Познай Грех свой.

ДЖОН ЛОНГМАН

Наша жадность заставляет нас преследовать одновременно такое множество целей, что в погоне за пустяками мы упускаем существенное. © Ф. Ларошфуко

Мы хотим всем завладеть, как будто у нас есть время всем обладать.

© Фридрих II

***

      На уроке вместе с Грэмом и Глорией, однако, не было ещё одного ученика, старого и верного друга Грэма, а также юноши, который года два назад стал обучаться дистанционно… И зовут его Джон Лонгман. Громкое имя, не правда ли?       Солидный русый и сероглазый парень, держащий себя особняком в отношении многих людей и вещей, зачастую вместо учёбы занимается работой. Две смены в шикарном бизнес-центре под должностью заместителя директора по спонсорству и бухгалтерии — казалось бы, как этого мог добиться обычный совершеннолетний мальчуган, ещё не видавший толком жизни? Джон всё-таки смог. И именно он устроил через свои связи в этот же центр Грэма, пускай и не на самую внушающую должность.       В тот вечер, когда нашим героям рассказывали о Грехах, Милтон не явился на работу, чем вызвал негодование у Джона. Так как он был ответственен за своего товарища, начальник Грэма всыпал немало русоволосому за отсутствие работника. Лонгман терпеть не мог халатного отношения к работе ни от кого, даже от своего близкого окружения, именно поэтому после того, как он выслушал очередную нотацию, он поспешил позвонить пропащему юноше.       — Грэм, не мог бы ты мне объяснить, где ты сегодня пропадаешь?       — Прости, Джон, — проговорил немного хриплым, не то заспанным, не то даже заплаканным голосом Милтон. — Занялся домашкой, бро. После нехорошо себя почувствовал и лёг.       — Ты и домашкой? Впервые от тебя подобное слышу, — недовольно фыркнул Лонгман. — В любом случае, впредь заранее предупреждай о подобном. Я не собираюсь терпеть из-за твоих решений нагоняи от твоего начальника.       Грэм, словно рыкнув, грубо ответил:       — Лонгман, дружище, не еби мне мозг. Знаю я. В следующий раз буду тебя обо всем оповещать. Прямо как девушку ревнивую, ей-богу.       — Думай, с кем и как говоришь, Милтон.       Несмотря на напряжённый и грубый разговор, оба спустя несколько секунд прыснули. Во многом Грэм и Джон были очень схожи: оба упрямые, холодные и непроницаемые, с грубым и острым языком. В общем, юноши со сложным внутренним миром. И это их крайне сильно сближало, так как только они могли понять друг друга и не разругаться в пух и прах.       — Ты там до поздна случаем сидеть не собираешься? Я не думаю, что Зои тебе послушно кинет домашку.       — Мне осталось меньше двадцати минут, Грэм.       Милтон издал тяжёлый вздох, а затем устало проговорил в трубку:       — Деньги не решают всё, бро. Давай себе хоть немного отдохнуть. Да и помни: через год уже выпускной, экзамены, все дела. Долго ещё будешь хер пинать и забивать на учёбу?       Джон промолчал, обдумывая слова друга и свой дальнейший ответ. Учёбой он и в правду мало занимался: времени попросту не хватало. Мало того, что у него было две смены, хоть и не сильно долгосрочные, так ещё и куча работы дома на руках в виде бесконечных бумаг и домашних заданий с онлайн-серверов в виде интернет-образования. Обычный статичный ученик не выдержал бы такой нагрузки, но Лонгман переживал это спокойно и невозмутимо, как будто бы мужчина с сорокалетним стажем.       — Ты говорил, что домашкой сегодня занялся. Какой?       — Да там задали нам некую творческую работу, насчёт смертных Грехов…       — Тема интересная. Ты какой Грех взял? Хотя, стой, — быстро протараторил Джон, а затем, щёлкнув пальцами, выдал: — Гнев?       -… Ну и сука ты.       — Я прав.       Грэм издал басистый смешок.       — Бери Жадность. Она тебе к лицу.       — Никогда особо не считал себя жадным человеком. Хоть я и понимаю, о чём ты.       Милтон ещё в начале их крепкой дружбы заявлял, что Джон «та ещё жадная сволочь». Впрочем, так и было: он не стремился к богатствам, сидя на одном месте и крича «хочу это! Хочу то!». Он работал, не покладая рук, справлялся со всем самостоятельно, стремился всё к большим и большим вершинам… Может, пора остановиться? Нет. Надо больше. Именно так он и думал. И характеризовалось это тем, что Лонгман хотел всего, даже невозможного, и считал это своей жизненной целью. Стать лучшим во всём, успешным во всём, достаточным во всём, нужным всем и во всём. Хотя ту же учёбу он зачастую упускает из виду: ему, мягко говоря, бывает на неё всё равно. Джон, однако, является крайне смышлённым, умным и практичным юношей, для своих-то годов.       — Ладно, иди на упокой, Грэм. А я заканчиваю работу и иду домой.       — Спасибо за пожелание сдохнуть, дружище.       Усмехнувшись, Джон коротко попрощался с Милтоном и сбросил звонок. После этого он закончил дела с оставшимися важными документами, отнёс их главному по отделу спонсорства, и со спокойной душой направился к парковке, где стояла его машина.       Парень лет с четырнадцати пошёл на курсы вождения, в шестнадцать уже получил на руки права, а в восемнадцать, около двух месяцев назад, на накопленные деньги купил себе неплохую BMW чистейшего серого цвета. Многие смотрели на Лонгмана и с завистью думали, как он мог добиться подобного в свои жалкие восемнадцать годков. Кто он? Сын богача? Король? Кто же?       На эти взгляды Джон реагировал холодно и даже с неким презрением. Про людей, кто искоса смотрел на более успешных и плевал им в спину, он говорил: «Вместо того, чтобы грязно обсуждать других, подними свой зад и добейся всего сам. Нет ничего невозможного, так и ты сделай невозможное и замарай руки».       Тема про Грехи, о которой мельком заговорили они с Грэмом, всю дорогу не выходила из головы Джона. Ему нравились подобные рассуждения, парень частенько философствовал об этом с другими. Многие за это воспринимали его занудным и слишком глубоко смотрящим. Но Лонгман не понимал людей, которые наплевательски относились к теме Грехов. Все люди — грешники, и они отвергают свою сущность? До смешного противно. Так он думал.       Сам Лонгман не отрицал, кто он. Жадность, алчность, скупость — у всего этого своё понятие, и это всё неплохо комбинировало в его характере. Стоило ли бороться с этим? Он не знал. Вроде спокойно живётся, зачем менять себя ради людей, которым ты никогда не будешь стабильно нравиться?       Не успел русоволосый выйти из своих мыслей, как он уже подъезжал к парковке своего дома. Быстро припарковавшись и «закрыв» машину, он широким шагом дошёл до высокого здания, прошёл через стеклянные двери. Внутри он встретился с охранником, который точно так же одаривал его взглядом из-под бровей и задумчивым выражением лица. Тому было лет пятьдесят, не меньше, и Джон всё усмехался тому, как долго он живёт под «титулом» охранника.       — Здравствуйте, мистер Лонгман.       — Добрый вечер.       Джон собирался свернуть к лифтам, как вдруг охранник снова подал голос:       — Тут какая-то девочка опять приходила. Верно, пошла к вашей квартире.       Лонгман цокнул языком. «Опять она», — подумал он, однако на его лице, к его же изумлению, заиграла лёгкая тёплая улыбка.       — Спасибо, что предупредили.       Он уже понимал, что около дверей в родное гнёздышко его ожидает надоедливое, настырное, глупое существо. Маленькая девчонка, лет одиннадцати, с постоянно широкой улыбкой на лице, сияющими большими глазами и высоким голоском.       Как он не любил её присутствие. Но в то же время как он хотел её видеть.       Оказавшись на своём этаже, он ловко, едва выйдя из лифта, свернул в сторону квартир и, наконец, встретился с гостьей.       — Тебя не учили оставаться дома поздно вечером?       Девочка, что сидела на пуфике недалеко от двери квартиры, с короткими блондинистыми волосами, приятной бледной кожей, покрытой множеством веснушек, подняла взгляд кристальных серых глаз на подавшего голос Джона. Через пару секунд её аленькие губки расплылись в широкой улыбке:       — Братик!       Она быстро вскочила с пуфика, летящей походкой подбежала к Лонгману и крепко обняла его, обвив его талию руками. Она была ростом намного ниже Джона, но всё же могла утыкаться носом ему чуть ниже центра груди. Сам Джон никогда не любил подобных ласк, но его руки уже на автомате легко легли поверх плеч девочки.       — Давно сидишь тут?       — Всего-то полчаса.       — Зачем так рано приходить? Я же просил, звони мне, — вздохнув, он всё же отодвинул сестру от себя и прошёл к двери, попутно доставая из своей сумки ключи. — И вообще, не будет ли мама против твоего постоянного позднего отсутствия?       — Они с папой зачастую стали по четвергам ездить в ресторан. А там и в отель. Ну, а там ты сам понимаешь…       Лицо Джона невольно скривилось.       — Откуда ты это знаешь, мелкая?       — Мама с папой сами это обсуждали накануне в гостиной.       — Подслушивать нехорошо, дорогуша.       На слова брата девочка игриво хихикнула, чем вызвала новую улыбку на лице Джона, который по обычаю не позволял себе такого. Улыбаться с таких глупостей? Брось, будь серьёзнее.       Из его семьи рядом с ним осталась лишь она. Маленькая светленькая девочка, Лэрри Лонгман, к которой относительно недавно он испытывал полное безразличие и нежелание никак взаимодействовать…

