посреди ночи завалился к ней пьяным вдребезги, а она чуть не избила его сковородкой. Возможно Байльшмидт просто напридумал себе то, чего не было и потому потом страдал, но ему и впрямь казалось, что она так же что-то чувствовала к нему, а потому старался добиваться. Но оказалось, что она любит другого, а Гил для неё лишь закадычный друг, которого иногда можно побить сковородкой.       Да, ситуация не такая, как у Вани, но Байльшмидту тоже было больно. Вот они и нашли тогда утешение друг в друге и в алкоголе. И Гилберт не хотел, чтобы Ваня страдал и убивался как он. А потому поддерживал и пытался свести со своим братом, дабы убить двух зайцев сразу.       Вот и сейчас, сидя на подоконнике на балконе, Гилберт убеждал Брагинского, что театральный — далеко не предел мечтаний, что этот вшивый ВУЗ не достоин того, чтобы Ваня гробил себя и своё будущее. Тот протестовал, яро доказывая, что нужно идти к своей мечте и не сдаваться. — Ты прав. Но не сейчас. Подумай о себе. О сёстрах в конце концов. От того, что ты пытаешься решить проблемы с этим ублюдком, никому не становится лучше, а он лишь наслаждается всей этой ситуацией! Ты же понимаешь, что сейчас, если ты заплатишь ему деньги, то да, он пустит тебя учиться дальше и в первое время всё будет чудесно, но потом он вновь начнёт шантажировать тебя и тебе придётся с каждым разом платить всё больше и больше, пока в конце ты всё же не будешь вынужден ещё и переспать с ним. Ты хочешь этого? — На том конце молчали, обдумывая слова Гилберта, — Сомневаюсь, что ты подстилка, Вань. Так что берись за голову, забирай документы, шли этого ублюдка нахер и поступай в другое место. Куда ты там раньше хотел? — На журналиста… — Тихо ответили ему. Байльшмидт довольно усмехнулся. Если Ваня отвечает и не протестует, значит мысленно он уже согласился с его словами. — На журналиста… Очаровательно. Ты будешь прекрасным журналистом. А потом, если захочешь, пойдёшь в свой театральный. Но у тебя уже будет профессия и, если что, ты сможешь заработать денег на эти взятки.       Ваня тяжело вздохнул и замолчал. Гилберт тихо праздновал победу. Он ещё во время проживания Брагинского у них несколько раз поднимал эту тему, на что Ваня лишь недовольно фыркал и огрызался, чего, правда, с каждым разом становилось всё меньше. — Я рад, что ты меня понял.