***

11 лет назад…

      Будучи ребёнком, Джон был любимым сыном в семье и получал всё, чего хотел: любовь, ласку, внимание, желанные игрушки — в общем, всё, чего только пожелает. Да и родители вполне могли себе это позволить, так как что мать, что отец — Миранда и Джошуа Лонгман — были весьма хорошего материального положения. Оба тесно были связаны с бизнесом и лингвистикой, в общем, толковые и крайне трудолюбивые люди.       Несмотря на довольно сильную любовь и стремление во всём угодить у родителей, Джон отнюдь не был избалованным ребёнком. Наоборот, он искренне был благодарен родным и желал стать таким, как они: умелым, успешным, ответственным и обеспеченным. Чтобы в жизни у него всегда был кто-то, кого он мог так же любить и одаривать всем, чего он только пожелает.       Правда в своих детских розовых очках мальчик не особо замечал того, что таким образом они пытаются отвлечь ребёнка, дабы он попросту не мешался им. Родители были весьма беспечны и сами себе на уме, стремились ко всему и ничему, а сын для них хоть и был любимым, но всё же не настолько, как думал сам Джон. Бывают такие родители, которые ставят карьеру выше семьи, и так у Лонгманов и происходило. Сами же Миранда и Джошуа видели в друг друге обычных партнёров по бизнесу и занятию любовью.       Жил бы маленький Джон счастливо и спокойно, да вот однажды прогремела на семью Лонгманов новость: через девять месяцев будет пополнение. Примерно через пять месяцев после этой новости Миранда посетила врача на УЗИ, где узнала, что у них будет девочка.       Такого внимания, такого ожидания и нетерпения со стороны родителей Джон не видел никогда, даже в свою сторону. И мать, и отец очень трепетно относились к будущему ребёнку, во всём поддерживали режим и сохранность организма, в то время как уже на порах беременности мальчик был практически заброшен. Праздник за праздником, мероприятие за мероприятием в школе он проводил один, без поддержки семьи.       И тогда в душе маленького Джона начали зарождаться нотки неприязни к будущей сестре, а в голове — мысли о том, что она этого не заслужила. «Это моё! Почему они так её ждут?!» — так он думал. Ведь недавно его любили и лелеяли, как ему казалось, а теперь им важна лишь та, что ещё даже на свет не родилась. Это же несправедливо, верно?       И так, через девять месяцев, рано утром, в «рубашке», что знаменовала ей счастливую жизнь, появилась на свет маленькая и долгожданная Лэрри Лонгман. За день до Дня Рождения старшего брата.       «Это издевательство какое-то!» — думал он, когда отец вернулся из больницы с новостями о сестре.       На следующей день Миранда вернулась домой с крошечным созданием на руках, без подарка на День Рождения своему сыну. Казалось бы, она преподносит ему её, а не что-то ещё.       Сам Джон в этот момент стоял поодаль, в дверях гостиной, со скрещенными руками на груди и хмурым выражением лица.       — Джон, иди, поздоровайся со своей сестрёнкой.       Он не стал перечить матери. Молча подойдя к ней, мальчик вгляделся в выступающее из плотного светло-розового кокона детское безмятежное личико, и почувствовал неприятное покалывание в сердце: до жути и тошноты милая.       Джон коснулся рукой щеки девочки, от чего та с закрытыми глазами немного заёрзала, потираясь аленькой щёчкой о его пальцы, и улыбнулась.       На лице русоволосого проявилась лёгкая улыбка, но выдавала она не его радость, а его насмешку.       «Лучше бы ты не рождалась» — первое, что он подумал о своей новорождённой сестре.

***

7 лет спустя…

      — Джон! Чёрт подери, где тебя носило?       На часах было около часа ночи. Дом Лонгманов давно погряз в темноте и ночном сне, однако лишь на кухне горел свет. В ней сидели Миранда, полусонная, укутанная в халат, и Джон, что только пять минут назад пришёл домой. От него веяло ночным холодным воздухом, немного бензином и даже сигаретами, хотя он доказывал, что не курил. Впрочем, насчёт этого мать ему верила.       — Тебя не было двенадцать часов. Слышишь? Двенадцать! Отец начал бить тревогу у себя в центре, звонил в школу, где о тебе тоже не слышали часов так с двух дня. Мы не знали, что нам делать! Ты головой вообще думаешь, что творишь?       — А что я творю? — сухо, даже устало проговорил Джон. — Ну не было и не было. Чего панику разводить?       — «Чего разводить», говоришь? Как ты думаешь, каково нам, когда наш четырнадцатилетний сын пропал без вести, и до него не дозвониться, не дописаться? Ты же у нас умный, додумался телефон отключить!       Проблема была не в этом. И мать его даже слушать не собиралась.       Джон уже около полугода посещал курсы вождения, на те деньги, которые получал от родителей на поесть в школу. Паренёк голодал, но зато смог накопить и осуществить свою мечту, которую напрочь запрещали ему воплощать родные. Зато Лэрри в её семь лет можно было всё: и к девочкам на ночёвки ходить, и на праздники всякие бегать, и различные дорогущие куклы коллекционировать. Правда, хоть она и радовалась этим дарам, но сама дикого желания не проявляла, как замечал сам Лонгман-младший. Однако его отношение к ней из-за этого не менялось.       А телефон он не выключал. Он просто чудным образом разрядился на холоде. Однако стоило ли это говорить разгневанной матери?       Она устало и отчаянно смотрела на него, пытаясь получить хоть толику реакции, немного вины и стыда. Но на лице Джона не было ничего, а глаза его, серые, даже темнее обычного, были устремлены в окно. Это была не первая его, как она считала, выходка. Впрочем, Джон уже с одиннадцати лет не держал родителей в курсе событий его жизни. О проблемах в школе они узнавали сугубо от родителей других детей или же от классной руководительницы, которая настоятельно рекомендовала заняться Джоном, ибо успеваемость его хоть и хорошая, зато посещаемость плачет по нему. Да и большую часть контрольных он постоянно пропускал.       — Джон, — тяжело вздохнув, вновь заговорила Миранда. — С тех пор, как в нашем доме появилась Лэрри, ты сам не свой. И не отрицай этого, — едва увидев, как Джон стрельнул в неё глазами, она поспешила его пресечь, а затем продолжила: — Ты неуважительно относишься к сестре, как будо бы её не существует. Уж молчу про твоё отношение к нам с отцом. Ты поздравлял его с Днём Рождения? Был ли на общем празднике в его честь?       Джон всё продолжал молчать, опять вернув свой взгляд к окну. Это доводило до пика Миранду.       — Сын, посмотри на меня! — она старалась говорить тихо, но при этом с её уст раздавались хриплые нестабильные вскрики. — Посмотри мне в глаза и скажи мне, что с тобой происходит. Я поверю, я пойму!       Русоволосый повиновался. Он посмотрел прямо в глаза матери, приблизился к ней, наклонился, опираясь руками на колени, и спокойно, крайне холодно проговорил:       — Мамуль, со мной всё в порядке. Просто я рано вырос и потерял родных. Едва в нашей семье появилась Лэрри, вы полностью уделяли внимание ей. Я скорее был забавой, игрушкой для накопления опыта, зато Лэрри — долгожданный ребёнок. Что ж вы со мной аборт не сделали?       На глаза Миранды начали наворачиваться слёзы. Она смотрела на сына, поджав губы и не говоря ни слова. Маленький мальчик, вдруг начавший говорить такие жестокие серьёзные слова… Но правдивые, в своём роде.       — Вы точно так же задаривали меня тем, чем только можно и нельзя, да только вот Лэрри вам в сто крат дороже. Вы ради неё сделаете всё, что угодно, но меня и в грош рядом с ней не ставите. Её вы безмерно любите, защищаете и охраняете, а я уже как семь лет являюсь брошенным мальчиком, который лишь по документам и теоретически, биологически является вашим сыном.       — Хватит, Джон… Что ты такое говоришь?       — Правду, мама. Вот вам моё уважение: я говорю вам правду.       По щекам Миранды одна за другой текли горячие слёзы, но она неотрывно смотрела на сына, на мальчика, в котором в его-то возрасте уже видела мужчину, отдалённого от семьи. Она так хотела его обнять, сказать, что всё не так, но в то же время понимала, что всё, исходящее с уст Джона — это, увы, правда, и от этого ей только ещё больше хотелось отстраниться.       Лицо её окаменело. От мысли, что она и любит сына, и ненавидит, на душе становилось паршиво.       Как можно ненавидеть собственное дитя? Своего первенца? Оказалось, довольно просто. Три года нервотрёпки могут чудесным образом перевернуть весь твой внутренний мир вверх дном.       Как можно ненавидеть собственных родных? Своих родителей, свою сестру? Оказалось, ещё проще. Просто давайте ребёнку сначала всё, а потом резко ничего.       — Считаешь себя умным и самостоятельным?       — Вполне.       — Тогда скажи: есть ли смысл тебе жить с нами, раз так ненавидишь нас и сестру?       Наконец на лице Джона появилась первая эмоция: изумление. Мать заувалированно гнала сына прочь. Что может быть лучше?       Встав в нормальное положение, скрестив руки на груди и горько усмехнувшись, он прикусил губу, а затем сухо ответил:       — Соберу вещи и к утру уйду.       — Куда?       — Найду, куда. Не беспокойся.       Джон развернулся к матери спиной и пошёл в свою комнату. Та, проводив его взглядом, не смогла более сдерживаться и, согнувшись пополам, сжала рот рукой и дала волю слезам. Говорить своему сыну «Уходи» она не хотела, отнюдь не хотела, но боль, негодование и непонимание не дали разуму взять верх над ситуацией.       Как и обещал, русоволосый к началу рассвета уже стоял у выхода из квартиры с полным чемоданом и ещё рюкзаком на плече. Мать, которая с часу ночи не ложилась спать, посмотрела на него опухшими глазами, которые вот-вот могли опять накрыться пеленой слёз.       Джон сам не отрывал от неё своего взгляда. С одной стороны ему хотелось всё высказать, с другой — зачем? Зачем ещё сильнее мучить своих родных, мучить себя в первую очередь, копить эту ненависть и желчь, когда можно просто разойтись и зажить дальше спокойно?       Он достал ключи, подошёл к матери, оставив, правда, между ними метра так три, кинул ей ключи, которые она еле успела поймать, и было развернулся, чтобы вернуться к двери, но в один момент передумал, повернулся к женщине вновь и сказал:       — Всё это время я ходил на курсы вождения. Копил деньги, которые вы мне давали. Не ел целыми днями. Решил, что тебе стоит знать.       Ничего более не сказав, он уверенно зашагал к чемодану с рюкзаком, взял их под руки и преспокойно вышел из квартиры, ни разу больше не обернувшись. Когда дверь захлопнулась, Миранда сжала в руке ключи, которые, как не странно, пахли не только металлом, но и слабым одеколоном сына, которым он начал пользоваться слишком рано.

***

Два месяца назад…

      С тех пор прошло четыре года. Джон пошёл к своему деду по линии матери — Лайонелу Кингу -, который сам много лет не контактировал с дочерью и с её новой семьёй. Ещё до рождения Джона, задолго даже до зарождения семьи Лонгманов, до свадьбы Миранды и Джошуа, между Лайонелом и его дочерью произошёл сильный конфликт. Он был крайне против брака с Лонгманом, так как имел личные счета с отцом Джошуа. Миранда же никоим образом не слушала отца и поступила с ним очень подло, сдав его с некими тайными проколами отцу Джошуа, а тот, в свою очередь, являясь начальником Лайонела, уволил его и обеспечил ему безработицу в сфере переводчиков. Лонгману-старшему это было только в радость. С тех пор для Кинга не существовало дочери и семьи Лонгманов.       Принял, правда, он лишь одного, и им оказался Джон. Во многом русоволосый пошёл в деда, что внешне, что характером. Когда, после ссоры с матерью, Джон пришёл к нему, Лайонел принял его к себе с распростёртыми объятиями. Однако он сразу поставил внука перед фактом, что тот уже не маленький, и вскоре ему придётся самому жить и выживать.       — Уж прости, но я вдоволь занимался воспитанием детей. Да и если посмотреть, даже в свои четырнадцать ты уже давно не ребёнок, — сидя за столом в то раннее утро, говорил внуку Кинг. — Так что учись, молодой, жить самостоятельно. Поживёшь годика два у меня, затем я даю тебе квартиру и место работы в одном бизнес-центре, там работает мой хороший товарищ. И живи, как хочешь. Главное, что ты наконец ушёл оттуда.       И всё произошло именно так, как планировал Лайонел: после шестнадцатилетия Джона, его дед прикупил неплохую квартирку в богатой многоэтажке, через полгода обеспечил ему место работы, а затем отпустил своего внука в свободное плавание. С тех пор Джон и Лайонел взаимодействовали крайне редко. Впрочем, Лонгман был благодарен деду за то, что тот вовремя взял его под своё крыло.       Джону реально стало проще жить: он занялся сугубо своей новоиспечённой карьерой, стал активно участвовать в работе, мероприятиях, покорять вершины. Он был занят этим настолько, что почти не бывал дома, разве что только для сна. Первое время после переезда он ещё посещал школу, но когда дело дошло до работы, он предпочёл перевестись на дистанционное обучение. Это ему также обеспечил дед.       Родители всё пытались дозвониться до сына, хоть как-то с ним связаться, хоть с каждым годом всё меньше и меньше. Но Джон был крайне непреклонен.       Казалось, его жизнь стала сугубо его достоянием и ничто не могло в неё вмешаться, никто не мог отвлечь его от своих дел и самого себя… Но нет, планы иногда рушатся.       Как-то раз Джон решил заехать перед работой в школу, чтобы отдать практическое задание по физике преподавателю в школе. Он был ещё тем скептиком и человеком-настроение, так что с ним Джон в игры не играл. Но в нём он любил одно: его саркастичные замечания.       — Лонгман, работа до тошноты идеальная!       — Спасибо, мистер Уордвел, рад, что вы оценили.       Обговорив ещё пару моментов с учителем, Джон поспешил покинуть здание. Он встретился со взглядами многих, в том числе и уважаемой им Глории Аттвуд, но особого внимания на это не уделил.       Он быстро вышел из школы и направился к машине, как вдруг в него кто-то смачно врезался, чуть не повалив на землю. Сам «некто» упал коленями на землю, выронив все книжки, что нёс с собой.       — Я вижу, тут смотреть на дорогу никого не учили? — процедил Джон, поправив пиджак и обернувшись на того, с кем столкнулся. Перед ним на земле сидела худая, с блондинистыми волосами по плечи, девочка, которая в спешке собирала рассыпавшейся по сторонам учебники.       — Прости, пожалуйста, я просто опаздываю на занятие, — голос незнакомки показался Джону до неприятного знакомым. — Учительница по математике может очень сильно отчитать, а я не особо хочу проблем с ней. Ещё свинью в дальнейшем подложит, и…       В тот момент, когда она говорила, девочка встала на ноги и сама смогла увидеть того, в кого врезалась. На миг она замерла, прищурившись. Сам Джон смотрел на неё, вскинув брови.       — И?       Его хоть и неприятно удивила её простая манера общения и говорливость, но послушать дитя он был не прочь.       -… Прости, но ты мне кое-кого напомнил.       — Если актёра, то прости, но ты ошиблась.       — Нет-нет! Ты, конечно, идеально красив, как различные актёры… Ой, ну то есть… В общем, ты понял. Но всё же, нет. Ты мне напомнил… — сначала она замешкалась, думая, говорить ему или нет, явно боясь показаться дурочкой, но всё же закончила: -… напомнил моего братика.       Брови Джона нахмурились.       — Прости, а сколько тебе лет?       — Одиннадцать.       Глаза Лонгмана расширились. Он уже в принципе понимал, кто перед ним стоит, но убедиться полностью стоило.       — Как тебя зовут? — сухо поинтересовался он.       Девочка удивлённо похлопала глазами, а затем невозмутимо ответила:       — Лэрри. Лэрри Лонгман.       «Чёрт бы его побрал», — пронеслось в голове Джона. — «Вы реально издеваетесь?»       На своё же удивление, Джон осознал, что встал, как вкопанный. Его руки охладели и даже немного вспотели, а сердце застучало быстрее. Вот кого он ожидал увидеть в самую последнюю очередь, так это сестру. Она, видимо, здесь учится, но всё же…       Парень ощущал явное нежелание с ней взаимодействовать, но при этом всё никак не мог оторвать от неё взгляда. Они так давно не виделись: девочка значительно подросла, хоть ей всего и одиннадцать. Блондинистые волосы и веснушки — в мать, бледная кожа и некоторые черты лица — в отца, зато глаза, кристально серые, смотрящие прямо в душу — в деда Лайонела. Прямо как у Джона, хотя у него они темнее.       — Погоди, а ты… Ты, случаем, не Джон?       На вопрос девочки русоволосый промолчал, отведя взгляд. Тем самым он совершил немного опрометчивый поступок и подтвердил догадки сестры.       Та, осознав, что перед ней стоит её пропавший старший брат, засияла от радости и неожиданности:       — Братик! Это ты!       Она было подорвалась к нему, чтобы крепко обнять, но была остановлена рукой Джона.       — Тебе на урок пора.       Не успела Лэрри хоть что-то сказать, Джон сдвинулся с места, спеша к своей машине.       — Стой, братик!       Она побежала за ним. Джон упрямо не оборачивался, пытаясь всем видом показать, что не хочет с ней взаимодействовать, но сестра упрямо пыталась докричаться до него и бежала вслед со всех ног. Он ловко и быстро разблокировал машину и сел внутрь, но даже это не остановило Лэрри.       — Постой, Джон! Давай поговорим, мы ведь так давно…       — Не виделись? Да, соглашусь, это факт. Но, дорогуша, мне не до этого сейчас.       — Почему ты такой холодный? — она всмотрелась ему прямо в глаза. — Мы же брат и сестра. Родные!       — Лэрри, дорогая, я уже давно не твой брат. — сказал небрежно он.       Внезапно девочка замерла. Она медленно отодвинулась от машины, не отрывая взгляда от Джона. Тот посмотрел на неё и вдруг осознал, что сказал лишнего.       — П… Прости… Не хотела тебя тревожить…       Что-то не давало ему покоя. Очень сильно. Вина? Стыд?       — Тогда, рада была увидеться.       Лэрри было развернулась, чтобы уйти, но Джон невольно вышел из машины, а затем открыл заднюю дверцу и громко проговорил:       — Садись.       «И что я делаю?» — пронеслось в его голове.       Девочка непонимающе взглянула на него.       — Или ты сейчас садишься в машину, или мы расходимся.       Лэрри всё же повиновалась брату, сев в машину. Тот, сделав то же самое, завёл автомобиль и выехал с парковки школы.

***

      С тех пор как раз прошло два месяца. Они смогли поговорить, хоть и не сразу и не полноценно. Лэрри узнала, по какой причине её старший брат покинул дом, а Джон в свою очередь узнал о жизни в своем былом доме. Родители после его ухода очень сильно изменились, хотя в отношении к Лэрри это слабо проявилось. Они просто больше стали её контролировать, но девочка, как и сам Джон в детстве, не особо поддавалась им и делала то, что хотела. В отличие от Джона, она являлась в свои одиннадцать лет благородным, душевным и максимально коммуникабельным ребёнком, который хоть и был успешен, но не стремился ко всему, чему только можно. Она довольствовалась тем, что имела, и очень этим дорожила. Как и появившимся в её жизни братом, которого она не видела с семи лет.       Они активно гуляли по паркам аттракционов, кино и музеям, хотя Джон не скрывал своего недовольства и часто пресекал некие капризы сестры. Та в свою очередь не обижалась, а лишь с пониманием относилась к нему и всегда стремилась встречать его после работы. Порой бывало, что девочка приезжала к нему на работу и помогала в некоторых мелочах. Многие коллеги Джона говорили, что это очень мило и ему повезло с сестрой. Первое время русоволосый лишь недовольно фыркал на это, однако с каждым днём на его душе становилось теплее.       У него словно появился стимул жить не только работой. В его сердце наконец была не только червоточина, из-за которой всем было сложно с ним взаимодействовать, а… любовь? Наверное. И то он её не до конца признавал.       Да, он всё оставался тем же самым жадным эгоистом, которому хотелось укрыться в собственном рабочем мире и всё так же добиваться успехов. Но в его серых буднях появилось маленькое солнышко, которое по-маленьку меняло его в лучшую сторону, чего Джон не замечал, и которое давало ему повод чему-то радоваться в этой жизни.       В детстве он мечтал стать таким, как родители: умелым, успешным, ответственным и обеспеченным. Чтобы в жизни у него всегда был кто-то, кого он мог так же любить и одаривать всем, чего он только пожелает. И вот, у него появился человечек, который стал тем, ради кого он может добиваться чего-либо.

***

      Джон Лонгман — яркий представитель глубокой Жадности. Но с появлением в жизни любимого им и любящего его человека, появилась и надежда на его изменение и искупление.